Цветы императорского сада

Дидак летел из замка в Храмовый квартал. Законы, которые требовал Анхель от cветлейшего господина, совет провалил. Ни одно из голосований не набрало нужного количества голосов. Ни одна формулировка не удовлетворила благородных альф. Так что императору принесли парадный костюм и клинок, а в казармах суетились, собираясь к выезду. «Свободу ПрекрасномуАнхелю принесут мечи», – велел передать повелитель, вместе с заверениями в любви. Дидака впустили без лишних вопросов. Служители культа Великой Богини нисколько не сомневались в правоте своей матери-настоятельницы, но не сомневались и в правах императора. Анхель выслушал сообщение слуги с каменным лицом. – Господин, – склонился перед любимым наложником императора Дидак. – Расчеши мне волосы, – Анхель опустился на скрипучую табуретку. Шпильки пришлось держать в руках, присутствием туалетного столика тюремщики не озаботились. – Значит, Светлейший господин приедет за мной с гвардией. – Да господин. Совет не проголосовал. Император говорил с Энди и светлейшей госпожой, что если бы у него было время и, что он не использовал главного союзника… – Это уже не важно, – кивнул Анхель. Пока слуга занимался прической, он собирался с силами. Анхель всегда любил шпильки, резные, фигурные – произведения ювелирного искусства. Для того чтобы удержать сложные прически их делали длинными и острыми, чаще всего на золотом или серебряном основании. Анхель любил серебряные, если выглядывали кончики, то серебряные делали его глаза искрящимися. Анхель вертел в руках шпильки для волос: эти возлюбленный император подарил на их пятую годовщину, а коралловые особенно нарядные, прекрасного густого красного цвета и очень тяжелые. Тигрис смеялся, что шпильками Анхеля можно вооружить половину стражников императорской резиденции. – Анхель, слышишь! – Фэлан из соседней камеры позвал брата. – Могу поклясться, что сюда едет конница. – Пойди, посмотри, Дидак, – Анхель нервно закусил губы. – Но ваша прическа не окончена, – замялся слуга. – Ничего, оставлю волосы распущенными, только немного закреплю сзади. Так что закончу сам. Фэлон и Бисс что-то говорили, надеялись, что освободят и их. Не позволит же Прекрасный Анхель умереть новообретенным родственникам. Анхель же не оборачивался, втыкал шпильку за шпилькой в тяжелый шелковый узел на затылке. В конце коридора хлопнула дверь, и Анхель понял, что оттягивать больше нельзя. Если он не успеет сейчас, то опозорит своего Светлейшего господина. Император-законник останется самым лучшим и самым честным правителем Подлунной, правителем, который не нарушает законов. Правителем, которому не позволительно иметь слабость, такую как омега, способный глупо подставить его и толкнуть на бесчестье. На самом деле больно не было, шпилька оказалась так остро заточена, что вошла в тело, не встречая сопротивления. Анхель старался не попасть в ребро, если бы боль была слишком сильна, он не смог бы… А так вошла легко, сердце будто остановилось за миг до этого. Так же легко шпилька вышла. Сердце затрепыхалось словно бабочка, выталкивая кровь через маленькое отверстие. На горных вершинах запылал кровавый закат, затапливая сначала пики, затем долины. Закат окрасил водопады в алый, наверное, это было красиво. Так же красиво, как в тот вечер, когда в закатном дворце появился Андре, вторая любовь Анхеля и Тигра, не такая… но любовь. В тот вечер Анхель с Тигрисом смотрели на закат, и ему позволили зачать маленькое сокровище Туали… Анхель выпустил шпильку из слабеющих рук. Он слышал, как что-то кричали брат со своим омегой. Чувствовал, как Дидак пытался зажать ему рану на груди, кровь залила весь халат. Больно умирать. Когда не мешают – легче. – Передай Тигрису, моему возлюбленному и моему императору, что я оставляю ему более тяжелую ношу, чем уношу с собой, – на губах Анхеля выступила кровавая пена. – Потому что блюсти честь – тяжелей, чем принять смерть. Передай, что я был счастлив в его любви и любил его… *** Император остановился у помоста с тремя виселицами. Главы церкви Великой Матери восседали на своем балконе, как старые вороны на ветках. Толпа расступилась под натиском гвардии: когда вся большая площадь расцветилась в красное и золотое, оказалось, что не так уж много фанатиков, готовых лечь под мечи императорской гвардии. Они гудели как раздразненные пчелы, прижатые к домам и храму. – Я приехал за прекрасным Анхелем. Если омегу нужно наказать, это сделает его господин, а не церковь, – холодно произнес Светлейший господин. – Участь этого омеги… – сестра, шептавшая на ухо матери-настоятельницы, шагнула назад, и глава церкви чуть помедлила, а потом продолжила. – Должна принести прискорбную весть, участь этого омеги решена богами. Мы не властны над ним. – Что вы имеете в виду, настоятельница? Ответом императору послужила открывшаяся дверь, в которой появился Дидак со своей ношей. Он передал императору остывающее тело Анхеля. – Что? – кажется, у императора отнялся язык, а в глазах потемнело – он не мог видеть любимого мертвым. – Он сказал, что любит вас более всего на свете. И оставляет вам более тяжелую ношу, как более сильному, потому что блюсти честь – тяжелей, чем принять смерть, – прошептал Дидак, глотая слезы. Императору пришлось склониться к слуге, чтобы расслышать его слова. Затем он спешился, приторочил клинок к седлу. Не спеша, словно боясь потревожить, Тигрис Бай-Ху взял на руки почти невесомого Анхеля. – Он прав. И я люблю его, больше всего, что осталось в этом мире. Император нес на руках тело возлюбленного. Его парадные одежды поднимали пыль на вымощенной камнями мостовой. Светлейший господин не слышал, как мать-настоятельница объявила помилование оставшимся узникам. Его мало волновало что-то кроме Анхеля. Тигрис не видел, как вся гвардия в едином порыве сняла шлемы, обнажая головы в знак траура по прекрасному фавориту правителя. Тигрис шел, и дорога казалась бесконечной. Он нес Анхеля домой на руках. Гвардия шагала за ним, не нарушая строй. Из переулков, привлеченные кто блеском и шумом, а кто слухами стекались горожане. Люди видели правителя, не скрывающего своей скорби, и прекрасного Анхеля в халате, залитом кровью. Даже в смерти Прекрасный Анхель был прекрасен, его длинные волосы на локоть не доставали до земли, а лицо выражало спокойствие, как всегда при жизни. Когда император Тигрис-законник с возлюбленным на руках дошел до резиденции правителя, почти половина города двигалась за ним, оплакивая мертвого омегу. Дамия распорядилась открыть все ворота, чтобы впустить желающих разделить скорбь своего правителя. Погребальный костер уже сложили на холме у парадной резиденции. Полковник, сопровождающий императора, послал светлейшей госпоже гонца со скорбной вестью. Сама она ждала мужа на пороге с верхней накидкой парадного императорского одеяния, расшитого золотой нитью и рубинами, только члены императорской семьи имели право носить такие цвета и таких драконов. Тигрис укутал тело Анхеля в накидку, кажется, только теперь у него появился хоть какой-то вес. – Его нужно уложить. – Костер готов, Светлейший господин, если позволите… – Не позволю. Никому не позволю касаться его! – рыкнул император. – Тигрис, нужно отпустить его душу, не… – Дамия запнулась, слышать одно дело, но видеть мертвым еще вчера живого Анхеля невыносимо. – Нельзя удерживать душу. – Нельзя… Прекрасно понимая, какие немыслимые почести отдает императрица памяти Анхеля, всего лишь наложника-омеги своего мужа, Тигрис не сомневался в месте похорон. Не чувствуя усталости, он поднялся на высокий холм к подготовленному погребальному костру и уложил любимого на застеленные коврами доски. – Как ты прекрасен, любовь моя, – Тигрис поцеловал холодные губы, уже неспособные ответить. – Зачем ты ушел? Зачем? Ты говорил, что любишь, но бросил меня. Я люблю тебя, так люблю. Невыносимо, до боли люблю… Придворные молчали, никто не рисковал торопить императора. Толпа позади аристократов и гвардии, выражала скорбь, плача вместе со светлейшим господином. Всхрапывали кони. – Ему неудобно. – Тигрис, – осторожно шагнула вперед Дамия. – Ему неудобно! – стянул длинный парадный камзол Тигр и, скомкав, подложил Анхелю под голову. – Покойся с миром, любовь моя. Дайте огня. Погребальный костер подожгли с четырех сторон. Император все так же стоял, склонясь над любимым. Пламя разгоралось сильнее, но никто не рисковал указать на это Светлейшему господину, пока императрица Дамия не оттащила мужа. В этот момент костер вспыхнул особенно ярко, облизывая языками пламени то место, где только что стоял правитель. – Вы молодец, Светлейшая госпожа, – Энди стоял рядом с Элинор и старался держаться как мужчина. Просто старался не реветь и не хлюпать носом, глотая соленые слезы. – Молодец, – хмыкнула императрица. – А плебс будет судачить о том, как я оттаскивала мужа от тела его любовника. – Разве это важно? – Кто знает, что сегодня важно, – подала голос молчавшая до сих пор Элинор. *** Костер уже догорел и поднявшийся ветер раздувал остатки пепла, когда Тигрис Бай-Ху развернулся и зашагал к внутреннему дворцу. – Принесите мне сына, – бросил он кому-то из слуг. – И убирайтесь все вон! Туали принесли правителю. Он осторожно взял младенца и ушел в свою спальню. К вечеру следующего дня Дамия в сопровождении Элинор и Ходжо решилась войти в палаты мужа. Слуги разбежались, замерев где-то в дальних уголках дворца, как мыши. Ребенок кричал истошно, и его крик эхо разносило по всем комнатам. – Тигрис, – императрица не сомневалась, что скорбь мужа велика. Но если уморить голодом единственного сына Анхеля, вряд ли его скорбь уменьшится. – Отдай мне ребенка. – Мы оплакиваем моего возлюбленного, ты не имеешь право мешать мне! – Туали голоден. – Только он понимает, что Анхеля больше нет. Туали, папа больше не придет. Наш Анхель ушел за горизонт. – Он на небесах, мой господин. И он бы хотел, чтобы ты был сильным, – Дамия встала перед мужем на колени. – Позволь мне взять ребенка. – Это единственное, что осталось мне от Анхеля… – Не единственное, – возразила императрица. – Но самое дорогое. Дети так быстро теряют силы. Позволь мне позаботиться о малыше. – Кто Туали, женщина, – резко схватил жену за подбородок Тигр, не позволяя отвести взгляда. – Кто Туали? – Я прошу отдать мне принца Туали, – выразительно сказала Дамия. – Он вернется в свои покои вместе с Ходжо, пока не будет назначен опекун младшему сыну императора, принцу Туали Бай-Ху. – Он омега. – Принцу-омеге Туали Бай-Ху, – отчеканила Светлейшая госпожа. Отдав ребенка жене, Тигрис словно потерял последнюю опору и свалился на кровать. Утешать его сейчас Дамия не стала: пока ещё слишком свежа и глубока рана на сердце Светлейшего господина. А вот принц Туали требовал немедленной заботы. Светлейший господин гнал всех и потребовал не беспокоить его, но третьего дня к императору послали Андре. Он меньше других был с императором, но Дамия решила, что любовник из Закатного дворца ближе Светлейшему господину, чем она или Элинор. Ее мнение подтвердил Ходжо: Андре – любовник, которого готовил для императора сам Анхель, так что Андре тоже часть памяти о прекрасном омеге. К тому же, он много беседовал со светлейшим господином и, возможно, лучше подберет слова. В общем, Андре фактически втолкнули во внутренний дворец правителя Подлунной империи. Что делать, Энди не представлял. Ни что делать, ни что говорить, он и сам с трудом пытался осознать, что Анхеля уже нет. Дорогу в спальню императора Энди знал хорошо, а теперь, из-за отвратительного запаха, и тем более трудно было не понять куда идти. Тигрис, похоже, не поднимался с постели, находясь в том же положении, в каком его оставила Светлейшая госпожа. Энди тяжело вздохнул: может, то, что он собирался сделать, и неприятно, зато правильно и знакомо. Он знал, где слуги хранят тазы и полотенца, с которыми приходили омывать их после близости, так что он просто набирал воду, а потом тяжело ворочал слишком крупное для него тело Тигра, стаскивая с него грязную одежду. Следом за ней пришлось выносить в коридор и покрывало с одеялами. Скорее всего, придется выбрасывать и перину, но сейчас Энди боялся с ней не справиться. Потом он мыл Тигриса, отмывая пот и мочу. Менял воду и мыл, менял воду и мыл, потом вытирал найденными полотенцами. Только когда закончил работу и постелил свежее белье, нашедшееся в одной из комнат, он разделся и лег к императору. Так тихо в императорских покоях никогда не было. Все боялись нарушить скорбь Светлейшего господина и боялись его гнева. Только сегодня Энди понял, что вокруг спальни постоянно сновали люди, что-то убирали, вносили, меняли свечи, но неизменно оставались незаметными, особенно если к ним привыкнуть. Сейчас же его всхлип оказался слишком громким в царящей тишине. Он заткнул рот кулаком, прижался к боку Тигриса, но не мог перестать плакать. Энди любил их одинаково, не как друзей, которых потерял давно. Возможно, Тигриса больше, потому что лучше его понимал, но Анхеля Энди тоже любил. Он рыдал по любви, которую не посмел попробовать, пока Тигрис не обнял его. – Ты тоже можешь плакать. Оказывается, это не стыдно, – всхлипнул Энди. – Анхель просил меня быть сильным… – Слезы не слабость. – Я знаю, просто слез не осталось. Глаза выжигает боль, но слез нет, – покачал головой Тигр. – Позволь принести тебе воды, слезы, они же из воды, да? – Энди цеплялся за всякие глупости, лишь бы помочь. Он не облегчит боль, но если светлейшество согласится поесть или попить, то… это уже неплохо, наверное. – Принеси, – грустно улыбнулся Тигрис, стирая пальцами дорожки слез на трогательной мордашке наложника. – Я мигом, я быстро… Андре вскочил с постели и побежал по коридору. На пороге он вспомнил, что обнажен и поспешно прикрыл срам руками – возвращаться назад казалось немыслимым: а вдруг Тигрис передумает, пока он лелеет свою стыдливость и никому ненужную сейчас скромность? – Он согласился поесть! – Я в тебя верил, мальчик, – Ходжо подал поднос, стоящий рядом с ним. Их меняли каждые пару часов, чтобы свежая еда была под рукой. – Держи. Энди пришлось взять тяжелый поднос. Он не задумываясь протянул руки и ушел назад, туда, где его ждал Тигрис. Право, были куда более важные вещи, чем императрица, ее подруга и добрый десяток слуг, видевших его задницу. Главное, что Тигр согласился поесть. Главное, что он поел и позже заснул в его объятиях. А под утро тихо засуетились слуги, унося из коридора мусор и гоняя пыль. *** Энди стоял в нише за троном в приемной зале императора. Теперь все внимание Ходжо перенес на него, пристально следя за одеждой и поведением. Оказалось, что остаться единственным фаворитом императора означало потерять многие вольности. К слуге Энди Ходжо приставил своего помощника. Гардероб тщательно перетрясли, оставив исключительно шелка разной плотности. Старший евнух только что уши ему не проверял. Зато можно было быть уверенным, что он достойно выглядит в любой момент. Но Энди отвлекся, сегодня все приходили высказать соболезнования правителю империи, господину Подлунных земель. Скучно и страшно, каждый будто приходил и бросал горсть земли на могилу Анхеля, засыпая память о нем потоками своего красноречия. Элинор появилась откуда-то сзади, тихо, и прижала палец к губам. – Тихо. Она тут. – Кто она? – не понял Энди, оглянувшись на наперсницу императрицы. – Мать-настоятельница, глава храма Великой Богини-Матери. – Та, что приговорила к смерти Анхеля? – Она самая, – Элинор сжала руку наложника. – Дамия прислала посмотреть. Она боится, что император сделает настоятельницу врагом. У нас двоебожие, нельзя настраивать против себя главу одной из церквей. – Даже после того, что она сделала? – возмутился Энди, сегодня он, как никогда, был далек от политики. И это не Светлейшая госпожа, это он под покровом ночи бегал к Тигрису, чтобы переночевать с ним в одной постели, чтобы согреть, чтобы правитель огромной империи не чувствовал себя одиноким. – Да, эту старую… – Ш-ш-ш, услышат, – нахмурилась женщина. – Анхель сам убил себя. Для него честь императора оказалась дороже собственной жизни – это несомненное и высшее проявление любви. Но сама мать-настоятельница не приложила руку к его смерти. – Если бы Тигр не вмешался, приложила бы, – мотнул упрямо головой Энди. – Но Тигрис не мог не вмешаться, это же ясно, – прошипела в ответ упрямцу Элинор. Послышался высокий и громкий женский голос, они замерли. Мать-настоятельница держалась отстраненно, высказав приличествующие моменту соболезнования. – Жаль, что вы не можете помолиться за омегу, да, настоятельница? – Мой император, я могу только скорбеть со светлейшим господином. Повисла пауза. Энди хотел выглянуть, чтобы посмотреть на ту, что разрушила счастье Тигра, но Элинор вцепилась в него, не позволяя выдать их присутствие. – Я принимаю ваши соболезнования, – равнодушно произнес император. – Всех благ, госпожа. – Да пребудет с вами благословение Матери и пусть дарит она богатство и здоровье вашему дому и чреву ваших женщин. Отцепив от себя наперсницу Светлейшей госпожи, Андре смог выглянуть, но увидел только спину удаляющейся настоятельницы. – Вы топаете, как стадо диких лошадей у меня за спиной, – перегнулся через подлокотник и выглянул из-за резной спинки Тигрис. Он уже выглядел вполне величественно, хоть под глазами и залегли глубокие темные тени. – Уходите оба. Неужели у моих наложников нет других дел, как топать у меня за спиной? – У меня просьба, Светлейший господин, – Элинор вышла вперед и склонилась у ног императора, сгибаясь так низко, что чуть не касалась лбом ступенек у трона. – Раз уж у меня есть возможность высказать ее в официальной обстановке, то я прошу назначить меня опекать принца Туали. – Я не готов принять это решение, – Тигрис потер виски, младший сын пока находился под присмотром нянек и евнухов. – Разве я столько лет не доказывала верность вашей семье, Светлейший господин? Что сейчас заставляет вас усомниться? – Ты доказывала верность моей жене, Элинор, будучи скорее ее любовницей, чем моей, – заметил император задумчиво. – Я думал просить Андре, он хотя бы любил Анхеля. – Мы все любили Анхеля. Но Андре, при всех его достоинствах всего лишь молодой мужчина и отдать ему ребенка… – С тем количеством нянек, что находится при принце, ухаживать за ребенком сможет и любимая магнолия Ходжо. – Я так и не смогла зачать в этот год, Светлейший господин, – Элинор поднялась, выпрямив спину. Не при мальчишке признаваться в своих проблемах, но… – Скорее всего и не смогу. Анхель смог, но его дитя осиротело. Я стану матерью этому ребенку, так как уже люблю его. – Принца нужно воспитать достойно и соответствующе его положению, – посмотрев в перепуганное лицо Энди, Светлейший господин скептически хмыкнул. – Нет, Андре, ты не будешь опекуном, успокойся. – Мать верна только своему ребенку, если это беспокоит вас, Светлейший господин. А уж принца княжна Виерна сумеет воспитать. Мои братья остались править вашим именем, разве моя семья хоть раз дала повод усомниться в верности короне? – Элинор сжала губы. Все эти дни она тенью проскальзывала сквозь сады императорской резиденции – не только Анхель знал их, как свои пять пальцев. Стража пропускала её, и Элинор могла играться с младенцем. Туали забрал ее сердце в свои крохотные пальчики и уже никогда не выпустит. Так что она просто обязана была добиться этой опеки. – Да, будет так, – кивнул Тигрис, посчитав, что влияние жены на Элинор и, возможно, на воспитание принца, не самое большое зло. – Но вам придется оставить свои покои, ребенку нужно больше места. Когда Туали войдет в возраст, он вернется в Закатный дворец, в покои своего отца. – Я обсужу это со Светлейшей госпожой. – Хорошо, иди, Элинор. И ты тоже, Андре, отдохни, – Тигр принял поклоны и улыбнулся. – Мне предстоит длинный день, толпа желающих высказать соболезнования не уменьшается, перерыв затянулся. А слушать о смерти Анхеля еще один день я не желаю. *** Закрыв тайную дверь за обоими наложниками, через тот же проход вошел страж. – Сними шлем, – потребовал император. – Как прикажет Светлейший господин, – мужчина тряхнул густыми остриженными по плечи волосами, примявшимися под шлемом. – Хотел увериться, что это ты, Даган, – склонил голову Тигрис. – И мои люди сегодня сменили стражников, окружающих зал, так что можете говорить все, Светлейший, – глава Тайных Дел поклонился и надел скрывающий лицо шлем. – И меня тоже тут нет. – Погоди, сплетни? – Пошли, Светлейший господин. Пока все воспоминания ярки, горожане шокированы и готовы поверить даже в то, что сестры вызвали демонов, чтобы погубить Подлунную империю. В провинциях, хуже, но с божьей помощью... – иронично ухмыльнулся Даган. – Зовите следующего, – император откинулся на неудобную резную спинку. Трон, конечно, произведение искусства, и на нем сидело не одно поколение альф династии Бай-Ху, но неужели нельзя совместить красоту с комфортом? Или Светлейший господин не должен расслабляться и предаваться лени, а должен денно и нощно думать о благе страны и боли в спине? – Мы скорбим вместе с вами, господин, – склонил голову бритоголовый монах в скромных коричневых одеждах. – Только Бог-Отец может знать, что вы чувствуете. А мы, простые служители его, можем сочувствовать в меру сил человеческих. – Скажите, пастор, может ли отец-настоятель помолиться о душе моего возлюбленного Анхеля? Или святые братья тоже считают, что омеги не имеют души и божьей искры? – Тигрис склонил голову, только два человека могли обращаться к нему просто «господин»: пастор, глава орденской стражи, и сам отец-настоятель. – Отец-настоятель опасался, что вы изменили мнение. Но если речь идет о душе и божьей искре, то он готов сам молиться с вами, если молитва принесет вам успокоение. – Принесет. Я приду смиренным пред лицо его, без блеска лживых драгоценностей и регалий, открыть душу творцу и поговорить о том, что мучает меня, – тихо произнес правитель и поднял усталый взгляд на пастора. – Сегодня. – Да будет благословен ваш дом, ваши близкие и вы сами, господин, – монах отвесил глубокий поклон. – Мы все помолимся за светлую душу прекрасного Анхеля. *** После чертовски длинного дня Тигрис лежал в ванной. Слуги суетились вокруг, пока он не приказал им убраться. Сегодня он облачится без их помощи, в тот самый простой костюм и плащ с глубоким капюшоном. Императору предстояла важная встреча, но пришлось дожидаться Энди. Бета отличался верностью и упрямством. Будучи довольно сговорчивым в обычных вещах, он упирался, словно мул, в том, что считал важным. Хороший мальчик, случайный камешек под ногой, оказавшийся бриллиантом. – Ты куда-то идешь? Мне можно с тобой? – не дожидаясь ответа на первый вопрос, Энди уже задал второй. – Нет, ты останешься в моей спальне, и будешь делать вид, что я здесь, – Тигр взъерошил волосы мелкому, больше похожему на омегу, чем на бету, парню и неожиданно заметил. – Ты темнеешь. – Потому, что не выгораю на солнце, евнухи и… евнухи запрещают. Я не такой веснушчатый тогда. А куда ты? – Ты что, не знаешь, что задавать такие вопросы – дурная примета, – укорил Тигрис. – В спальне три входа, запри их все. Откроешь, когда услышишь смену караула. – Отвечать на такие вопросы – дурная примета, а задавать – нет, – такой Тигр уже походил на себя прежнего, и Энди это радовало. – Ты плетешь заговор? – Андре, император не плетет заговоры. Я иду молиться, и не хочу, чтобы за мной тащилась половина двора. Я хочу помолиться об Анхеле, а ты будешь сидеть и защищать мой покой и мое право на уединение, – внушительно проговорил альфа, надеясь, что достаточно убедителен. – Хорошо, – подумав, Энди кивнул. – Я не думал, что ты веришь в Бога. – Верю, иногда у нас нет иного утешения. Если Светлейшему господину требовалось пройти по столице незамеченным, то господин Дагон обеспечивал и эту самую незаметность, и безопасность. Он вывел своего императора через ворота, охраняемые людьми Тайных Дел. Много дорог вело к храму, Дагон и Тигрис выбрали людные центральные улочки, где безопаснее идти и проще остаться незамеченными. В храм Дагон вошел первым и остался у двери. Светлейший император Тигрис прошел к алтарю и встал на колени. Энди, сам того не зная, попал в цель – Тигр не верил в бога. Более того, расспрашивая наложника о странном мире без альф и омег, откуда появился мальчик, император узнал некоторые моменты, которые его немало заинтересовали. Если на земле правитель один, разве не логично, что и Бог на небе тоже должен быть один? – Позволите ли нам помолиться с вами, господин Бай-Ху? – старец преклонил колено возле правителя. Только скованность его движений могла выдать возраст, но не внешность. – Или предпочтете говорить с Отцом в одиночестве? – Думаю, душе моего возлюбленного Анхеля не помешает лишняя молитва, – смиренно сказал император. – А другие братья не присоединятся к нам? – Нет, пастор позаботился, чтобы нам не мешали, – отец-настоятель пересчитал несколько бусин на длинных четках. – Вы не появлялись на людях. У нас закрались опасения, что планы претерпели изменения. – Никаких изменений. Скорбь лишила меня сил, но смерть Анхеля послужит нашему делу, даже если мне придется скрепить сердце железными обручами, чтобы оно не разорвалось от горя. – О, Прекрасный Анхель. Кто бы мог подумать, что в омеге найдется столько достоинства и понимания чести в истинном, не искаженном виде, как ее задумывал творец. Он заплатил дань земному и затих, как море в летний день, – настоятель коснулся двумя пальцами лба. – Да, пребудет он всегда в свите Бога-Отца. – Письма разосланы в кабинеты начальников страж во всех провинциях, с указанием открыть их в определенный день и час. Чтобы в один момент лишить чудовище не только головы, но и когтей, – Светлейший господин тоже коснулся пальцами лба и оглянулся на своего начальника Тайных Дел. – То же сделал наш пастор. И в назначенный день святые братья встанут рядом с воинами, чтобы поддержать их дух и, если понадобится, меч. – Это хорошо. Пусть братья обратятся к судам империи, если заметят преступления. Откажитесь от церковного суда в пользу светского. – Если Бог един и император Подлунной благословен им, чтобы править, разве может церковь уповать на что-то кроме милости, веры и власти Светлейшего господина, – настоятель посмотрел прямо на собеседника. – Нам понятен ваш замысел. И если вы сделаете советника от святых братьев важным голосом на совете, то церковь откажется от суда без участия государства. – Церковь получит власть вполне светскую, учитывая, что вам отойдет часть собственности сестер. И еще вы получите процент налогов в виде церковной части, собираемой братьями, – император провел пальцами по отполированным многими ногами половым доскам. – К тому же не будет более конкуренции за души людей. – Мы готовы идти за правду в огонь и в воду за нашим правителем. Лицемерие сестер – гнойник, и вскрывать болезнь всегда неприятно, испачкать может всех, но это спасет души. Это спасет всех нас, – склонился отец настоятель, подтверждая свои слова. – И я слышал странные и страшные слухи. Часть из них подтверждаются святыми братьями. Слухи о том, что сестры из ненависти убивают мальчиков-омег, но под их руку попадаются и альфы, и беты, все, кто имеет между ног стручок, а не дырку. Говорят, что детские трупики они сжигают, чтобы скрыть следы преступления. Говорят, они призывают проклятие на великого правителя Подлунной империи, говорят, что за стенами их храмов творятся такие разнузданные мессы, что любые уста брезгуют произносить вслух о том непотребстве. – Я скорбел, и слухи прошли мимо меня. Горожане, которые видели мертвого Анхеля, готовы верить, что убившие такую красоту, повинную лишь в том, что просила правосудия, способны на многие мерзости, но… – Нам непонятно, что смущает вас? – Нам нужны свидетели. – Они будут, сами придут просить милости и защиты у нашего добрейшего императора. – И ваше выступление на следующем совете… – Будет красноречиво и разобьет не ересь, но заблуждение, которыми опутали умы людей лукавые сестры, – тихим голосом отца-настоятеля, казалось, можно дробить камни. – Не смеют женщины говорить от лица Матери и выделять одних детей, принижая других. Бог-Отец всеблаг и всемилостив, он готов наказать, но наказать справедливо, и одинаково любит всех своих детей. Альфы – не любимые дети творца, но те, кого он наделил силой защищать и правом принимать решения, надеясь, что каждый альфа в своей семье будет таким же любящим и справедливым, как Великий Отец. А то, что говорят и творят сестры – ересь. И тем страшнее она, что неправедные смогли опутать обманом праведных. – Хорошо, – кивнул Тигрис. – Будьте сколь же красноречивы и еще красноречивей. Нам нужны законы, которые примут на следующем заседании совета. Они позволят расправится с ересью Святых Сестер законно, потому что гонять крыс поодиночке долго и не оправдывает затраченных усилий. – Значит, мы появимся во дворце в четырнадцатый день после смерти прекрасного Анхеля. Законы примут до того, как колокола позвонят на обедню. – И вместе с колоколами начнутся аресты. В столице, полагаю, будет не так много защитников, а что вы скажете о провинциях? – Слухи расходятся подобно лесному пожару, приезжие из столицы подтверждают их. Святые братья подготовят умы, а чувства отдадим поэтам, – старик улыбнулся печально и зацокал бусинами четок. – Вы знаете, что о прекрасном Анхеле уже слагают стихи и песни. Скоро бродячие певцы и актеры разнесут его легенду по всей Подлунной империи. – Я бы предпочел их не слышать. Пока боль слишком сильна, – голос императора дрогнул. – Но мы задержались. Я должен вернуться в свои покои к смене стражи. Не хочу портить сюрприз. – Пусть хранит вас Великий Отец. – Спасибо, отец-настоятель. Обратный путь казался куда быстрее. Тигрис вместе со сменой стражи прошел к своим покоям, не привлекая внимания. Воинам Тайных Дел было приказано его не замечать, а наблюдателям со стороны, если такие были, не разобрать, дюжина мужчин прошла или тринадцать. Дисциплинированный Энди открыл дверь, как только пришло время смены караула и послышались шаги в коридоре. Тигрис вошел и заключил его в объятия. – Никого не было? – Нет, когда я прихожу к тебе, слуги не тревожат нас, пока ты не призовешь. – Благословенна будь твоя стыдливость, – улыбнулся Тигр. – Я смою пыль, иди в постель, согрей ее для меня. – Сначала открою остальные двери, – Андре потянулся за поцелуем, но пришлось чмокнуть Тигриса в сжатые губы и все. Тот же погладил его по волосам и исчез в ванной. Присутствие наложника не то, чтобы успокаивало Тигра, но с ним определенно было комфортней. Он не хотел близости, но и Энди не гнал: при нем легче быть сильным и не отдаваться скорби. Согреть постель, как следует хорошему наложнику, худенький Энди не мог, и Тигрис просто прижал его гибкое обнаженное тело к своему и поцеловал макушку. Греть, наоборот, приходилось вечно зябкого Андре, но Тигрис не возражал. С рассветом мальчик уйдет к себе, но это будет уже завтрашний день.