Кислород

      В этом году холода наступили слишком рано. Деревья покрылись инеем, асфальт — гололёдом.       Синоптики что-то передавали о наступлении ранних морозов, но кто воспринимал их слова в серьёз? Да и это «ранних» всё равно гораздо опережало любые прогнозы. Уже много лет в этой местности температура не опускалась нижу нуля раньше середины декабря, так что уж точно никто не мог ожидать подобной погоды в середине осени.       Добираться домой по идеально гладкому асфальту, покрытому тонкой корочкой льда, на летней резине было безумием. Тем более за пределами города, где крайне редко можно встретить автотранспорт, и правительство совершенно не заботилось о посыпании дорог, уборке льда и борьбе с силой скольжения. Всё же, непогода временная, и сегодня-завтра лед сойдет. А люди и в самом деле предпочитали не пользоваться междугородными автодорогами, так как поездки на поездах и перелеты в авиатранспорте были куда доступнее и в разы быстрее. А ещё в своё время из-за преступной деятельности мятежников город ввёл ограничение по передвижению за его пределами, и полиция выпускала людей на автомобильном транспорте лишь на свой страх и риск и за определенную плату.       Это было давно, и о мятежниках уже много лет ничего не слышно, однако налог на выезд остался в силе.       Бальзак знал о мятежниках лишь то, что вещали СМИ. Беглецы от закона, которые в своё время либо совершили какие-то преступления, либо просто не имели денег на следующую дозу «Кислорода», должны были предаться «утилизации», и, не смирившись с такой судьбой, начали собираться в группы и устраивать подрывы, похищения целых партий «Кислорода», взломы правительственных сайтов и банальные налеты на добропорядочное население, хотя бы просто из зависти от того, что кому-то по жизни повезло чуть больше, чем им. Так как раньше баллоны доставлялись из города в город в основном по автотрассам, было неудивительно, что именно эта локация стала местом действий преступников. Бальзак слышал что-то о борьбе правительства с ними, о новых методах выслеживания и об очередных членах движения, которых удавалось поймать. Кажется, по телевиденью даже показывали, как их казнили. Да только полезной для себя такую информацию он не находил, поэтому внимания на ней никогда не акцентировал. Не то, чтоб ему нравились действия правительства, просто подписать себе смертный приговор на ровном месте он был совсем не готов, а еще и во имя чего… Тем более, и с работой до недавних пор всё было в порядке.       Тем не менее, в том, что разбои на дорогах прекратились с концом поставок «Кислорода» наземным путем, Бальзак был уверен. А что этим людям еще здесь делать? Несмотря на это, налог за выезд был всё так же высок.       Бальзак мог воспользоваться услугами сверхскоростного экспресса или междугородным авиарейсом, однако решил для себя, что ему нужно время вдалеке от людей, в тишине и спокойствии, дабы просто подумать. И желательно, как можно дольше. Поездка на машине была идеальной возможностью для этого. За такое удовольствие Бальзак был готов заплатить из части своих запасов.       Просто прокатиться в тишине, зная, что в десятках километров от тебя нет ни одной живой души. В таком состоянии даже появляется чувство, что все проблемы отходят на задний план. Деревья мелькают за стеклом, часть из них уже сменила листву на золотисто-серую, другая — красовалась вечно-зелеными иголками. На горизонте виднелись далекие холмы, вершины которых были покрыты туманом. Была середина дня, но тучи затянули небо так старательно, что казалось, вот-вот начнет смеркаться. Вроде бы, безрадостная картина, однако после приевшихся городских пейзажей она была отрадой для души.       Бальзак возвращался с собеседования, ради которого ездил в соседний город. Найти работу в своём он уже успел отчаяться. Денег, отложенных на чёрный день, с каждым днём становилось всё меньше и меньше, а способа заработать до сих пор не было. Джек как-то обмолвился, что если дела будут совсем плохи, он постарается содержать друга, всё же его зарплаты при желании и неплохой экономии вполне могло бы хватить на двоих. Работа в банковской сфере оплачивалась неплохо. Да только так совсем не годится.       Это и стало причиной не самой удачной поездки в гололед. Автопилот работать отказался, так как был не предусмотрен для таких погодных условий. Пришлось перейти на ручное управление. Бальзак уже успел забыть, каково это — держать в руках руль, нажимать на педали. А на полностью пустой дороге, казалось, он не испытывал такого вообще.       Первый час такое вождение приносило удовольствие. Он старался не разгоняться больше 50 миль в час, дабы не занесло. Однако вскоре и это начало надоедать. Бальзак включил радио, но вместо музыки из динамиков раздавалось непонятное шипение. «Ничего себе, глушь», — подумал Бальзак. Так как флеш карты с музыкой не было, остальную часть пути он так же ехал в тишине.       Усталость давала знать о себе. Веки потихоньку начинали смыкаться. Осознав это, Бальзак затормозил, и вышел из машины, чтоб немного размять мышцы после долгого пути. Захотел позвонить Джеку, но вскоре заметил, что умный браслет разрядился, ведь его так и не поставили на зарядку после собеседования. «Надо будет купить новый, если деньги появятся. А то у этого аккумулятор уже совсем паршивый», — решил мужчина. Затем вернулся в машину и продолжил путь. Всё-таки, морозный воздух слегка ободрил его.       Гололед. Сонливость. Длительная поездка. Всё складывалось совсем нехорошо. Громкий скрип колёс, машину буквально развернуло на дороге, и секундное торможение перед тем, как она полетела в кювет. Бальзак не успел сообразить, что происходит. Скрежет металла, звук бьющегося стекла. Кажется, машина затормозила об дерево. Что-то болело.       Последним, что ощутил Бальзак, перед тем, как окончательно выпасть из реальности, была навязчивая вибрация в области уха. ***       Рядом звучали мужские голоса. Они перекрикивались, о чём-то спорили, что-то доказывали друг другу. Бальзак не мог понять сути слов, но он и не пытался. В голове была каша, ошметки мыслей, которые не могли принять ни одну из известных прежде форм.       Первой осознанной мыслью стало: он дышит. Он мог дышать, кислород проникал в его легкие, переправлялся альвеолами в кровь, а за тем с её помощью разносился по организму и достигал тканей. Каждый новый вдох приносил жгучую боль. Хотя она была по всему телу. Зато вибрации больше не было.       «Открыть глаза», — вторая осознанная мысль. «Открыть глаза. Открыть глаза. Открыть глаза», — он повторял это как приказ. Приказ навязчивый, без права на оспаривание. Однако сил на такое простое действие совсем не находилось, по всему тело расплылась слабость. Было ощущение, что нет больше того тела, есть лишь вата, обернутая вокруг болящих костей. Вата, которая дышит.       Вдруг он почувствовал, как чьи-то руки подняли его, оторвали от земли, и кто-то прижал его тело к себе. Один из голосов стал ближе, отчетливее, — он принадлежал этому человеку. Бальзак направил все силы на то, чтоб открыть глаза. «Открыть, открыть, открыть». Невероятные усилия.       Когда разлепить их всё же получилось, первым, что он увидел, была вспышка яркого света. А затем, когда зрение начало привыкать, стали видны рыжие волосы, россыпь веснушек на лице и глаза. Бальзак смотрел в них, не отрываясь. В тот момент ему казалось, что таких глаз он никогда прежде не видел. Он увидел в них что-то своё, что-то близкое, родное. То, что словами было не передать. Затем их взгляды встретились. Бальзак смотрел на это лицо, силясь уцепиться взглядом за каждую мелочь, за каждую складку кожи, родинку, волосок. Сейчас не было ни боли, ни пекущего морозного воздуха, ни страха и непониманий. Было лишь лицо и глаза.       Губы человека двигались под маской, он что-то говорил кому-то, а на лице появилась улыбка. Боль в теле опять стала ощутимой, и Бальзак даже не пытался ухватиться за обрывки уплывающего сознания. Перед глазами вновь было темно.