Право Кукловода

***

      Меринас впервые увидел леди Нарну лет с шестнадцать тому. Он был совсем ещё мальчишкой, только-только поступил подмастерьем к великому Гал Верено и впервые покинул столицу. Мама, провожая, причитала и охала, набила ему целую котомку пышных булок, которые он так и не успел прикончить прежде, чем очерствели. Папа же нахмурился и велел не подходить к леди Бейв ближе, чем надо: ведь она ведьма.              «Ведьма-ведьма-ведьма!» — билось в детском черепке всю дорогу по полноводной Кан. То ли тревожно, то ли в предвкушении — когда ты мальчишка, оно ведь и не разберёшь. «Ведьма-ведьма-ведьма!» — проговаривал он про себя, пропуская мимо ушей все хвалы, что мастер Верено отвешивал архитектуре Эмонрива. Ведьма… А на деле — просто угловатая и угрюмая девица с карими пуговками глаз и дрожащими пухлыми губами. Да, обряженная в чёрное и желающая похоронить погибшего брата по равентенскому обычаю. Но разве ж того достаточно, чтобы величаться ведьмой?.. Сплошное разочарование.              Мастер Верено не слишком почитал Праматерей и без проблем согласился вытесать посмертную маску с зеркалами внутри — отличную от тех, что делал обыкновенно. Зато верная Матушкам леди Селма — молодая жена дяди, на попечении которого Нарна находилась, — возмущалась и в истерике то грозилась вызвать из Деугроу жрицу, то жалела, что оба они, Нарна и её почивший брат, не жили во времена Минациса, когда всех миртсопоклонников жгли на кострах.              Селма была старше хорошо если года на три, происходила из мелкого рода, но строила из себя заботливую тётушку: призывала племянницу опомниться, говорила, что это она прогневала Праматерей, решив собрать ополчение из преступников, что только она сама виновна в смерти брата.              Нарна молчала, но щурилась так пронзительно, так глубоко въедалась тёмным взглядом в лощёное лицо, что и сейчас, спустя все эти годы, Меринас был абсолютно уверен: погибни вместе с истеричной Селмой хоть все её дети — всё равно не носила бы траур.              Так кого она оплакивает, раз прибыла ко двору в чёрном? Что она вообще тут делает? У неё есть просьба к королю на день дара жизни, или это какая-то странная игра?              Это из-за её визита голову раскалывает проклятое предчувствие? Наверняка из-за неё… Тьма.              Признаться, сначала он вообще не обратил внимание на слова Эминоры о Нарне. Эминора всегда говорила много и не слишком умела отделять главное от второстепенного. Её губы шевелились, огромные прозрачно-голубые глаза моргали так размеренно, что по ним было впору сверять время. Он слышал голос, но не разбирал слов. Думал о чём-то своём, и не мог ухватить крепко ни единой мысли.              Признаться, он не воспринимал всерьёз слова Эминоры никогда. Просто не видел смысла. Слухами с ним делились многие: без всяких договорённостей и поручений, просто чтобы выслужиться, — оставалось лишь сопоставлять и отбрасывать лишнее. От неё он редко узнавал что-то новое.              Не так важны Меринасу были и её изыскания, связанные с секретом Вайлер. Он прекрасно понимал, что выяснить это — весьма полезно, но едва ли возможно, пока та не прибудет во дворец. Мотивы не распознаешь по старым письмам, тем более, что написавший их верный друг, радеющий за благо короля и государства — всего лишь одна из масок настоящего генерала Фендара. Потому на деле единственная стоящая причина поручить это занятие Эминоре — отвлечь её любопытную и неугомонную натуру от всего, что могло доставить неприятности. Хотя бы пока не доставят Вайлер. А то… как там сама Эми сказала? Любой другой его союзник едва ли окажется кузиной Кукловода.              С Меринасом Вайлер по душам точно не заговорит. Зато с кузиной — хорошей кузиной, кузиной, которая написала «дядюшке» милое письмо, заверив в своём почтении, не дала нарушить его планы нерадивому помощнику и раньше времени убить короля… почему бы и нет? С Эминорой хотелось разговаривать. Она была слишком поверхностной и эмоциональной, чтобы ей не доверять.              С ней даже он чувствовал себя спокойно.              Эминора всё пыталась казаться хитрой и коварной, под стать той же Нарне, но на деле была открытой книгой. Все её чувства, стремления, желания, иногда казалось, что даже мысли, виделись, как на ладони… Праматери, да она ведь до сих пор не замечала, как закатывает глаза через каждые две-три фразы! Это позволяло обмануться, возомнить себя знатоком человеческих душ, вернуть иллюзию контроля. Хрупкую, правда. Меринас прекрасно понимал, что дело не в его проницательности, а в Эми, что только училась носить маски и при всём своём вздорном характере не способна была на настоящую подлость… По крайней мере, пока.              Возможно, и стоило иногда слушать её внимательнее: девушку воспитал господин Роак, она образованна, любопытна и, несмотря на свою поверхностность, совсем неглупа. Меринас никогда об этом не задумывался, но смерть Фендаров и впрямь казалась странной с учётом того, что у Архальда, как прямого потомка, не было никаких конкурентов в борьбе за наследство, а значит и причин избавляться от родственников. Да и заручиться поддержкой знатных родов через брак было здравой идеей, пусть он пока не видел в этом острой необходимости.              Жаль, сейчас гениальные идеи Эминоры лишь отвлекали от того, зачем он позвал её изначально: коль скоро к королю пожаловал последний королевский рыцарь, нужно было проверить слова Эстана Даллара, сказанные между приступами кашля, когда он решал, назначать ли её камеристкой.       Эминора похожа на Силетту.       Он заявил об этом после того, как на устроенной проверке знаний этикета та вздыхала, кривила губы, закатывала глаза, но на все вопросы отвечала идеально и книксен с реверансом выполняла безупречно.              — Похожа не внешне — лупоглазой карлицей она явно уродилась в отца. Скорее манерой: мимикой, жестами, походкой. Если не приглядываться — легко спутать.              — Вы, наверное, любили сестёр.              — Любить этих высокомерных… кхм… дам только за то, что той же крови? Нет уж, Ваше Величество! Поверьте — не заслужили. Я рад, что они сгинули во Тьме до того, как мои девочки появились на свет! — сказал Даллар тогда и разразился громким каркающим смехом.              Но как бы лорд ни относился к почившим сёстрам, а было бы чудесно, будь Эминора и впрямь похожа на Силетту — и Вайлер, и генерала Фендара это хоть чуть-чуть, а сделает благодушней.              Меринас сильнее откинулся в кресле. Смежил веки, прислушался к неясной головной боли и несколько раз глубоко вздохнул в новой попытке уловить причину дурного предчувствия. Не вышло.              Тогда он открыл глаза и уставился на висящую на противоположной стене картину. В попорченной временем золочёной раме застыл кусочек ближней к столице деревеньки: милые в своей простоте домики, ровные заборчики из колышков, маленькие грядки, засаженные, почему-то, подсолнухом, аккуратные, словно подстриженные, редкие деревья. Культурно и прилизано. До раздражения. Абсолютно всё фальшиво.              В такие моменты хотелось верить в существование равентенского Преданного Бога с его посмертием, знать наверняка, что Файсул не исчез во Тьме, а мучается за то, на какие мучения обрёк Меринаса. Мучается за то, что запер со зверями в золотой клетке. За то, что отяготил ответственностью, которая не по плечу. За то, что отравил королевской кровью. За то, что, умерев, оставил в должниках.              Не будь этого долга, Меринас просто сбежал бы подальше. Люди, жаждущие власти — безумцы.              В дверь в очередной раз постучали. Сбросив наваждение, он сел прямо и принял скучающий вид. Приказал войти. Дверь открылась, но подходить посетитель не спешил: сделал шаг в проём, обозначив массивную фигуру, застыл и как-то рассеянно покосился через плечо.              Значит, и впрямь похожа. Хоть одна приятная новость.              Меринас кашлянул. Посетитель, спохватившись, сделал ещё один чёткий широкий шаг, а затем — простой, совершенно символический поклон.              — Сир Лайнел Харнет к вашим услугам, — представился он хриплым, будто больным, голосом. — Прибыл как сопровождающий леди Дореи Гариет. Если не собираетесь её слушать, прошу сказать сразу — путь в Фалику долгий, нужно успеть до темноты.              Сир Лайнел встал прямо и сложил руки за спиной, наконец позволяя хорошенько рассмотреть себя. Был он не слишком высокого роста, коренастый и довольно невзрачный: квадратная челюсть с небольшим заросшим подбородком прочно обосновалась на жилистой толстой шее, тёмно-русые с заметной проседью и неровной чёлкой волосы почти закрывали маленькие уши, сломанный в нескольких местах некрупный нос нечем больше не выделялся на лице, а далеко посаженные непонятного цвета глаза глядели из-под лохматых бровей спокойно и уверенно. Под не лучшего качества кольчугой легко угадывались широкие плечи, мощная грудь и выпирающий живот, какой часто появлялся у мужчин годам к пятидесяти.              Будь Меринасу снова двенадцать, он бы разочаровался, узнав, что именно так выглядит последний посвящённый рыцарь Олдленса. Но Меринас был взрослым и уже устал разочаровываться.              — Набиваете себе цену? Грозитесь уехать, несмотря на приказ?              — Не грожусь и не набиваю. Но если вы откажете миледи, не вижу смысла оставаться.              — Перед вами король.              — Не могу не заметить.              — Вы дали клятву, и я могу наказать вас за отказ.              — Вам я клятвы не давал, моя совесть чиста. Но вы в своём праве. Если нужно — наказывайте. Не скажу, что моя жизнь хоть кому-то дорога.              Меринас не знал, как реагировать на такую бескомпромиссную честность. Он много слышал об этом человеке: принципиальном, верном и хладнокровном — настоящем рыцаре, как из старых книжек, настоящем друге покойного короля — а потому даже не надеялся заслужить его верность. Только расспросить и взять клятву, что содержание разговора никто не узнает. Уж на это рассчитывать было можно — такие дают клятву загодя, а, дав, уже не нарушают.              Неловкое молчание затянулось. Меринас указал на стоящее чуть поодаль, боком к королевскому, кресло, но сир Лайнел вежливо кивнул и остался стоять на месте, ещё раз показывая, что не задержится дольше положенного.              — Говорят, вас два месяца продержали в остроге за разбой…              — Говорят, вы идиот, распутник и отцеубийца.              — Вы в это верите?              Лайнел устремил взгляд в пустоту, качнулся на пятках, беззвучно зашевелил губами, словно подбирая слова. Вздохнул.              — На идиота не похожи. Об отцеубийстве не мне судить. Ясно, что вы оплакивали его смерть.              — Откуда же?              Сир Лайнел сделал вид, что едкости не заметил:              — Письмо, что пришло перед смертью Файсула, составил он, но написали вы. Когда получил приглашение на встречу — узнал почерк. Сидели у постели умирающего? Как-то не похоже на поведение хладнокровного убийцы.              — Значит, я не идиот и лишь наполовину отцеубийца… Если слухи верны, — подытожил Меринас и сложил пальцы у подбородка. — А что насчёт вас? Что же вам ввинили как разбой?              Лайнел позволил себе усмехнуться, но усмешка та получилась горькой и совсем бледной.              — Мешал варварам жечь деревню и по ходу дела сломал нос некоему командующему Имо.              Меринас нахмурился, впиваясь в стоящего напротив человека подозрительным взглядом, но лжи так и не почувствовал. Лайнел говорил правду или искренне верил в это.              — Какую деревню? Деревню Гариетов, Фалику? Равентенцы туда даже не доходили.       Лайнел почесал бороду, отвёл глаза и зачем-то снова поклонился: торопливо и неловко.              — Это было в месяц Власти Аилэ. Леди Дорея всё расскажет. Пожалуйста, обещайте выслушать на общем собрании.              Но Меринас не спешил соглашаться. Слушать леди Гариет — последнее, чего ему хотелось, раз её привело дело подобного толка.              Сир Лайнел точно не врал, значит, завтра его госпожа доложит всему двору, как «гости» короля бесчинствуют. Бесчинствуют не против преступников, не против мятежников, что, по мнению того же советника Кинна, считается допустимым, ведь покусившиеся на священную власть достойны самого жестокого наказания. Нет. Бесчинствуют против мирных крестьян, что остались без лорда. А король бездействует целых… Праматери. Это же было два с половиной месяца назад, сразу же, как прибыли равентенские войска.              Она выйдет, расскажет, и… что ответить? Что это было по его приказу? Тогда точно не видать ему верности ни знати, ни простого народа. Даже когда равентенцы уйдут наконец — подобной жестокости ему не забудут. Да и Церок прекрасно знает, что приказа не было, ложь его насторожит. Снова сыграть в дурака: вышло, мол, недоразумение, нисы во всём разберутся? Церока это устроит. Но опять не устроит сира Лайнела. Да и леди Нарну, чьих родственников недавно казнили равентенцы.              Тьма! Вместо того, чтоб готовить спектакль перед двором, лучше бы леди Дора просто попросила аудиенции! Может, пригласить?              — Не будет ли вашей леди удобнее озвучить свою просьбу лично?              — Нет.              Ну, попытаться всяко стоило.              Меринас, глядя куда-то сквозь фальшивый пейзаж на картине напротив, сделал глубокий вдох.              Как ни крути, придётся делать выбор. Значит, предчувствие об этом голосит: что больше не получится отсиживаться, что ему больше не простят молчания?              В виски болезненно ударило: то ли утвердительно, то ли отрицательно.              Тьма с ним.              Меринас снова обратил внимание на посетителя.              — Буду рад видеть леди Дору завтра в тронной зале.       — Раз так, я к вашим услугам.              Лайнел вновь поклонился — на этот раз действительно уважительно.              Он ощутимо расслабился: морщины на непримечательном лице стали тоньше, напряжённые плечи опали, взгляд оживился, и, когда Меринас вновь указал на стоящее поодаль кресло, тот даже прошёл вглубь комнаты и наконец сел, уперев локти в бедра.              — Пока мне нужна от вас лишь информация…              — Пока?              Меринас лениво пожал плечами.              Раз уж последний рыцарь не имеет против него предубеждений, будет глупо не попытаться оставить его при дворе. Ту же гвардию попросить возглавить. Когда-то её составляли рыцари, а сейчас — избалованные дети торгашей, для которых статус дороже чести. Которые и глазом не моргнули, пока чужаки резали на площади их народ.              Меринас мотнул головой, отгоняя видение прошлого.              — Не цепляйтесь к словам. Я пригласил вас для разговора. Разговора, который должен остаться между нами.              Лайнел вдумчиво кивнул и, не поднимаясь с места, выставил перед собой заточённый в ножны меч. Меринас упёрся взглядом в резную рукоять.              — Клянусь клинком, дарованным мне господином моим Его Величеством Файсуласом II, что сказанное сегодня не покинет стен этой комнаты… — произнёс сир Лайнел, после чего отточенным движением вернул меч на прежнее место и упокоил расслабленные руки на коленях. — Так что вас интересует, Ваше Величество?              — Архальд Фендар.              Сир Лайнел мигом изменился в лице.       

***

      Приспринг. 1-е Власти Бейтэ, второго месяца осени.              Меринас проспал.              Уснул прямо за столом, чудом не перепачкавшись в чернилах, и его пажи, кудрявые мальчишки лет восьми, всё никак не могли разбудить да и то — справились в итоге лишь с помощью двух подоспевших Киннов, портного, ювелира и ещё одного мастера по туалету.              Шея из-за неудобной позы болела. Веки его были чересчур тяжёлыми, а сознание, не до конца вынырнувшее из сна, никак не могло разобраться: наяву ли причитают и носятся по его покоям, впуская лишний свет, все эти смазанные люди?              Ясность внёс лишь пролитый на колени горячий шоколад. Но вместе с ясностью пришла и приглушённая головная боль, что всегда сопровождала пока не сбывшееся предчувствие. Прекрасное начало дня, правда?              Меринасу абсолютно точно не нравилось быть королём. Он чувствовал себя так, будто бросал камешки в лужу, в надежде вызвать шторм в Алом море.              Ему десятками приходили прошения и донесения, и всё одно: не те, что были нужны. Некоторые лорды не отвечали ему месяцами, а их родственники и вассалы при дворе лишь разводили руками.              Совет, собираемый каждый день, не оправдывал своего существования. Пусть эти «лорды» теперь, когда при дворе появились другие люди, немного ожили, а многие даже протрезвели, толку от них больше не стало. Им давалось не так много поручений, но и те не выполнялись как следует.              Пухлый и румяный лорд Улейс, будучи казначеем, так и не разобрался с введёнными прямыми налогами. Горбатый и чрезмерно спокойный Уипет не мог сказать сколько людей и где собрано Фендаром, простоватый лорд Плейт — не имел даже идей, как пресечь кражу зерна, а нелюдимый лорд Чейс так и не соблаговолил выйти из дворца и осмотреть городские стены. Каждый, оправдываясь, указывал на другого пальцем: не составил смету, не выделил охрану, и вообще, почему работает меньше, чем остальные?              Иногда советнику Кинну удавалось призвать их к порядку. Если и не ему, так одному из его средних сыновей, что всюду сопровождал отца, — смурному, плешивому, усатенькому и тощему, как жердь. Но вчера эти миртсовы дети совсем не желали угомониться. Голова от них и так всегда трещала, а уж когда находило проклятое предчувствие — терпеть становилось невыносимо. Потому Меринас осёк их сам и приказал Киннам позвать ниса Дайнара.              Это, конечно, могло создать проблемы в будущем, но если уж решил использовать Фендара против равентенцев, то и использовать равентенцев против Фендара сами богини велели.              Молчание повисло уже на этапе приказа, а уж когда в неоправданно просторном и роскошном зале для совещаний зажглись жёлтым огнём звериные очи — лорды и вовсе впали в боязливый ступор.              Нис Дайнар встал так, чтобы все точно видели — уверенно, прямо, своей облачённой в чёрный доспех массивной фигурой отбрасывая на узкий стол и собравшихся за ним такую же чёрную тень. Некоторые уставились на короля почти с укором. Зачем, мол, он тут нужен?              Самого равентенца, судя по всему, ситуация крайне забавляла — губ не покидала снисходительная усмешка.              — Вы служите Мылту, лорды? — громом раскатился по залу его бас. Те переглянулись, не без толики подозрения. — Служите. Пока споры, брёх — он будет готов. Придот с войском — тих, сыт, чрез бреши в стенах. Солдаты сожгут ваши дома и лавки, сберут золото, возъмут жён, дочерей… И вас. Не готовы же — будете ждать с голым задом. Вот и готовтесь. Не хотите к бытве — так к встрече гостей, — он несколько раз очень многозначительно ударил ладонью по бедру, заставляя бряцать защитные пластины, после чего отрезал: — Dalglom-tay.              Лорды, что по большей части не знали рависа, обменялись непонимающими шепотками.              — Месяц на что, нис? — аккуратно переспросил Улейс.              — Подготовиться. Десять дней бездействия — порка в тронный зал. Двадцать — перед дворцом. Тридцать — кол.              — Какой кол?              Нис Дайнар впервые задумался.              — Осина, наверно.              Переговоры стали громче и оживлённей. Лорды снова с надеждой косились на короля, но Меринас лишь пожал плечами: сами, мол, довели до такого.              — Его Величество Файсулас отменил смертную… — начал было лорд Плейт с несвойственным ему гонором, но был прерван ударом бронированной ладони по столу. Плейт дёрнулся так, будто ударили его самого.              — Файсул сдох, — заявил Дайнар. Указал на Меринаса: — Он ваш корол. Доступно? Делайте. Месяц пошёл. — Он стал загибать пальцы: — Unc… Tunc… Fec…              Заскрипели стулья. Лорды шумно повскакивали с мест и двинулись к выходу, недовольно косясь через плечо.              Уже через мгновенье зал опустел. Нис Дайнар неодобрительно осмотрел оставленные бумаги. Тряхнул черноволосой головой.              — Это решит только одну проблему, — предупредил он на равентенском. Эхо превращало и без того непривычные слова в совсем зловещие. — Но они не управленцы — работать всё равно будут плохо. Нужно либо поменять всех, либо назначить толкового председателя. Верного лорда, который точно не встанет за Презренного, из этих ваших… — поморщился, вспоминая. — Пырво-родных. Чтобы авторитет был. Эти ведь все мелочь, да?              Меринас кивнул.              Дайнар был опытным политиком и всегда давал хорошие советы. Жаль только, что совсем не заслуживал доверия.              — Менять председателя нельзя, нис. Со времён первых королей совет возглавляли Кинны. Это традиция.              — Кинн даже не помнит их по именам. Утром он назвал меня Вларом. А Влар был советником гераниса сорок лет назад.              Меринас кивнул снова, давая понять, что благодарен и всё примет к сведению.              Будто и без того было мало проблем.              Отужинав в излишне многочисленной и шумной компании придворных, Меринас решил обдумать разговор с леди Дорой. По старой привычке подготовил для этого бумагу с чернилами — письменно речь всяко составлялась легче.              Один лист ушёл на то, что может сказать сама леди Дора. Второй — каких действий от него может потребовать. На третьем он набросал четыре варианта ответа… Три с половиной, точнее: четвёртый оказался не дописан, а что в нём предполагалось, теперь было не вспомнить. Благо, хоть то, что он придумал для беседы с леди Нарной, не забылось.              Его побрили. Ему завили волосы. Натянули бриджи и узкие, будто чулки, сапоги из тонкой мягкой кожи. Затем поверх камизы один за другим водрузили слои роскошного наряда — длинный приталенный парчовый камзол с сотней, по ощущениям, пуговиц, составленный из чеканных звеньев пояс с мелкими топазами, бархатную мантию с вышитыми золотой нитью и бисером розами.              В конце осторожно, будто оно могло рассыпаться от грубого прикосновения, ювелир достал из коробки и передал младшему Кинну оплечье, густо инкрустированное рубинами, изумрудами и бриллиантами.              Драгоценные камни легли на ключицы удушающей тяжестью, с недосыпа и непривычки заставив пошатнуться. Меринас инстинктивно положил на них ладонь и поморщился. Портной принялся чётко и споро прилаживать оплечье к остальному наряду.              Ювелир же, чрезвычайно резкий и подвижный для своего преклонного возраста прилизанный мужчина, принялся взахлёб рассказывать об украшении, видно решив, что король то ощупывает.              — Там королевский герб, Ваше Величество! Этот орнамент создали для Минациса ко дню его второй коронации, потом переделали для Хайдина III в честь его победы в гражданской войне. В последний раз его должен был надеть дед Вашего Величества Виндераль, чтобы отпраздновать победу в войне со Снежными… — ювелир запнулся.              — …но потом позорно умер. Забавно, благодарю за урок истории.              Портной закончил свою работу и, отступив, склонился в низком поклоне. Казалось, за это время оплечье потяжелело на четверть.              Но оно и ясно. Минацис и Хайдин были великими воинами, тренированными бойцами, а он разве что палкой в детстве размахивал, представляя, что это меч.              Пажи, повинуясь жесту старого Кинна, придвинули ближе и развернули большое зеркало в громоздкой витой оправе.              — Всё как вы хотели, вы всем довольны, Ваше Величество? — заискивающе поинтересовался лорд Кинн, заглядывая через плечо.              Меринас вгляделся в отражение. Прищурил один глаз. Открыл. Прищурил второй.              Доволен он точно не был. Фигуру по ту сторону зеркальной глади он не воспринимал как себя. Не воспринимал даже как человека, скорее, как произведение искусства, картину, наподобие той, что висела в читальне. Фальшивку, которой должно вызывать не раздражение, а восхищение. Но сейчас образ не сходился, не впечатлял. К безупречному наряду не подходило бледное и уставшее лицо.              Меринас обернулся к советнику Кинну, но тот уже понимающе кивнул и трижды громко хлопнул в ладоши. Явился новый помощник — тоненький, длинноволосый, лет двадцати. Парень приблизился, торопясь и оттого путаясь в свободных, явно непривычных блёкло-лиловых одеждах, мельком, стыдливо глянул на короля и рухнул у его ног в поклоне.              Меринас отшатнулся.              — Похвальное почтение! — сказал и брезгливо, двумя пальцами, похлопал юношу по плечу, желая прекратить фарс.              Лорд Кинн помог тому подняться, сам, по всему, едва не надорвавшись — придворные дёрнулись, готовые, в случае чего, подхватить.              — Это Седрик, мой внук… Правнук, точнее! Очень талантливый юноша! Вы же, конечно, помните росписи в холле моего городского дома? Его работа! Очень, очень талантливый!              Меринас покосился на коробку, что Седрик бережно прижимал к груди. Захотелось скривиться, но он лишь махнул рукой.              — Мне всё равно. Толку, что он пишет фрески, если пришёл красить лицо?              Старый Кинн запричитал, что Его Величество прав, принялся подгонять родственника жестами, а парень просто промолчал, будто не услышал или совсем не был тронут.              Работу он выполнил скоро и точно: прикосновения кистей почти не ощущались. Закончив, отступил к прочим праздно ожидающим.              Меринас снова обернулся к зеркалу. Почти незаметны стали синяки. В рамке тёмных линий выделились глаза. Чётче обозначились скулы и брови, придавая чертам мужественности, но без перебора, чтобы не сделать их грубыми. Теперь всё было правильно, безукоризненно.              На чужом фарфоровом лице напротив расцвела ненастоящая улыбка.              — Лорд Кинн!              Старик по-птичьи встрепенулся. Достал из резного ларца последнюю деталь наряда, что смотрелась чужеродно в его по-стариковски трухлявых пальцах, и водрузил на склонённую голову. Камни на короне сверкнули, заставляя прищурится. Присутствующие придворные восхищённо заахали и пожелали королю долгой жизни.              Пора!              Будто в насмешку, напомнило о себе головной болью предчувствие, но Меринас лишь улыбнулся ещё шире, поворачиваясь к собравшимся.              — Всё замечательно!.. Ну, идёмте? Не дело заставлять подданных ждать! Правда ведь, почтенные лорды?              С ним, конечно, никто не поспорил.              Пажи подхватили полы мантии, подарив хоть какую-то подвижность. Гвардейцы распахнули двери. Большая часть придворных откланялась и удалилась по мелким своим делам. Сопровождать короля, как и предписано, остались только Кинны да пара гвардейцев.              Меринас недовольно обвёл взглядом ставшие незнакомыми дворцовые своды.              Ему абсолютно точно не нравились приёмы.              Гомон высокородных гостей, заполонивших тронный зал, растекался по коридорам Гранитного дворца, смывая обычную для них уютную тишину. Он не слышал толком своих шагов. Он чувствовал себя в ловушке, когда зажигали все свечи. Свет обнажал всю красоту и уродство древних каменных стен, не оставляя места фантазии, как бы говоря: от чужих глаз ничего не спрятать. Следи за каждым словом, за каждым жестом, за каждой гримасой — предательское пламя не простит ошибки.              Неуютно и душно.              Долгий день меж тем только начинался. После завтрака и облачения надлежало выйти к народу, прошествовать в тронный зал, принять от всех дары и выслушать просьбы, если те имеются, а потом бессмысленно и беспощадно пировать.              В общении с людьми хоть толк имелся, что бы там ни думал лорд Кинн.              Двери балкона, выходящего на площадь, протестующе заныли. Дорогое дерево давным-давно рассохлось, проржавевший замок пару дней назад так и вовсе пришлось сбивать молотом — никто не открывал его лет этак семьдесят. И, по мнению, Кинна, лучше бы не открывали и сейчас. Когда Меринас заявил, что было бы гораздо проще, пройди коронация здесь, тот заявил, что гораздо проще было бы не выходить к простолюдинам вовсе. Никогда. Не их, мол, это дело, что во дворце происходит.              Покосившись на короля с немым вопросом — не передумал ли? — старый Кинн первым шагнул в проем, сопровождаемый парой гвардейцев. Недовольно сморщился — солнце, даром что осеннее, оказалось ещё безжалостнее, чем дворцовые свечи, а люди внизу не шумели даже, а будто просто орали.              Он прошаркал ближе к балюстраде. Раскинул руки, что из-за длинного свободного кроя одежд напомнило больше взмах крыльев.              Крики поутихли.              — Добрые горожане! Славные олдиты! Сегодня в честь своего дня дара жизни Его Величество Меринас Первый, кровь от божественной крови, пожелали к вам обратиться!              Лорд Кинн отошёл, и Меринас поспешил занять его место.              Под сапогами шуршало и скрипело. Мозаика, некогда изображавшая королевскую розу, от времени раскрошилась, посерела и поросла мхом — кто-то из пажей ойкнул, споткнувшись. Солнце не только слепило, но и опаляло на контрасте с вечной дворцовой прохладой, делая роскошный многослойный наряд ещё неудобнее.              Меринас окинул толпу взглядом.              Людей было меньше, чем в день коронации, и вели они себя вполне пристойно: переговаривались, но слушали, тянули шеи, козырьком прикладывали ко лбу ладони и щурились, силясь получше разглядеть фигуры на балконе. Разве что, пальцами показывали на короля, но это явно не со зла — угрозы в этот раз совсем не чувствовалось. Суровые лица горожан выражали по большей части любопытство, нетерпение, удивление или даже восхищение, особо заметное у детей.              Меринас улыбнулся.              Лорд Кинн неправ. Король не должен вечно прятаться, не должен быть постыдной тайной, скорее и впрямь божеством, снизошедшим до людей. Ярким, сверкающим, безупречным… Как геранис для равентенцев.              — Друзья! Разделите со мною радость! Поешьте и выпейте за моё здоровье!              Повинуясь приказу, из дворца на площадь вышли слуги с тележками, гружёнными хлебом и бочками сидра.              Молодая и особо нетерпеливая часть толпы вновь подала голос и рванула было к ним, чтоб уж точно не остаться с пустыми руками, но опасливо отступила: за каждой тележкой шло по вариру в полном доспехе.              — Да здравствует король! — проорали слуги, когда выстроились в определённом равентенцами порядке.              — Да здравствует король! — откликнулся народ вразнобой.              Меринас улыбнулся им ещё раз напоследок, помахал рукой и вернулся в благодатную прохладу. О возможной толчее и драках он не волновался — что-что, а навести порядок равентенцы умели.              Неожиданная боль заставила скривиться.              — Лорд Кинн, не знаете, есть ли какое действенное средство от болей? Когда предчувствие находит? — спросил наконец то, что давно хотелось.              Кинн, даром что жаловался на память, с ответом нашёлся мгновенно:              — Отчего же, отчего же, Ваше Величество, знаю. Есть целых два: отречься или умереть.              Его сын, что до того тихо ступал поодаль, кажется, хохотнул, и старый лорд, всласть побрюзжав, отослал его прочь. Оно и правильно: Меринасу слова советника смешными не показались. Скорее уж совсем безнадёжными.              С третьего этажа на первый они спускались полчаса точно. Король вышагивал мягко и мелко, боясь запутаться в длинных полах мантии. Пажи семенили следом. Советник Кинн кряхтел сбоку. Былые короли косились на эту процессию из громоздких золочёных рам с интересом и неодобрением.              — Его Величество Меринас Первый! — объявил наконец глашатай.              Тронный зал затих на мгновение, чтобы уже в следующий миг наполнится шелестом одежд. Знать и уважаемые горожане склонились в глубоких поклонах и реверансах, ожидая пока король нарочито лёгкой походкой и с неугасающей улыбкой прошествует к престолу.              Он встал лицом к подданным. Мальчишки-пажи старательно расправили подол мантии и отступили в тень. По обе стороны встали гвардейцы. Из-под ближайшего свода бесшумно вынырнул нис Дайнар, не изменяющий своему ядовито-чёрному с алым доспеху, и притопал нис Церок, сегодня увешанный, помимо обычного своего кулона, что полагался по вере, ещё и десятком разных колец. Оба заняли место слева. Справа, рядом с тонкоусым писарем, замер лорд Кинн и дребезжащим голосом провозгласил:              — Его Величество Меринас Первый, король Олдленса, кровь от божественной крови, приветствует вас!              Король сел. Гости разогнулись и вереницей потянулись к трону.              Сначала — крестьяне и горожане из бедных. Наверняка заранее выбранные — слишком уж чистые не в пример тем, на площади. Несли они урожай, достойный Ярмарки Плодов, и всякую ремесленную мелочь. Один, например, вручил целый сундук с подковами: как сам сказал — на лошадей для всей гвардии. Большинство в ответ ни о чём не просили, либо просили мелочь — благословение или что-то другое на удачу — только подтверждая мысль об отборе. Разве что, какой-то аккуратный беловласый старичок, настоящий милый дедушка, пожаловался на сгинувшего осла. Осла, конечно, постановили выдать, что писарь тут же пометил в своей книге.              После пошли купцы и зажиточные горожане. Просили они о снижении пошлин, предлагали услуги и дарили певчих птиц, отрезы тканей и всякие диковинки, в основном, из Равентена: прыгающую и квакающую лягушку из чистого золота, железную руку с двигающимися пальцами, которую принесли в дар «с надеждой на отсутствие в оной необходимости», коробку для запекания хлеба. Но больше всего Меринасу понравился ларчик, что играл музыку, если покрутить ручку.              Смотр диковинок привлёк много зрителей, что охали, ахали и интересовались, как и отчего та или иная работает. Здесь уж во всей красе показал себя нис Церок. Он объяснял всё на простых примерах, легко и ясно, с улыбкой и незлыми шутками, вёл себя галантно и тактично, не забывая, правда, то и дело поминать своего Преданного Бога. Какая-то дама даже назвала равентенского посла «обезоруживающе милым», явно польстив его самолюбию, а один из столичных мастеров воодушевленно заявил, будто всё понял и попробует создать такое сам, на что нис Дайнар очень скептически хмыкнул.              Затем пришла пора знати, по большей части придворной. Эти, в основном, одаривали безвозмездно: дорогими винами, украшениями, клинками, произведениями искусства и клинками, что выглядели, как произведение искусства. Прибывший из дальнего предела пожилой лорд Харнет отличился своей щедростью и пригнал полсотни ездовых лошадей, но при этом и словом не перемолвился с сиром Лайнелом. Будто и не сын тот ему.              Придворные девушки почти все дарили собственноручно вышитые платки. Так поступила и маленькая леди Джунна.              К королю она подошла в сопровождении Эминоры — явно готовая соревноваться с ним по части неудобства наряда. Зелёный бархат, мех, шёлк, газ, драгоценные камни в зоне утянутого вусмерть на и без того тонкой фигурке корсажа, тёмные волосы заплетены так туго, что сделали неподвижным лоб… Будь Меринас на её месте — точно бы задохнулся. Но, видно, поддержание статуса дочери «чёрной леди Самоцветных башен» и «первого среди первородных лордов» стоило риска.              Это очаровательное дитя сделало реверанс ещё где-то раза три, восхищённо похлопало зелёными глазищами, дрожащими руками протянуло платок с вышитой розой королю, забыв, что полагается передавать всё лорду Кинну, и в конце концов пролепетало, что очень хотела бы, чтоб Его Величество после её смерти вырезал погребальную маску.              — Думаете, я умею, миледи?              Джунна потупила взор и поджала губки.              — Я знаю, что умеете. Матушка говорила, вы когда-то учились у лучшего мастера в королевстве.              — Когда-то… Право, миледи, странно на день дара жизни думать о смерти. Это портит всё веселье.              Джунна покосилась куда-то через плечо. Проследив за её взглядом, Меринас увидел наконец леди Нарну в траурном наряде, сегодня густо и несколько беспорядочно усыпанном то ли рубинами, то ли более простыми алыми камнями. Она стояла в стороне от других с двумя угрюмыми слугами и большим сундуком, будто затаившись, и посеревшая, усохшая, с потухшим взглядом провалившихся в глазницы глаз выглядела не лучшим образом — будто сама рассталась с жизнью, но, верная заветам чужеземного бога, вернулась назад.              Леди Нарна, приметив его внимание, вскинула голову и уважительно кивнула.              Вновь всколыхнулось предчувствие: будто Меринас сам не понял, что она ведёт себя подозрительно — отпускает дочь на поклон одну, хотя пришла с дарами, пропускает вперёд большую часть двора…              — Тогда котёнка.              — М?              — Котёнка, — повторила Джунна смущённо. — Белого.              — О! Это мы вам найдём, не беспокойтесь!              Писарь, повинуясь жесту, сделал очередную пометку. Джунна просияла и уступила место Эминоре, одетой ещё проще, чем обыкновенно.              Та присела в реверансе. Выпрямившись, осмотрела короля. Прищурилась. Подняла брови. Губы её раскрылись было, но волевым усилием оказались сжаты и теперь то и дело подрагивали.              — Вы сегодня… прекрасно выглядите, — губы её дёрнулись снова.              Она видела лицо Меринаса каждый день с расстояния нескольких шагов, и что сегодня то выглядело иначе, отчего-то её невероятно смешило.              Возведя глаза к высокому потолку и выдохнув, Эминора передала лорду Кинну очередной вышитый платок. Кинн зыркнул на неё неодобрительно, но промолчал и развернул перед королём, чтобы тот рассмотрел вышивку.              Роз Эминора вышивать не захотела и изобразила в углу кружевного полотна совершенно непримечательный жёлудь, который самозабвенно клевала какая-то птичка.              Меринас ждал в надежде на объяснения.              — Это жёлудь. Он принесёт Вашему Величеству здоровье и долголетие.              — А птица?              Эминора пожала плечами, что равно могло означать и «я не знаю, какая это птица» и «вы и без меня поняли, зачем она тут».              Подарком он всяко остался доволен — Эминора Тадор была забавной.              Но довольство быстро таяло перед неизбежностью разговора о зверствах: подле трона замерла в реверансе дородная, скромно одетая дама преклонных лет — леди Дорея Гариет.              Её волосы цвета льна были зачёсаны до блеска, а взгляд светлых глаз казался потерянным, практически испуганным и метался между королём, сиром Лайнелом и невзрачной пышной девицей лет двенадцати-тринадцати, по всему, дочерью.              Видя нерешительность матери, та вышла вперёд:              — Лорд Руфус, леди Дорея и Теона выражают Вашему Величеству своё почтение и желают долгих лет жизни. Вы осветили Олдленс, подобно рассвету, и дали всем надежду на лучшее будущее…              Девушка протянула корзину, полную шершавых цветов с колючками и серебристыми листьями, что больше напоминали сорняки.              Послышались смешки.              Лорд Кинн поставил корзину на видное место и громко шикнул на придворных:              — Это эдельвейс. Это очень, очень редкий и достойный дар — символ уважения и преданности, прошу заметить!              Преданности? Забавно!              — Я очень рад, леди Дорея Гариет. Ваш муж, лорд Бор Гариет, тоже выражает мне своё почтение и желает долгих лет? — спросил Меринас с улыбкой.              Леди Дора неловко приблизилась.              — Я и мои дети верны вам.              Придворные зашептались. И правильно.              Пусть помнят, кто перед ними. Пусть не спешат сочувствовать.              — А! Понимаю, что у вас на уме! Не стесняйтесь, миледи, просите! Уверен, все разделяют ваши материнские чувства, если вы станете просить о помиловании для старших сыновей, что ушли с отцом-мятежником. Если такова будет воля верных мне лордов — я дарую его.              Дора оглянулась рассеяно, но, как Меринас и рассчитывал, не нашла в чужих лицах понимания.              Тогда она потопталась на месте, ещё раз взглянула на своих сопровождающих, набираясь духу, и затараторила:              — Я пришла искать королевской справедливости! Пятнадцатого Власти Аилэ в Фалику пришли равентенцы…              — Зачем же вы… — начал было нис Церок, но замолк, не договорив.              Леди Дора, покосившись на него с опаской, продолжила:              — Пятнадцатого Власти Аилэ, ночью, когда все уже отошли ко сну, загорелись дома на юге деревни. Люди наши дружные, да и огонь — вещь страшная, проворонишь — на другие перекинется. Побежали к реке, кто в чём был, чтобы тушить, да уж нет — всё пылает. Кто до того не выбежал — уж и не успел, угорел. А успел — так эти, равентенские поджигатели с каким-то Имо во главе, прирезали. Они ж, звери, и счёт вели — кто больше прирежет. Коль уж поймали, никого ни щадили — ни детей, ни стариков. Женщин, разве что. Да и их лишь потому, что для другого годились… На второй день, когда всё прогорело — из всей деревни только семь домишков осталось, да и то — разграбленных, а из шести сотен душ — едва ли шесть десятков. Даже старосту с семьёй убили.              — А равентенцев сколько убили? — поинтересовался Меринас.              — Ну… Ни единого, Ваше Величество. Бор забрал с собой крепких мужчин. Остались только старики, женщины и дети. Разве могли они?              Дора развела руками.              — Значит, до пожара не шестьсот было, а меньше…              — Вру по-вашему?              — Нет! Конечно не врёте! Это бы я почувствовал. Да и чтобы врать, нужно для начала знать правду. Сложно врать, пересказывая с чужих слов… Или вы это своими глазами видели? Все эти ужасающие зверства? Вы были со своими людьми в ту ночь? Тогда прошу извинить меня — это чудо, что вы выжили! Праматери уберегли вас!              Леди Дора отвела взгляд.              — Не была. Не могла быть.              — Тогда где вы были?              — Я спала, — сказала и снова зачастила: — Прибежал стражник, сказал, что на деревню напали и что начальник их поднял мост…              — Стража не ушла с вашим мужем?              Глаза её округлились.              — Зачем им? Поместье тогда б без охраны осталось, помаленьку б растащили.              — И за ров, в деревню, никто из них не ушёл?              — Нет. Они ж свою работу знают… Да и мост же подняли! Сидели и из арбалетов стреляли! Только сир Лайнел ушёл, а из стражи — никто.              — И вы их не отослали, пусть знали, что там крестьян режут?.. Продолжайте.              Вопросы короля Дору не на шутку сбивали: привыкшая, видно, тараторить, она не успевала толком реагировать на чужие слова. Зато зрители реагировали как надо: кто-то сочувствовал, иные оставались равнодушны, а некоторые явно осуждали. Действительно, кто мог дать отпор нападавшим, защитить невинных, если все обученные бою мужчины защищали только семью лорда-изменника? Разве не лицемерие теперь просить короля о помощи, когда Дора помочь своим подданным даже не попыталась?              Будто эти высокородные судьи поступили бы на её месте иначе и пожертвовали собой ради простолюдинов.              — Мне так неспокойно было! — меж тем продолжала леди. — Я детей собрала, и сидели в моих покоях. Руфус через время плакать начал. Потом Фада… девочка-служанка прибежала, говорит, к воротам, звери, пробились. Мы тогда что потеплее взяли, Фада нас до погреба довела, снеди совсем мало дала и заперлись, она чем-то ещё подпёрла, чтобы люк не видно было… Потом я мужские голоса слышала. Может, эти нас искали, но Фада не сказала, где спрятались. Они её уволокли, думается. Кричала она, а потом не нашлась… А мы в холоде этом и темноте не знаю сколько сидели. Долго. Есть нечего стало да и… — На лице отобразилась такая гадливость, будто леди вот-вот заплачет. — А там ходили наверху, спорили чего-то. Потом выпустили — а поместье всё в разрухе, сад мой потоптали. Даже кустик розовый, что нам лорд Кинн дарил… Про деревню так и говорить нечего — сказала уже всё. Угли, и народу нет. Только… тела.              Она снова состроила выражение на грани плача.              — И кто вас выпустил?              — Стража.              — Много их осталось?              — Трое?.. Трое, да.              — А равентенцев? Равентенцев вы видели?              — Не видела.              — Слышали ли отчётливо равентенскую речь?              — Нет.              — Я видел, — вмешался сир Лайнел, до того внимательно наблюдавший за «разговором». — Не чета столичным: ведут себя, как хозяева, людей за людей не считают, поверх брони мех носят. У Имо, главного их, так ещё глаза не равентенские и полосы на лице, как на кулоне посла.              Он мотнул головой в сторону Церока.              Фанатик этого их Ордена Верных, значит.              — Прекрасно, сир Лайнел! Вы надёжный свидетель! Что же делали равентенцы, когда вы пришли?              — Насаживали на пики людей, бегущих из огня.              — Вы уверены, что это были люди из деревни?              — Было темно, пламя их изуродовало… А какие ещё?              — Скажем, наёмники Фендара! Он же ненавидит равентенцев. Разве не могли его люди поджечь деревню, чтобы потом их обвинить? А равентенцы тогда просто пытались навести порядок… — от глаз Меринаса не укрылось, как многозначительно и разочарованно рыцарь покосился на свою госпожу. — Но это так, занятная версия. Я ни в коем случае не обвиняю во лжи — и леди, и сир ни разу не солгали в своих… рассказах. Но они могут быть предвзяты. Всем нам известно, что равентенцы не убивают детей, могли ли в нашем случае?.. Не стоит рубить с плеча. Нужно прежде выяснить всю правду — только так леди Дорея может надеяться на королевскую справедливость, за которой пришла… Вот моё решение. Лорд Чейс, как член совета, Верум Кинн и кто-то из людей ниса Дайнара отправятся в Фалику вместе с леди — оценить ущерб и выяснить, кто причастен… Насколько уж получится через два с лишком месяца. Нисы вызовут в столицу командующего Имо для разъяснений. Неплохо было бы, чтобы и нис Артал присоединился и посодействовал… Надеюсь, я смогу помочь вашим людям, леди Дорея. А пока буду рад, если при дворе останется ваша дочь. Такая воспитанная девушка необычайно украсит его.              Перо заскрипело в пальцах писаря. Леди Дора раскланялась, в знак признательности поцеловала фамильный перстень и даже бледно улыбнулась Теоне, что, смущённая вниманием, ограничилась лишь торопливым книксеном. Сир Лайнел кивнул, благодаря.              Прочие гости, за исключением пары-тройки особ, льстиво ахающих и хлопающих, восприняли итог затянувшегося разговора спокойно, как и предполагалось.              Проблема ведь решается, так? И король прав — ситуация неоднозначная, в мире ведь вообще все ситуации неоднозначные. Смысл из-за такой ерунды, когда вина ещё не доказана, отвлекаться от веселья?              Меринас обернулся к равентенцам. Церок будто только этого и ждал: подался чуть ближе, чтобы другие не услышали лишнего, и заговорил на равентенском в полной уверенности, что его поймут:              — Следишь за нашей репутацией, берёшь заложников… Рад, что ты наконец поумнел и начал приносить пользу. Ты никто без нас, не забывай об этом.              Нис Дайнар в ответ на вопросительный взгляд позволил себе лишь короткую усмешку.              Конечно, он рассказал своим, что король понимает по-равентенски. Скорее всего, он сделал это в первый же день, как узнал.              Не удивительно и отчасти даже приятно — приятно оказываться правым.              Доверять Дайнару и впрямь не стоило.              Меринас хлопнул в ладоши, разбудив тем самым прикорнувшего на выделенном ему пуфе лорда Кинна.              — А теперь, почтенные лорды и леди, настала пора… трапезы, — возвестил.              Долгий пир, что обычно был самой нелюбимой частью любого праздника, казался не таким уж страшным теперь, после столь блистательного решения проблемы с Дорой. Но…              Но.              Болезненно запульсировали виски.              — Прошу прощения. Кажется, я испорчу вам аппетит.              В свете свечей угрожающе засверкали алые камни на чёрном платье леди Нарны, что наконец вышла из тени.              — Нисколько, леди Нарна! Вы стояли в таком отдалении… Простите мне мою невнимательность.              Её шаги слышались отчётливо. Мерно и с достоинством разносился их стук. На Нарну косились с удивлением и неодобрением: дамам наверняка пришёлся не по душе её наряд, мужчинам не слишком-то нравилась она сама. Часто до того придворные рассуждали, будто леди Селма и Анрик получили по заслугам: на что ещё они надеялись, помогая сбежать людям Фендара? Другие считали неуместным желание Нарны тыкать всем лицо этим своим «трауром», когда у всех нормальных людей праздник. Так что не удивительно, что большинству собравшихся она действительно лишь испортила аппетит.              А вот Меринасу при её приближении становилось совсем не по себе: слишком уж нарочитым и театральным был этот выход в самом конце.              Вперёд двинулся нис Церок и запел соловьём, как умел:       — Мы сочувствуем вашей утрате, миледи. Самоуправство недопустимо, и у нас всё под контролем: виновные уже понесли наказание. И да обречёт их Энваг на вечные муки после смерти.       Он коснулся висящего на груди кулона с красным камнем, такого же, как у неё, состроил подобающее случаю выражение, страшно сказать — даже поклонился. А Нарна в его сторону даже не посмотрела — только на короля.              — О, вам совершенно не за что извиняться. У вас так много гостей… Я не чувствовала себя обделённой вниманием и хорошо проводила время. Ваше Величество такой хороший оратор. Как ошибаются те, кто разносит сплетни о вашей глупости, необразованности… недальновидности. Вы поразили меня в самое сердце.              — Благодарю, леди Нарна.              Тон её, манера, жесты, ничуть не изменились с прошлой встречи. Это должно было успокоить, но лишь сильней тревожило: Меринас умел читать между строк. Нарна источала любезности, со стороны, наверное, даже льстила, однако холодный взгляд карих глаз говорил иное: Дору ты заговорил, двор обдурил, но со мной не выйдет.              Да только вот что не выйдет? Что она хотела помимо извинений? Кто встанет на защиту её казнённой тётушки, и какое до неё дело самой Нарне?.. Разве что, дело принципа…              Нарна присела в реверансе у трона. Молчаливые слуги поставили позади сундук, из-под закрытой крышки которого выглядывали края расшитого красными камнями чёрного платка и доносился запах каких-то цветов, настолько тяжёлый, что ещё чуть-чуть и вызывал бы тошноту.              — Желаю долгих лет жизни Вашему Величеству.              Она, выпрямившись, застыла и смиренно сложила руки у живота.              Повисло тягостное молчание. Нарна, как требовал этикет, ждала позволения говорить. Старый Кинн, как требовал этикет, ждал подарка. Двор, как требовало благоразумие, не вмешивался и наблюдал.              — Вы желали преподнести дар, миледи? — первым сдался Кинн.              Нарна улыбнулась, что совсем не шло её болезненно заострившемуся лицу.              — Позже, с вашего позволения. Сначала дело, потом развлечения. У меня не та просьба, для которой требуется королевский праздник. Не бочонок сидра, милосердие или… котёнок. Это официальное обращение первородного лорда Эстана Даллара к Его Величеству. Передать его не моя прихоть, а моя обязанность.              Она достала из широкого рукава свёрнутый свиток и протянула перед собой.              Лорд Кинн затряс головой, отчего заходили ходуном свисающие с лица морщины.              — Так не положено, миледи.              — Лорд Кинн, неужели в Королевском томе прописано даже это? В какое время нужно вручать подарок? — вмешался Меринас.              — Нет, конечно нет, Ваше Величество. Но так заведено. Официальные прошения подаются не так! Требовалось попросить об аудиенции, подождать несколько дней…              — Возьмите уже. Покончим с делами и вернёмся к более приятным вещам. Раз леди Нарна пришла с прошением сейчас, значит, не хочет делать из него тайну. Правда?              — Всё так, Ваше Величество. У лорда Эстана нет тайн перед собравшимися здесь почтенными господами.              Лорд Кинн побормотал под нос, по своему обыкновению, но свиток принял и развернул. Сощурился подслеповато, читая. Наконец безволосые брови его дёрнулись, обозначая крайнюю степень удивления, и он передал свиток королю.              Меринас оказался ещё менее хладнокровен.              — Это прошение о разводе, — объявил он.              По залу побежали шепотки. Правом на развод никто не пользовался, кажется, лет так сто.              — Друзья мои! Может, я ошибаюсь, но по местным законам женщина не может требовать развод, — снова подал голос нис Церок.              Нарна окатила его ледяным взглядом и продолжила спокойно:              — Друзья мои! Знаете ли вы, что по равентенским законам посол не может беспардонно влезать в разговоры? Он имеет ранг, равный рангу легионера «февир эдлес», и представляет интересы Равентена лишь в отсутствии кого-либо рангом выше. Но сейчас здесь нис Дайнар — генерал над «февир эдлес» и бывший советник гераниса. И нис Дайнар молчит. Значит и посол должен молчать.              Послышались смешки. Лицо Церока потемнело, мясистый нос презрительно сморщился, но ответить что-либо ему не дал лорд Кинн.              — Это просьба не леди, а лорда. Он назвал причину и причина эта попадает под закон… но есть… как бы сказать… Его Величество имеет право отказать.              Старик как мог пытался размыть формулировки, жалея честь благородной дамы, но Нарна этого не оценила и сказала без обиняков:              — Я уже стара, но так и не смогла родить наследника.              — И вы даже не поспорите? Всем известно, что не в вас дело, вы невиновны, — с подозрением заметил старший Харнет. Окружавшие его дворяне закивали, поддерживая.              Вот она загвоздка — всем известно, Даллары прокляты богинями за цареубийство. Если даже женщина из Бейвов, славящихся своей плодовитостью, до сих пор не родила ему сына, не смогла бы и любая другая.              Но была и ещё одна странность — лорд Эстан посещал двор не так уж давно и даже не намекнул о желании развестись. А сама Нарна вела себя абсолютно спокойно и будто ничуть не волновалась, что из могущественной леди Гридена может превратиться в бесправную родственницу при дворе почившего отца.              — Такова воля моего мужа, — всё что она сказала.              Шепотки возобновились. Нис Дайнар приметив всеобщее оживление спросил что-то у Церока на равентенском, после чего зычно сообщил:              — Церок может з-дать вопросы. Владыка позволит?              — Какое дело до этого равентенцам? — возмутился старший Харнет. — Не сочтите за грубость, миледи. Просто хочу понять. Вы вернётесь в Эмонрив, в родовой замок, так? Знает ли об этом ваш дядя?              — Как думайте, знает ли об этом мой дядя?              Нарна обернулась к Цероку. Она глядела тяжело, будто через бойницы.              Тот даже забыл нацепить свою жабью улыбку, отвечая.              — Я понимаю, что вы на что-то намекаете. Но понятия не имею на что.              — Конечно, не имеете. Где сейчас нис Имо?              — Какая разница? Мы закрыли этот вопрос.              — Нис Имо в Лейкхоле, — ответила за него. — Занятное совпадение, не правда ли?              Среди придворных изумлённо вскрикнула какая-то девица, но леди с нисом не обратили на это внимания.              — Причём здесь ваш развод? Вы лезете в дела Равентена, леди Даллар. У меня всё под контролем.              — В том и дело: ты даже собственную жизнь не контролируешь, червяк, — заметила, понизив голос.              Оглушающе громко прозвенела пощёчина. Голова дёрнулась в сторону так, будто Нарне свернули шею, но она осталась стоять: ожгла Церока тёмным взглядом исподлобья, отвела со лба выпавшую из причёски прядь и мигом вернула долг тыльной стороной ладони. Церок отшатнулся скорее от неожиданности, чем от силы удара: его грузное тело было не так легко сдвинуть. На порванной перстнем серой губе выступили алые капли. Он дёрнулся было снова к ней, но Дайнар благоразумно не пустил.              Придворные и так смотрели на него с неприязнью. «Обезоруживающе милый» посол не имел права даже волосок тронуть на голове олдлендской леди, будь эта леди хоть трижды ведьмой.              — Ваши гости ведут себя неподобающе, Ваше Величество, — выразила Нарна общее мнение. — Когда я могу получить ответ на прошение?              — Не сегодня, к сожалению. Я всё ещё наивно надеюсь попировать.              Его шутку охотно поддержали.              Нарна понимающе улыбнулась. Подумалось на мгновенье, что она специально подставилась, чтобы подставить Церока. Но даже будь это так, Меринас всё ещё не понимал конечной цели, а потому не знал и как следует действовать.              Предчувствие просто с ума сходило, а Нарна меж тем покорно склонилась и подозвала ближе слуг с сундуком, что всё это время молча наблюдали, не пытаясь защитить госпожу.              — Раз так, я думаю, пришло время подарка. Я принесла вам весь свой мир и все свои надежды… — крышка сундука скрипнула, поднимаясь. Сладкий, душащий аромат цветов стал отчётливее. Нарна поправила длинные перчатки, нагнулась и подцепила чёрное с алым покрывало, всё ещё скрывавшее содержимое. Выпрямившись, обернулась к многочисленным зрителям её непонятного представления: — Но пусть сначала почтенные господа скажут: достоин ли король сего дара?              Нарна сдёрнула ткань и перевернула сундук. Гранитный пол разноцветным ковром покрыли бутоны… лилий, кажется? Но вместе с ними высыпалось и что-то ещё — за спиной леди было не видно.              Что-то крупное. Что-то круглое. Что-то тёмное.              Старый Кинн лениво вытянул шею, что твой гусь. Нисы сделали пару шагов ближе. А Меринас встал с трона.              Купцы, подошедшие было из любопытства отскочили в ужасе.              — Что это?! — раздалось со всех сторон.              Мужчины прикрывали нижнюю часть лица, отступая. Женщины отводили взгляды и судорожно вдыхали, беспрестанно махая веерами.              Громыхнуло в одном из проходов — дёрнувшись на звук, Меринас увидел побледневшую Эминору, которая пыталась привести в чувства Джунну.              И тогда он понял. Всё понял: и платье, и нападки на Церока, и выход под конец.              И предчувствие наконец разжало свои тиски.              — Это мой брат, законный лорд Эмонрива Байрас Бейв, — Нарна бережно взяла в руки его сморщенную пожелтевшую голову со слипшимися волосами. Глаза мальчика, что на коронации носился среди гостей, хихикая и спотыкаясь, полностью потеряли цвет, а губы ссохлись, показывая чёрные от крови зубы. — Это его лорд-регент, дядюшка Анвер, — Нарна взяла другую голову — самую большую и самую повреждённую: с пустыми провалившимися глазницами и отстающей от щеки кожей. — А это его дети — Акриста, Вейра и Вигон.              Нарна указала на пол.              Дети…              Меринас тяжело сглотнул.              Кто-то ещё упал. Кого-то вырвало.              Леди Нарна покачивалась и бездумно гладила обезображенное смертью лицо, пока чеканила слова. В мелких, беспорядочно нашитых рубинах на её чёрном платье теперь нельзя было развидеть брызги крови. Её жуткое представление тоже своего рода искусство.              — Дядюшка с братом гостил в Гридене. Потом поехал навестить кузена в Скорбину. Там его настигла весть о казни: он поручил вывести детей из Эмонрива, а сам отправился в храм Пятой. В Лейкхол.              — Это мог быть Презренный! Равентенцы не убивают детей! — заорал Церок, переиначивая сказанное не так давно королём.              Меринас вздрогнул. Это не те слова. Не та ситуация, не то время.              Церок глуп, если не понимает. Его не услышат, его не станут слушать: потому что сам он не видит.              Это «чёрная леди Самоцветных башен», а не мямлящая жена предателя.              Это не чужие крестьяне, а древний могущественный род, который просто так, походя стёрли с лица земли.              Это, в конце концов, проклятые гниющие головы, а не сбивчивый торопливый пересказ с чужих слов.              Запах цветов нельзя отделить от смрада гниения, а чёрная леди глубоко въедается тёмным взглядом в лощёные лица праздных трусов, собравшихся наесться и напиться, пока она, запачканная кровью, баюкает то, что осталась от её семьи. «Я принесла вам весь свой мир и все свои надежды»…              Что может быть реальнее? Какие ещё нужны доказательства?!              Меринас упал на трон: ноги от напряжения просто не держали.              Слишком уж выверена сцена, слишком сильная вызвана эмоция, чтобы здесь и сейчас пытаться изменить мнение двора.              Нарна поморщилась и освободила дрожащие руки, вернув ношу в сундук.              — Точно. Не убивают, не грабят, не насилуют… Не выжимают кровь столичных бедняков для амулетов.              — Вы нагло врёте всем этим людям, леди Нарна!              — У меня есть свидетели всего, о чём я «вру».              — Я, я свидетель! — взвился в душной пугающей тишине высокий голосок. Над головами поражённых людей взметнулась тонкая рука и к трону проскользнула рыжеволосая девушка с брошью в виде лисьей головы. Затараторила, задыхаясь: — Я Эрика Фейн! Лорд Анвер правда гостил у нас, правда поехал в Лейкхол! Брат отправился вперёд, предупредить милорда! И не вернулся! Потом управитель поехал — не нашёл! Нашёл только свежий могильник у мельницы! И в город его не пустили — там все болеют, говорят! Но врут!              «Кто-нибудь был в Лейкхоле после коронации?»              «Кто-нибудь писал лорду Стотеду?»              «Лейкхол полон сарверинов».              «Зачем бы?»              «А этот Имо — зачем?»              Зачем?..              — Как же это так, Ваше Величество? Почему опять? — пробормотал старый Кинн. Дряблый, трясущийся в своих блёкло-сиреневых одеждах, он казался напрочь оторванным от мира и совершенно беззащитным. Меринас совсем забыл про него. Как будто бы Кинн — последнее, о чём сейчас стоило помнить.              — Муж написал тебе? Ты ждала tunc dalglom-tay. Но пришла, потому что муж написал? Ко двору, сегодня — его прыказ? — рычал нис Дайнар, нависая над леди Дорой.              Бедная женщина всхлипывала, неловко держала перед собой платок двумя руками и, судя по всему, совсем не понимала, что от неё хотят. Дайнар попытался схватить её, но сир Лайнел хорошенько шарахнул его плоской стороной меча по пальцам и втолковал нечто такое, что тот, кивнув, стал собирать своих солдат, выставленных по периметру зала.              Сир Лайнел подошёл и к командующему гвардией, и места, где стояли равентенцы в золотых доспехах, быстро заняли олдиты в серебряных.              Так, когда гости пришли наконец в себя после представления и сошлись на том, что чужаков надо призвать к ответу, чужаков уже толком не оказалось. Исчезла и Нарна со своим жутким сундуком. Остались только мятые разноцветные лилии, разбросанные по полу, и равентенский посол, что никак не мог смириться с произошедшим, топал ногами, противно улыбался и пытался оправдаться.              Меринас схватил его за рукав и процедил тихо:              — Чего ты скалишься? На что надеешься? Думаешь, выйдет как на площади? Ты один, ты только раздражаешь их… Вон отсюда! — рявкнул Цероку практически в самое ухо.              Церок, дернувшись, поковылял к выходу, тяжело и болезненно переставляя тяжёлые кривые ноги.              Сотни глаз проводили его, а затем уставились на короля с возмущением, непониманием и ужасом, ожидая.              Но у него не было для них ответов, а те, которые были, могли сделать только хуже.              «Кто сжёг Фалику, насиловал в ней и убивал?»              Нис Имо, это не требовало доказательств.              «Что творится в Лейкхоле?»              Люди Имо ждут Демета, им скучно, и развлекаются они жестоко.              «Кто отплатит равентенцам за их преступления?..»              А ему самому — кто?              — Я осыплю золотом того, кто принесёт мне голову ниса Имо, — объявил, закладывая уверенности в разы больше, чем её было в самом деле. — И сделаю так, что равентенцы уйдут зимой. Даю вам слово.              Уйдут, оставив его без армии, а значит, без возможности хоть как-то повлиять на то, что творится в пределах.              Уйдут, забрав всё, что смогут забрать.              …Сияющее, словно рассвет, божество погибнет, так и не родившись. Останется лишь разучившаяся петь зашуганная птичка, что боится вылететь из золотой клетки.