Till friday

Чонгук торопливо скатывается с Чимина и садится на постели. Он все еще рвано дышит, едва успев прийти в себя после оргазма, а в голове истошно воет сирена и безостановочно мигает красная лампочка. Чонгуку кажется, что на его лице сейчас можно смело жарить яичницу — настолько обжигает алым щеки. Он трусливо жмурится, боясь посмотреть на Чимина и даже шевельнуться — хочется немедленно оказаться где-нибудь далеко (Антарктика вполне подойдет), а еще лучше — просто не быть. Вообще. Черт побери, это ебаное позорище. Чонгук даже не знает, отчего именно ему настолько стыдно: оттого ли, что ляпнул чужое имя во время секса с тем, в кого должен быть безумно влюблен, или оттого, что трахал в своей голове совсем не его? А может, оттого, что из всех имен на планете он произнес именно имя Тэхена, в постели с которым — вот ирония, да? — представлял как раз Чимина? Или ему так стыдно оттого, что он лишь сейчас осознал, насколько сильно проебался? Как же много вариантов. В глазах нестерпимо жжет. В последнее время это слово слишком зачастило в его лексиконе. Чонгук терпеть не может чувствовать себя лохом и неудачником, но происходящее иначе как «проебался» не назовешь. Внутри него бушует ураган, и стремительно рушится с любовью выстроенный мирок, грозя погрести под острыми обломками. Мирок, казавшийся таким прочным и незыблемым, а на деле же бывший просто грудой наваленного в гору мусора, что разлетелась на куски с первым же сильным порывом ветра. Гоняться за Чимином чертовых полтора года, будто за священным Граалем, лишь для того, чтобы, получив долгожданный приз, понять, что тебе был нужен не он? И что ты, как полнейший уебок, влюбился в парня, с которым обращался, как с дерьмом? Победа, блядь — по всем фронтам. Браво, Чон Чонгук, просто браво, ты — король. Король долбоебов, если быть точнее, и сейчас ты в полной заднице. Черт побери. Какое же это дерьмо. Хочется вцепиться пальцами в волосы и завыть, но Чонгук усилием воли открывает глаза и встречает чужой вопросительный взгляд. Да, он проебался, давно и конкретно проебался, но сейчас он должен взять себя в руки и понести ответственность. Для начала — хотя бы извиниться. — Прости, хен, — выдыхает Чонгук, сжимая в кулаке и без того мятую простынь. — Я мудак. Ты не заслужил этого. — Да уж, пожалуй, — соглашается Чимин и тоже садится на постели. — Не так я себе представлял наш первый секс. Ты умеешь удивлять. — Прости, — снова говорит Чонгук, не зная, что еще добавить. Все слова в момент становятся слишком глупыми и банальными — да и что сказать? Оправдаться ему нечем. «Я не специально»? Очень классное объяснение, однозначно в стиле короля долбоебов. — И это все? — Чимин тянется за разбросанной по полу одеждой. — Мне кажется, я заслуживаю объяснения, почему мой парень во время оргазма произносит имя моего лучшего друга. Ну, не знаю, придумай что-нибудь, что ли. Хотя бы, что у тебя фетиш такой или что ты вообще имена не запоминаешь — да хоть что-нибудь, блин! Чонгук вздыхает и, с трудом разжав пальцы, тоже принимается одеваться. Чимин имеет полное право злиться, в конце концов его так долго обхаживали, чтоб добиться расположения, а в итоге… А в итоге все пошло по пизде. — Я мудак, хен, — глухо повторяет он, натягивая трусы. — Просто гребаный мудак, не только по отношению к тебе, — футболка находится на полу рядом с джинсами. Чонгук одевается по-солдатски быстро в попытке прикрыться, но случайно обнажившуюся душу одеждой, увы, не скроешь. — Ты ведь уже все понял, да? Чимин недовольно цокает языком. — Мало ли, что я там понял — я хочу услышать это от тебя. И погоди-ка, что значит «не только по отношению ко мне»? Вы с Тэхеном что, встречаетесь? — Хен, я мудак, но не настолько, чтобы встречаться сразу с двумя, — качает головой Чонгук. Чимин ерошит и без того растрепанные волосы и выглядит — нет, не злым, скорее, просто очень растерянным, а еще обиженным. Как ребенок, которому сказали, что Санта-Клауса не существует. Чонгуку больно видеть его таким и еще больнее — быть причиной подобного состояния. Чимина хочется обнять, но он благоразумно сдерживается — сейчас это будет совсем не к месту. — Да, ты прав, — кивает тот, чуть подумав. — Вы бы не стали мутить за нашими с хеном спинами. Тэхен бы не позволил, он не такой. — Не такой, — соглашается Чонгук. — Окей, но если вы не встречаетесь, тогда… встречались? — Тоже нет. — Ты признался ему, и он тебя отшил? — Нет. Чимин хмурится. — Черт возьми, Чонгук, какого хрена я должен вытягивать из тебя все клещами? Вообще-то это ты облажался, а не я. Объясни, блядь, толком, что у вас произошло и какого хера вы втянули в это дерьмо меня! — Прости, — черт, кажется, он только и делает, что извиняется. Так дело не пойдет, Чимин прав: он заслуживает разъяснений. Только вот разъяснения эти… а, к черту. Хуже уже не будет. — Я не знаю, как объяснить нормально, хен, все оказалось сложнее, чем я сам думал. — Ну, уж объясни как-нибудь. Не тупой, пойму. Чонгук прочищает горло и глубоко вдыхает. — Мы с Тэхеном не встречались, мы просто… — слово «трахались» отчего-то вдруг кажется слишком грубым, — спали вместе. — Блядь, — потрясенно выдыхает Чимин. — Давно? — Полтора года. — Блядь, — повторяет он. — Сука, он же мой друг, почему он ничего мне не сказал? — Ну, возможно, это потому, что мы стали спать вместе из-за тебя? Кхм… — Чонгук прочищает горло. — Я был сильно влюблен в тебя все это время, хен, почти бредил тобой, а Тэхен, он… помогал мне, скажем так. Поддерживал и не давал слететь с катушек. Глаза Чимина широко распахиваются. — Так. Окей, думаю, я себя переоценил, когда говорил, что пойму. К такому меня жизнь явно не готовила, — он резко встает с постели и направляется к двери. Чонгук вскакивает следом. — Хен, ты куда? — На кухню. Мне нужно выпить. Срочно, — и выходит из комнаты. Чонгук трет переносицу и выходит за ним — пожалуй, выпить им обоим действительно не помешает.

***

— То есть я правильно понимаю, что ты любил — то есть думал, что любишь — меня, но все это время трахался с ТэТэ? А потом ему надоело быть жилеткой для слез, и он кинул тебя ради солнышка Хосок-хена? — чуть заплетаясь, уточняет Чимин полчаса спустя, когда бутылка вина пустеет окончательно, и на смену ей приходит бутылка виски. Чонгук удивлен, что из его долгих и путаных объяснений с частыми перерывами на «промочить горло» тот сумел четко ухватить самую суть. — Формально не кинул, мы ведь не встреча… — Чонгук. — Да, — едва слышно вздыхает он. — Ты все правильно понял, хен. — Пиздец, — подытоживает Чимин. — Оказывается, тут такая драма хард разыгрывалась со мной в главных ролях, а я и не ебу. Пиздец, — повторяет он. — Знаешь, на месте ТэТэ я бы тоже тебя кинул. — Угу. — И что, ты теперь типа понял, что он — любовь всей твоей жизни? А где гарантия, что с ним не так, как со мной? Может, тебя просто задело, что он съебал от тебя и счастлив с другим, а, Чонгук-и? Может, это никакая не любовь, а обычный эгоизм? Об этом ты не думал? Чонгук молчит, вертя в руках почти пустой стакан. Конечно, он думал. Думал все бессонные ночи напролет, пытался построить логическую цепочку, создать сравнительную таблицу чувств и ощущений, чтобы разложить их по полкам и хоть немного распутать клубок внутри себя. Распутать-то он распутал, но гордость, самолюбие и мерзкое ощущение собственного проигрыша не давали признать сделанные выводы верными. «Ерунда какая-то», — со злостью думал Чонгук и сматывал клубок обратно в надежде, что новый виток размышлений даст иной результат. Вот только от себя не скроешься, как ни старайся, а после сегодняшнего сокрушительного фиаско обманываться дальше стало и вовсе невозможно. Держать глаза открытыми непривычно, но и отвести взгляд уже не выходит; приходится признать, что ошибался с самого начала, спутав одно с другим. То, что Чонгук испытывал к Чимину, никогда не было любовью. Он чувствовал глубокое восхищение, словно ребенок, увидевший в магазине красивую и дорогую игрушку — из тех, о которых мечтают все друзья-знакомые, а значит, будет мечтать и он, ведь та такая классная и наверняка сделает его счастливым. Он думает об этой игрушке круглыми сутками, в красках представляя себе, как берет ее в руки, и жизнь тут же преображается, превращаясь в волшебную сказку. Но когда в итоге получает ее в подарок, оказывается, что желание было надуманным, а игрушка — всего лишь кусок неживой материи. Чонгук неистово хотел добиться Чимина, возвел его в ранг почти что божества и нарек своей целью, но он никогда не хотел по-настоящему быть с ним, тот был для него, словно коллекционный музейный экспонат — можно долго любоваться, можно бережно сдувать пылинки, можно хвалиться им и выставлять на всеобщее обозрение, но не сделать его частью своей жизни. Он останется трофеем, глядя на который, в мыслях будет гордое «я смог», но никогда не «мы». С Тэхеном по-другому. Это совершенно иной уровень, иная глубина, куда Чонгук прежде никогда не погружался — даже не думал, что бывает так. Тэхеном тоже можно любоваться бесконечно, но не как красивой картинкой, а как живым и настоящим, кого хочется неустанно держать в руках, обнимать, целовать. Ощущать. Тэхена хочется сделать счастливым, выполнять все его прихоти — хоть весь мир к ногам положить, если тот захочет — и видеть улыбку в лучистых глазах. Тэхена не хочется иметь, как редкую безделушку, ему хочется принадлежать. Когда Чонгук воображал себе победу над Чимином — именно победу, и никак иначе — он не единожды представлял, как сможет наконец-то взять его за руку и торжествующе объявить: «Ты мой». Когда он думает о Тэхене, ему хочется опуститься на колени и с трепетом склонить голову. «Я твой». Возьми меня и сделай своим. И это открытие — самое страшное, что когда-либо приходилось испытывать Чонгуку. Он стоит посреди развалин своего хлипкого внутреннего мирка и совершенно не знает, что ему теперь делать, как поступать. Растерянность и страх затапливают изнутри, мешая рассуждать здраво и путая мысли в один большой клубок. Впрочем, возможно, — он очень надеется — это всего лишь алкоголь. Хорошо бы. Чонгук думает, что сказать Чимину, как облечь в слова все то, что скопилось в душе, чтобы донести до него весь спектр своих чувств, но в итоге с губ слетает лишь до ужаса простое: — Я люблю его, хен. Чимин смотрит испытывающе, словно стараясь заглянуть в черепную коробку и отыскать в ней двойное дно, некий потаенный смысл, а после взгляд его смягчается, и он кивает — понимает. Они долгое время молчат, но спустя два стакана Чимин вновь поднимает взгляд. — Скажи, а… — он делает паузу, — с ним в постели ты тоже произносил чужое имя? — запинается. — М-мое имя? — Да. Какой смысл скрывать? — Блядь, — полувздох, полустон. — Ты реально мудак, Чонгук-и. — Да, я знаю, — Чонгук смотрит на подоконник и, привстав, тянется к пачке сигарет. — Знал бы ты, как я жалею. — О чем конкретно? — Обо всем, — он щелкает зажигалкой. — А что насчет тебя, хен? — Меня? — Ты ведь не от большой любви согласился встречаться со мной. Хотя… как раз наоборот, верно? — он невесело хмыкает. — Любовь не ко мне, конечно. — Решил отыграться, Чонгук-и? — Чимин возвращает усмешку, но выглядит по-детски уязвимым и до невозможного трогательным. Он, наконец, перестает быть желанным экспонатом и становится вдруг обычным парнем из плоти и крови, со своими тревогами и чувствами. Это… ошеломляет Чонгука, словно бы кто-то убрал с глаз пелену, и он прозрел: а что, так тоже было можно? Чонгук все еще терпеть не может чувствовать себя неудачником, но сейчас это странное ощущение отчего-то даже приносит ему удовольствие. — Нет, — он качает головой, пытаясь свыкнуться с новой мыслью. — Но в конечном итоге, думаю, никто не поймет тебя сейчас лучше, чем я. И если хочешь, завтра сделаем вид, что этого разговора не было. Чонгук вдыхает заполняющий кухню резкий запах табака и, не удержавшись, прикрывает глаза. На миг ему чудятся теплые ладони, скользящие по плечам, и он думает мимолетом, что будь Тэхен сейчас рядом, наверняка бы придвинулся ближе и уложил голову к нему на плечо, как делал давным-давно, когда они еще не спали вместе и были просто друзьями. Он резко открывает глаза, пытаясь стряхнуть сладкое наваждение: не придвинулся и не уложил бы, потому что Чонгук самолично убил в Тэхене желание контактировать с ним. Осознание собственных сволочизма и глупости с каждым новым воспоминанием заставляет чувствовать нестерпимую боль в груди и падать все глубже в бездну. На самое дно. Туда, где ему и место. — Здесь просто не о чем говорить, — едва слышно говорит Чимин, глядя на улетающий под потолок сизый дым. — Сомневаюсь, что он когда-нибудь видел во мне кого-то, кроме забавного тонсена. И что когда-нибудь увидит, — он усмехается. — Сначала я думал, что оно как-нибудь само, что нужно просто быть рядом, а потом… — Потом? — Потом он попросил познакомить его с Тэхеном. — А ты не пробовал, ну, признаться? — Не пробовал, — отрезает Чимин. — И не буду. Не спрашивай — есть причины. И давай закроем тему. Чонгук кивает и, потянувшись к нему, несмело обнимает — не как возлюбленного, но как новообретенного друга. Чимин позволяет.

***

Рассвет они встречают вместе на той же кухне, как когда-то мечтал Чонгук, только совершенно не так. Свет не горит — выключили давным-давно, виски болтается янтарной лужицей на самом дне прозрачной бутылки, а в воздухе витает почти выветрившийся запах табака — окурок валяется в мусорке под раковиной. — Что ты собираешься делать со всем этим дерьмом, Чонгук-и? — голова Чимина мирно покоится на чонгуковом плече — ощущения схожи и одновременно совсем не такие. — Пока не знаю. — На месте ТэТэ я бы послал тебя подальше. — Я не собираюсь сдаваться, даже не попробовав. И тебе не советую, хен, кто-то же должен будет утешить Хосок-хена, когда Тэхен бросит его ради меня. — Ты чрезвычайно самоуверенный пиздюк, знаешь ли. Чонгук невесело хмыкает, глядя на розовеющее за окном небо. Никакой уверенности он не чувствует и в помине. — Знаешь, — продолжает Чимин, — может, это все действительно было нужно. Ну, эта твоя тупая влюбленность в меня, и ваши недоотношения с ТэТэ, и даже наша попытка — может, если бы не все это, ты бы так ничего и не понял. Так бы и бегал за мной хвостом до конца жизни. — А ты тоже самоуверенный, хен, — усмехается Чонгук. — Не знаю, может быть, ты и прав, но... — «ему было больно все это время», не произносит он вслух. — Я был таким мудаком. Могу лишь надеяться, что еще не слишком поздно, — заканчивает он совсем тихо. — Я все еще дико зол на тебя и не расстроюсь, если ты провалишься, — Чимин изворачивается и щелкает его по носу. — Попытайся, — добавляет он серьезно. — Может, и получится. — Попытаюсь. И, ах, черт, совсем забыл. — М? — Мы расстаемся, Чимин-хен. Прости, но я люблю другого и не могу быть с тобой. Чимин заливисто смеется и вновь откидывает голову на его плечо. За окном продолжает заниматься рассвет.