Ночь перед боем

Дождь хлестал всю ночь, но день все же обещал быть ясным. Упрямо побеждая толщу обессилевших туч, солнечные лучи заглядывали в пыльное окно капитанской каюты. Тиг устало присел на край кровати и убрал прилипшие влажные пряди волос с лица спящего сына. Джек улыбнулся во сне и, повернувшись на бок, обнял подушку двумя руками. - Отец?.. - мальчишка, словно почувствовав присутствие Эдварда, приоткрыл один глаз и тут же обиженно поморщился: навязчивое солнце, по всей видимости, прервало его сон на самом интересном эпизоде. - Спи. Рано еще, - отозвался Эдвард, отстегивая портупею и бросая ее на пол. Воробушек повозился в постели, попытавшись устроиться поудобнее, но доносившийся с палубы через неплотно прикрытую дверь каюты запах жареной на углях рыбы заставил желудок мальчишки заурчать от голода. Джек сел, закутавшись в одеяло, и, свесив босые ноги с кровати, втянул носом аппетитный аромат. - Ты сердишься? - поинтересовался Шинай, глядя снизу вверх на своего сурового родителя. - А ты как считаешь, Джекки? - поинтересовался Тиг, грозно нахмурив брови. - Считаю, что сердишься, но сильно ругать и наказывать не будешь, - хитро прищурив глаза, заявил Шинай и плотнее закутался в одеяло. - Ошибаешься. В углу постоять придется, - перестав хмурить брови, Эдвард указал рукой на угол между шкафом и стеной. - Раз спать не хочешь, иди и стой. Джеку ничего не оставалось, как подчиниться воле отца и отправиться в указанный угол вместе с волочащимся по полу одеялом. - А что произошло после того, как я упал с реи? - мальчишка сел на пол, прижавшись спиной к стене и внимательно глядя на отца, почему-то с трудом снимающего камзол. - Отец? Ты ранен? - Шинай вздрогнул и побелел, увидев, что рубаха на плече Тига вся пропиталась кровью. - Почему ты молчишь? - Джек, ты впервые в углу стоишь? - Эдвард грозно посмотрел на сидящего на полу сына и невольно улыбнулся, поняв, что его догадки недалеки от истины. - В углу не сидят, а именно стоят, причем стоят лицом к стене и молчат. Изволь выполнять, пока я розгу не взял, - Тиг в два шага пересек каюту, рывком поднял сына на ноги и развернул лицом к стене. - Вот, теперь правильно стоишь. Воробушек, чувствуя, что отец едва сдерживает смех, робко повернул голову, тайком глядя, как Эдвард умело и ловко одной рукой промывает рану на плече и делает сам себе перевязку. - Тебе больно? - шепотом спросил Джек и быстро отвернулся к стене. - Еще одно слово или один поворот головы, и больно будет тебе, да так больно, что завтракать стоя придется! - Эдвард старался говорить строгим голосом, хотя на сынишку своего совсем и не злился. Перевязав рану и надев чистую рубашку, капитан уселся на стул и посмотрел на обиженно сопящего и переступающего с ноги на ногу ребенка. - Ты напугал меня, Джекки, - без строгости в голосе произнес Тиг и закрыл глаза. Словно наяву Эдвард снова видел, как его сын изо всех своих детских сил отталкивается ногами от реи и летит вниз. Тиг даже представить боялся, что произошло бы, если бы он не стоял в эту секунду у штурвала или попросту не успел бы накренить корабль. Всплеск после удара об воду в тот момент был самым лучшим для Эдварда звуком на свете, в последнее мгновение капитану показалось, что сын едва-едва не задел ногами с размаху о планшир, упав точно рядом с бортом корабля. Вокруг по-прежнему продолжалось сражение, но происходящее морскому волку казалось теперь потерявшим половину своей важности. Тиг бросился к правому фальшборту, сбивая на ходу зазевавшегося солдата и вонзая свою шпагу ему в плечо, намеренно всего лишь несмертельно раня несчастного. Несколько бесконечно длинных томительных секунд Эдвард стоял, вцепившись руками в планшир и заторможенно, не в силах шевельнуться или хотя бы вдохнуть, смотрел на темную толщу воды, разбивающуюся грязной пеной о борт корабля. Время замерло, звуки сражения смолкли в сознании Эдварда, словно он мгновенно потерял возможность слышать, не существовало ни криков раненых и умирающих матросов, ни звякания стали о сталь, ни выстрелов, лишь волны, ударяющие в борт корабля, да барабанящий по палубе дождь. - Джек! - будто издалека Тиг услышал свой хриплый, надломленный голос, и в эту же самую секунду над поверхностью воды показалась темная головка мальчишки с вплетенными в волосы бусинками и разноцветными веревочками. Ребенок из последних сил хватал ртом воздух, раз за разом выныривая из воды, после того, как его целиком накрывала очередная волна. Дернув плохо закрепленный шкот, Эдвард прыгнул в воду и ухватил своего уставшего и ослабшего сына за шиворот в тот самый момент, когда мальчишка наглотался воды так сильно, что начал захлебываться и закатывать глаза. - Дыши! - находясь еще в воде, Тиг, прижимая сына к себе, резко сдавил его грудную клетку, заставляя ребенка кашлять и отплевывать воду. - Жить будешь! - Эдвард сжал свободной рукой шкот и уперся ногами в борт, помогая Сэму втянуть себя обрятно на палубу корабля. - Позаботься о нем! Унеси его отсюда! - отдал приказ капитан своему старпому, краем глаза видя, как, обнажая на ходу шпагу, от грот-мачты бесшумно отделилась фигура человека, которого сам Тиг прежде лично никогда не считал врагом. Мгновение Эдвард Тиг смотрел в холодные глаза стремительно приближающегося Лоуренса Норрингтона и видел в них холодную ненависть к нему и его сыну, будто они были олицетворением пиратства. Выхватив свою шпагу, Тиг скрестил ее со шпагой своего врага. Раздался металлический звон, соперники разошлись, но лишь для того, чтобы через мгновение снова скрестить шпаги. Лоуренс сделал быстрый выпад, но Эдвард увернулся, подставив свой клинок под удар и тут же переходя в наступление. Голова Тига оставалась холодной, а сознание ясным, его не жгла изнутри ненависть и злоба к человеку, которого десять лет назад он, пожалуй, мог бы даже назвать если не своим другом, то хорошим приятелем уж точно. Короткая серия точных и стремительных ударов, и шпага Лоуренса Норрингтона, выбитая из руки, перевернулась в воздухе и вонзилась острием в нижнюю ступень лестницы, ведущей на кватердек. - Ненависть - плохой союзник, Лоуренс, - тихо произнес Тиг, приставляя острие шпаги к горлу своего соперника. - Отдай приказ своим людям остановить... - Отец! Нет! - Тиг не успел договорить, как из под той самой лестницы, куда только что вонзилась шпага Лоуренса, выскочил зеленоглазый мальчишка и бросился на пирата со сжатыми маленькими кулачками. - Джеймс, стоять! - старший Норрингтон дернулся, царапая подбородок о лезвие шпаги, касающейся самого горла, но острие упёрлось ему в самый кадык. Тиг отвернулся, легко перехватывая занесённый кулачок непонятно откуда взявшегося ребёнка Флоренс и Лоуренса. Рука мальчишки дрожала, на личике был страх, и Эдвард понял, что не убьет отца на глазах у сына. Пират хотел развернуть ребенка к себе спиной, обездвижить и не дать мальчишке наделать глупостей, как в ту же самую секунду раздался выстрел. Всё ощущалось, будто время замедлило свой бег. Тиг краем глаза видел, как один из его матросов вскидывает руку с нацеленным в голову ребенка пистолетом. Толкая Джеймса назад, тем самым закрывая собой, Тиг успел подумать о том, как прекрасная женщина с зелеными глазами безутешно рыдает над телом своего единственного сына, и в ту же секунду резкая боль пронзила его плечо. На секунду в глазах потемнело, все еще не выпуская из рук шпагу, пират опустился на одно колено, зажимая свободной ладонью рану на плече и чувствуя, как из-под пальцев сочится теплая липкая кровь. - Мы не ведем войну с женщинами и детьми. Никогда. Это закон! - Тигу казалось, что он едва шепчет, но его слова разнеслись в повисшей над палубой тишине подобно громовому раскату. К горлу Лоуренса, едва не бросившегося к упавшему у грот-мачты сыну, мгновенно были приставлены сразу три шпаги подоспевших на помощь пиратов, и безоружному адмиралу осталось только остаться на месте. Мальчишка, ранее ударившийся головой, шевельнулся, кажется, приходя в себя, и застонал. Эдвард, превознемогая головокружение и онемение в плече, встал с колен и поднял одной рукой Джеймса, попутно осматривая его разбитую голову. - Я знаю, - тихо произнес пиратский капитан, приказав кивком головы убрать клинки от шеи адмирала, не спускавшего глаз с противника. - Знаю, что ты без сожаления убил бы моего сына, а если бы тогда в Лондоне твоим людям удалось бы поймать меня, ты отдал бы приказ пытать моего ребенка у меня на глазах. По мере приближения Эдварда адмирал напрягся, готовый при малейшем неверном движении Тига вырвать у ближайшего пирата оружие и пустить его в ход. Однако пиратский капитан, приблизившись, лишь как мог бережно передал приходящего в сознании Джеймса в руки поражённого таким жестом отца, машинально принявшего драгоценную ношу. - Забирай своего сына и всех своих выживших людей и уходи. Сражение окончено. Пираты опустили шпаги по команде своего капитана. Адмирал Норрингтон, прижимая к себе Джеймса, смотрел в глаза своему бывшему другу. Почему он заслонил его сына? Почему отдал? Почему так просто? Где подвох? Поступок и слова Тига противоречили всякой логике. Давно сделавший для себя вывод об изменчивости морали, о том, что любые принципы склоняются перед расчётом, Лоуренс не мог понять, почему Эдвард просто не скажет своим людям "Ату!". Он же чуть не убил этого маленького индейца! - Я не веду войну с детьми, - тихо повторил Эдвард. - И отца на глазах у сына не убью. - Не знал, что в тебе осталось благородство, - адмирал не удержался от того, чтобы скривиться на последнем слове. - Откуда ему взяться у пирата? - тон был холодно-насмешливым. Лоуренс не слишком-то верил в то, что у пирата нет плана. Нет, Тиг только и ждёт, когда Норрингтон-старший развернётся спиной. Где эти чёртовы гвардейцы, когда они так нужны?! - Благородство? - смех Тига сразу же сменился кашлем, пират прижал руку к ране на плече. - Ох, нет, адмирал, благородства во мне не осталось, честность перед самим собой, пожалуй и только. Я всегда считал подлым бить со спины. Может, поймешь когда-нибудь. Проводите адмирала и его людей на Либертину! Эдвард развернулся и, отдав короткий приказ своим матросам, поднялся на кватердек... - Отец? - голосок сына заставил Тига вынырнуть из воспоминаний. Джек, взяв с кровати одеяло и придерживая одеяло обеими руками, робко приблизился к Тигу и забрался к нему на колени. - Папа, а где Джеймс? Эдвард поднял голову и, приобняв сына за худенькие плечики, улыбнулся. Джек и сам не заметил, что впервые назвал отца папой. - На пути в Лондон, я так полагаю, - Тиг погладил сынишку по влажным волосам и поудобнее усадил его у себя на коленях. Если какая-то злость за опрометчивый поступок сына ещё и была сперва, то сейчас она совсем прошла. - А кто же тогда победил? - удивился Шинай и заглянул отцу в глаза, дотронувшись маленькой ладошкой до щеки родителя. - Победил? - Эдвард улыбнулся сыну. - По всей видимости победило благородство, сынок. - Как это? - удивился Джек, нахмурив брови и поджав губы. - А вот так. Подрастешь и надеюсь, что поймешь. Уверен, что поймешь. В тебе оно есть. Благородство. - А как мальчик Джеймс оказался тут? И почему он не остался с нами? Мне он нравится, несмотря на то, что он очень глупо выглядит в своей смешной и неудобной одежде. - Я думаю, что мальчик Джеймс сбежал от своей мамы к отцу на корабль, очень уж ему хотелось посмотреть на пиратов поближе, - пояснил Тиг сыну. - А остаться с нами он не мог, ведь у него есть отец, который, хоть и строгий, но любит его. Эдвард вдруг понял, что его маленькому сыну не хватает общения со сверстниками. Впрочем Тиг понимал и то, что в Бухте у Джека, после всего, что случилось там с ним в прошлом, могут возникнуть проблемы с местными детьми, но пока что пират предпочел не думать об этом. - А Джеймсу сильно попало от отца за то, что он сбежал? - Шинай подергал отца за рукав камзола, обращая на себя внимание Эдварда. - Не знаю, но думаю, что попало, и даже достаточно сильно. Надеюсь, что он оставил своей маме записку, и она не так сильно переживает за сына. - Ты знал его маму раньше? Она красивая? Добрая? - Джек задавал вопросы один за одним, желая знать все и обо всем. - Знал. Давно. Можно сказать, в прошлой жизни, когда ещё в Лондоне жил. Ну да теперь это неважно. - Тиг спустил сына на пол и нахмурил брови, сурово глядя на него. - Ты вообще-то наказан, я велел тебе стоять в углу, - злость, может, и прошла, но о наказании Тиг не забыл. - Но ты ведь не сердишься на меня совсем, - добродушно отозвался Джекки, но на всякий случай попятился обратно в угол. - Так уж и быть, не сержусь. Но в следующий раз за непослушание... - Тиг не договорил. - Жду тебя на палубе через пять минут! Будем лечить твое непослушание трудом на благо корабля! - строго добавил Эдвард и вышел за дверь. Холодные и далекие звезды, мелькающие в разрывах перистых облаков, едва-едва освещали темные воды неспокойного океана. Ветер надувал белые паруса на двух уцелевших мачтах Либертины. Третья мачта лежала на палубе, перебитая у самого основания точным попаданием ядра с борта Трубадура. Прошитый в нескольких местах пулями и оборванный британский флаг хлопал на ветру синим полотнищем с красным крестом. Лоуренс сидел в мягком, обитом зелёным бархатом кресле, стоявшем у постели в роскошной капитанской каюте, постукивая пальцами по подлокотнику и о чем-то напряженно думая. Наконец, адмирал вынырнул из задумчивости и, помедлив мгновение, неловко коснулся ладонью щеки спящего в кровати ребенка. Джеймс повернул голову набок, не проснувшись, и что-то пробурчал неразборчивое сквозь сон. Лоуренс еще раз провел холодной рукой по щеке мальчика, постаравшись быть понежнее, но затем, бросив эти попытки, сжал ладонь в кулак. Чувство долга пирату, того, что Лоуренс обязан Эдварду своей жизнью и жизнью своего сына, было выше его понимания и злило Норрингтога. Какого чёрта из всех людей Тиг? Что нашло на этого чёртового пирата? Адмирал ослабил шейный платок и облокотился спиной о мягкую спинку кресла, прикрыв глаза и слегка позволяя себе расслабиться. Весь день адмирал был занят, отдавая приказы и получая отчёты о состоянии его корабля и команды, что лучше всего помогало отвлекаться от посторонних мыслей, которые, однако, словно дожидались вечера и свободного времени командующего, чтобы заполнить разум. Сейчас думать о произошедшем было отчего-то едва ли не омерзительно, во-первых, это гадкое чувство - быть обязанным пирату и преступнику, а, во-вторых, Лоуренс не мог понять, почему Тиг повел себя так... "благородно"... Норрингтон поморщился, словно от зубной боли. Само слово "благородство" вызвало у адмирала холодную усмешку. Лоуренс не верил в благородство, за которым не стояло бы планов, схем и далеко идущих целей, но Тигу тот поступок ничего не сулил. Непонимание такого поведения пирата раздражало. Несколько раз снова прокрутив все произошедшее в голове и даже поставив мысленно себя на место Эдварда, Лоуренс пришел к выводу, что сам бы поступил тактически чётко, беря поднесённое на блюде преимущество над соперником: не стал бы заслонять собой чужого ребенка и, уж конечно, не выпустил бы живьем адмирала британского флота. Рациональных причин поступать иначе Норрингтон не видел. Или, если допустить, что благородство и впрямь существует... Но адмирал тут же отмел ещё недооформившуюся мысль в сторону, решив, что Эдвард, одурев от рома и слишком свободной разгульной жизни, повредился умом, а может, полюбив свою индейскую аборигенку, совсем потерял голову и стал сентиментальным и мягкотелым дураком. Впрочем, этот немыслимый поступок Тига спас жизнь не только Лоуренсу, но и маленькому Джеймсу, и стечение обстоятельств не могло быть удачнее: адмирал не простил бы себе, если бы с Джеймсом что-то случилось. Позже, уже когда Лоуренс лежал в постели, на грани сна, недооформившаяся мысль о благородстве постучалась снова, вызывая кривую сонную усмешку. Благородство, высокая мораль, да всё ещё и бескорыстно... Да всё это ещё и у пирата, по сути дела кого, разбойника, вора? Если да, то Тиг круглый болван, которого ни арест, ни каторга, ни бродяжья жизнь ничему не научили, и когда-нибудь он сам призовёт на свою буйную голову тучи проблем. Хотя, судя по всему, он продолжал это делать с тем же рвением, что и в пору их с Лоуренсом юности, одно его появление тогда в Лондоне чего стоит. А ведь как легко можно было бы избежать всех проблем, всего-то и надо было тормозить на поворотах, планировать от и до и знать, когда сантименты уместны, а когда нет. Так можно многого добиться, и что же в конце концов лучше: стать расчётливым адмиралом, иметь почёт и уважение, покровительство королевских особ, защищённое будущее потомков, или быть пиратом, государственным преступником, отовсюду гонимым вместе с теми, кто дорог, но зато с благородством? "Благородство... Просто слабость", - им с Джеймсом сегодня крупно повезло - снова - что эта слабость была присуща Эдварду Тигу, и ещё больше повезло, что сам Лоуренс подвержен ей никогда не был. И не будет, чем бы там он ни был обязан пиратскому капитану.