Целитель

I'm tired of being what you want me to be Feeling so faithless lost under the surface Don't know what you're expecting of me Put under the pressure of walking in your shoes. Я устал быть таким для тебя В чувства не веря, и чувства теряя. Непонятно, чего ты ждёшь от меня. Я как под давленьем, давлением тебя. Linkin park – Numb («Оцепеневший»). И закрутилось! Не многим в полной мере знаком смысл выражения «не было даже времени подумать». По идее, как просто, нужно всего пара секунд, что бы принять решение, пусть даже и достаточно важное. Думать так же естественно и незаменимо, как дышать, тут уж ничего не сделаешь. И у тебя даже не было возможности уделить минуту на раздумывание, пока занимаешься рутинной работой? Нет, не было. И не потому, что мысли в тот момент уносятся гораздо дальше от того, чем именно занимаются твои руки. Для раздумий действительно нужно спокойствие. Не обязательно тишина, просто меленькое бездействие. Даже не отдых. Что странно, но думать тоже надо уметь. Иногда казалось, будто мозг лопнет, если подумать о проблемах еще хотя бы секунду. Нужно успеть так много, пока не наступила ночь, пока разум не начинал захлёбываться в панике, пытаясь решить хоть что-то. Пока боль не сковывала в обруч виски, намекая о старой, но ворчливой, словно старушка, ране на затылке. От нее не избавишься, даже если удалишь шрам и вылечишь свою большую голову. Обычному человеку это не под силу, а я никогда не считал себя особенным. Это словно вставать каждое утро с жесткого деревянного пола, на котором спишь, и понимать, что пришло время сдаться. Опустить руки и признать поражение. У тебя нет времени, хотя ты понятия не имеешь, сколько его было, у тебя нет сил, хотя ты по-прежнему открываешь глаза с рассветом и видишь, у тебя совсем не осталось надежды, но ты выполняешь то, что должен, не имея не малейшего понятия, зачем и как это закончится. Твои стены в руинах, и каждый может зайти в твой разум, что бы вдоволь посмеяться над скорбящим хозяином некогда величественного замка. Каждая эмоция, словно ледяной ливень на голову, отрезвляет, но не согревает, напоминая, что скрыться некуда. И что чувства эти не твои. Входя в чужой дом, как никогда ощущаешь счастье других. Тут пустота заполнена. Они друг друга любят, переживают друг за друга. Они разговаривают оттого, что есть с кем. Они улыбаются и грустят, шутят, когда вместе пьют кофе с рассветом, что бы поднять друг другу настроение перед сложным днем. Они ложатся спать с гудящей головой и мгновенно засыпают, зная, что о них думает близкий, и переживает. Зная, что будет новый день, что появятся силы, что семья рядом. Из-под двери дух холодный воздух, но укрыться было нечем. Из крошечного окошка совершенно не было видно звезд. Наверное, из-за облаков. Или туч. Тяжелых, свинцовых, готовых в любой момент обрушить на Землю поток воды, словно праведный гнев, ворча и раскатисто смеясь, сверкая вспышками. После такого всегда дышится легче, все тропинки, словно пятнами, покрыты лужами, а Земля чиста, как будто только умыта. Холодный утренний воздух срывается с губ облачками пара, и, оборачиваясь на массивные кованые ворота, что бы перекреститься, я прошу не об искре удачи, как обычно, а о том, что бы не заболеть. Боюсь, что этого истощенный организм попросту не выдержит. Как бы эта зима не стала последней для меня. Так странно и глупо вести разговори с самим собой. Ты чувствуешь, как сознание расслаивается, словно в тебе сидит два человека. Один постоянно говорит в твоей голове, и голос этот громкий, четкий. Но есть и второй голос, который говорит тихо и часто слишком быстро, что бы что-то уловить. Я пытаюсь как-то вытеснить его, справиться с этим раздвоение, который очень пугает. Но потом приходит мысль, а не является ли этот тихий голосок моим? А может быть так и должно быть, а может быть у всех точно также, но об этом никто не задумывается? Что если у каждого в голове и должно быть два голоса? Сердца и разума. Так бывает и так правильно? Или все же нет? Пытаюсь ли я избавиться от какой-то большой части себя? Или я борюсь с чем-то действительно сильным, но неправильным? Сомнения, кругом одни сомнения. Никогда не подозревал, что настолько сильно смогу кого-то ненавидеть. Что правда – не сможешь ты понять влюбленного, если сам не разу не любил. Это будет казаться чьим-то враньем или байками. Ну не может же человек это испытывать! Не может пожертвовать собой, что бы любимый жил, не может он ночами не спать, переживая по пустякам. Этого просто не бывает! А когда влюбишься, когда Половинка тебе твоя улыбнется, и понятно становиться, отчего другой с ума сходил и думать ни о чем другом не мог. Если кто и рассказывал о ненависти, то как-то неправдоподобно. Никто мне никогда не говорил, что при мысли о ненавистном тебе человеке начинает трясти и лихорадить, что голова наполняется багровым туманом, и руки сами сжимаются в кулаки. Что готов вытащить наружу всех своих подводных демонов, лишь бы сделать как можно больнее. Что получаешь жгучее, ни с чем несравнимое удовольствие, когда чувствуешь его боль, когда знаешь, что все у него не так гладко. Когда черные, никогда до этого не наполнявшие голову, мысли крутятся, очерняя все больше и все темнее. И это пугает. Но все равно приносит удовольствие. Черное, как и ты сам. Лед хрустит под ногами, а легкие жжет от холодного морозного воздуха так, словно не хватает воздуха, и я задыхаюсь. Я знал когда-то, в совершенно другой жизни, довольно много ясновидящий, провидцев, экстрасенсов, ведьм и колдунов – всех тех, кто знает, что у него есть Дар и знает, как им пользоваться. Они по привычке разговаривают медленным тягучим голосом, привлекая к себе внимание, у них взгляд такой, словно они знают про тебя все. Но факт в том, что почти все ненавидят свой так называемый Дар. Если это назвать Проклятием – это будет кощунством. Вера учит нас принимать все трудности, что выпадают нам в нашей жизни как испытание, пройдя которое мы сможем постичь что-то крайне важное для себя – уверенность, любовь, спокойствие, быть может. Но испытания эти любому из нас по силам, а если ты так не думаешь, значит ты изначально был равнодушным и все, что ты сможешь узнать о себе – это слабость. Духом. Насколько бы не было слабо твое тело, ты обязан быть с состояние сделать хоть что-то во благо других. Вот только у всех у них есть одна общая черта, независимо от того, сколько им лет, какой у них опыт или чем именно они занимаются в жизни. Каждый провидец путает свою смерть с концом света. Мне кажется, что я знаю, чем можно искупить свою вину перед этим Миром, не подозревающим, что жить ему осталось не долго. Как ступить на эту тропу Исступления, отдавая все, что у тебя было. Или могло бы быть. Самое странное, что, принимая этот путь, ты сам никогда не узнаешь, какова та страшная цена, которую ты заплатил в итоге. Что это будет? Твоя семья, которая либо давно умерла, либо отвернулась от тебя, но которая могла бы у тебя быть. Твои дети, рожденные от любимого тобой человека, который мог бы у тебя быть. Чистый, не воспаленный разум, который, опять же, мог бы у тебя быть, не умри этот Мир в страшной агонии. Это вроде бы просто – ты не знаешь, от чего отказываешься. Вот если бы это у тебя было, тогда другое дело. Но на самом деле все гораздо страшнее. Твои фантазии не покидают тебя ни на секунду, днем и ночью ты думаешь, а каково это – дышать без боли? Каково открывать глаза и видеть все, что тебе захочется – родных, друзей, закат с рассветом? Что бы я делал, если бы не было этого Дара? Был бы счастлив? Был бы любим? Был бы я вообще живым? И ты задаешь себе эти вопросы раз за разом, гоняя их по кругу, но получить ответ тебе попросту неоткуда. Никто, даже ты сам никогда не узнаешь, а каково это. И в самом конце не остается даже этого. Тебя опустошают, заставляют отпустить боль, близких, что давно тебя оставили, чувства, что сводят тебя с ума, но если отпустить все это на свободу, то в конце концом, в тебе не останется ничего, за что можно будет держаться разуму. Но надежда умирает последней. К сожалению. Умри она первой, не было бы мучений, которые неизвестно закончатся ли чем-то хорошим и закончатся ли вообще. Хотя все в жизни рано или поздно заканчивается, главное, что не многие дотягивают до этого конца. Мучения... Понятное дело, что для каждого они разные, но ведь есть что-то такое, чего ненавидят практически все. Боль ли это? Не для меня. Она помогает, я дышу, но при этом знаю, что я до сих пор на этом свете, что солнце восходит на востоке, а звезды светят ночью. И что когда ты делаешь вздох, то тебе больно. И уже давным-давно это стало нормой. Одиночество? Нет, пожалуй. Я слишком долго не был один, что бы бояться остаться наедине со своими мыслями. Были люди, которые так долго прошли вместе со мной, столькому меня научили, что их компания медленно стала вызывать раздражение, затем апатию с моей стороны, что чем ближе к 18 годам, тем сильнее захотелось туда, где никого не будет. Страх? Все мы чего-то боимся, но боятся самого страха глупо. Это всего лишь адреналин, но сути, который заставляет кровь приливать к ногам, что бы убежать, либо к голове, что бы быстрее соображалось... Мысли скачут в голове... 2025 POV Wyatt - Спасибо, - Рита улыбнулась кончиками губ, отходя назад на свое место. Ее настой, плескавшийся в глубокой чашке с вырезанными по краю письменами, успокаивал. Не отодвигал проблемы на второй план, не затуманивал разум, не позволяя думать о действительно важных вещах, а просто успокаивал. Легко внушал мысль, что все будет хорошо. Только в это слабо верилось. - Ты ведь знала, что он уйдет. Она стоит ко мне спиной. Но даже через всю комнату я чувствую, что она не знает, что ответить. Но она действительно знала. Знала, что он уйдет, знала, что в таком состоянии, знала, что... Черт. Так сильно сейчас хочется разбить чью-нибудь голову, крича и ненавидя всех подряд. Так сильно хочется залезть туда, где темно, и дать волю эмоциям. И того, и другого хочется в равной степени. Вот только оказываясь в одиночестве, очень сильно начинает в тебе кипеть ярость, находясь среди людей, тебя одолевает меланхолия. - И ты об этом знал, - шепчет она, все еще стоя ко мне спиной. - А, ну да, конечно! Те несчастные пять минут, что ты мне уделила тогда на набережной лет семь назад, однозначно должны были меня натолкнуть на мысль, что произойдет именно это! Ты тогда по нормальному не могла сказать? Ненавижу загадки, и тебе об этом прекрасно известно! – она поворачивается ко мне, морщась как от зубной боли. - А ты не мог поду... - Я так боялась думать в его присутствии, - Бьянка смотрит на так горячо любимый ею огонь, но я не уверен, что она его сейчас видит. Она еле шепчет, о отчего-то весь запал проходит. Я не хочу больше ни с кем спорить, я не хочу больше никого и ни в чем обвинять. Я просто хочу тебя назад. Живого и невредимого. Зрячего. И говорящего. Моего. - Ты мне всегда говорила, как можно меньше думать при нем, - я просто хочу ее разговорить. Долгое время она знала об очень важной – важнейшей! – составляющей моей жизни гораздо больше, чем я сам. Хотя я до сих про говорю себе, что это не было ревностью. Это было нечто менее разрушительное, но более понятное, логичное и весомое, чем простое любопытство. Она проводила с ним очень много времени, она разговаривала с ним, выхаживала, холила и лелеяла. Любила. Однолюбам всегда приходиться тяжелее. Мало у кого выходит прожить жизнь с тем человеком, которого ты любишь, некоторым не достается даже такого счастья, как найти того самого человека. Что чаще всего, люди, созданные друг для друга, расстаются, не сумев понять друг друга. Не желая услышать друг друга. Или не сумев захотеть понять и выслушать своего любимого. Любовь – это много. Но это далеко не все. Но, даже расставшись, продолжать долго и, можно даже сказать, упорно, словно самому себе назло, одного и того же человека – это тяжелая форма мазохизма. Со временем всегда помнишь только хорошее, вот и приходиться упиваться лишь воспоминаниями, разводя руками и говоря, что не в наших силах заставить себя полюбить другого. Да, мы не в силах. Зато мы можем отпустить этого человека, пожелать ему счастья и радоваться при мысли, что твой любимый счастлив. Да, с другим. Но, в конце концов, какое твое дело? Если бы еще так больно не было. - Да, говорила, - она лишь горько усмехнулась, вспоминая свою боль. – Я во много чем ошибалась насчет него. Я боялась его провоцировать, видя, как он себя терзает и как он себя ненавидит. Я так боялась, что он так и останется слепым и никогда больше не сможет увидеть этот Мир. Что он больше никогда... – она замялась, пытаясь справиться со своими рыданиями. Но сейчас, когда прошло всего несколько часов, было еще слишком рано пытаться все забыть. - ... никогда больше не увидит меня. Что разговаривать не захочет, что думать будет ему больно, что... Она все перечисляла и перечисляла, и от этого огромного списка всего самого болезненного, затаенного и страшного становишься безумным. Хотя не из-за того, что она сейчас говорит о своем самом сокровенном, а от того, что на самом деле она всего лишь перечисляет все то, от чего становиться так страшно тебе самому, что она словно заглянула в твою душу и вытащила наружу все то, что ты даже боялся озвучить у себя в голове, о чем запрещал себе думать. Никому и никогда не нравиться, когда раскрывают твои страхи, пусть даже не подозревая об этом. Нет ничего более травмирующего, чем встретиться с ними лицом к лицу. Мир словно сужается до огромного размера твоих страхов, и куда бы ты теперь не шел, ты будешь двигаться в одном направлении – навстречу самому темному в себе. Ты продолжаешь жить дальше, не думая о том, что начинаешь бояться. Что вдруг кто-то узнает о них и посмеется. Что вдруг твои страхи помешают – и рано или поздно они обязательно это сделают! – тебе быть счастливым. На каждом шагу, не повинуясь больше твоему разуму, будут появляться мысли, что было бы, не бойся ты так сильно и так отчаянно. Что бы ты тогда смог сделать, если бы не пытался точно до деталей все рассчитать, опасаясь где-то промахнуться. Надо ли говорить, что ты всегда где-то ошибешься. Порадуешь свой страх. Закроешься в себе еще больше. - ... что он никогда... - Уайет, - как-то слишком громко и несколько нервно перебила Бьянку Рита, сочувственно косясь в ее сторону, - можно спросить? – обычно такие вопросы задают тогда, когда хотят спросить о чем-то лично, сокровенном или неудобном. Не нравиться мне все это... - Почему Крис «закрылся»? И почему никто так и не смог его вытащить из этого состояния? Вопрос-размышления? Ох, ненавижу! Я сморю на нее исподлобья, пытаясь понять, чего же она хочет услышать? Мои мысли по этому поводу? Как мне сейчас плохо, зная, что по крайней мере две трети вины за все произошедшее несколько часов назад лежит на моих плечах? Или ей просто так не терпелось перебить поток связанных между собой «что он никогда...» единой болью. Слишком часто за последнее время мелькает слово «боль». У кого что болит... Ну да. Это и вправду так – ты думаешь об одном и том же столько времени, что даже не осознаешь, что уже не можешь переключиться ни на что другое. Ты крутишь и вертишь в голове одни и те же фразы, события, лица и мысли. А как ты можешь переключиться? Все напоминает о пережитом, все вокруг говорят об этом. Все слишком близко и тесно связано. И приступы мигрени лишь малая цена за призрачное спокойствие. - Он всегда был закрыт от меня, по крайней мере, наполовину. Он не из тех людей, у кого душа нараспашку, и кто позволяет кому угодно беспрепятственно ковыряться в ней. Сколько себя помню, он мало разговаривал, о себе он говорил еще меньше, мало хотел взаимодействовать с окружающим его миром. Он очень любит думать, переваривать все происходящее, никогда в него не вмешиваясь. Меня это всегда задевало – с ним можно было делать что угодно, и он не сопротивлялся. Добро ли это было или зло. Он просто все принимал, не борясь и не говоря об этом. Мне всегда казалось, что он несправедливо обделенный – у него не боль чувства гордости за себя и чувства защищенности. И мне кажется, что он страдал из-за этого, - А может быть, это я из-за этого страдал. – Его долгое время подавляли, стараясь вырастить из него достойного эмпата, а получилось так, что все было не на пользу. Хотя, откуда мне об этом знать? Я мало, что знаю из того, что с ним делали, и как на него это влияло. Было много боли, но была ли она травмирующей, я не знаю. Я так долго думал над этим, что можно сойти с ума. - Я сомневаюсь, что Учителя действовали Крису во вред. Им нет от этого никакой пользы. Они гораздо выше всяких разборок со Старейшинами, демонами и так далее, - Рита вздохнула, перебирая какие-то мешочки с травами на столе. - Лео – единственный, кто действовал ему во вред, - резко закончила она, отворачиваясь. - Он говорил мне, что не хотел нам вредить – ни мне, ни тем более ему, врет он или нет, я не знаю. Он безумен последние годы. Лет восемнадцать, не меньше. - А не ты ли в этом виноват? – ворчит она, но меня это задевает, как всегда. - Ты опять? То проклятье... - То проклятье вообще не следовало накладывать! Мне все равно, что он говорил и как себя мотивировал, но теперь от него точно никакого толку. Я не считаю его нормальным и адекватным, полностью добрым я его тоже не считаю, он уже достаточно давно не является Старейшиной, что бы следовать букве Их законов, но до того момента, как было озвучено тобою проклятие, с ним можно было поговорить. Заглянуть в его память, в конце концов. Теперь слишком поздно и бесполезно об этом спорить. Он ни на кого не реагирует, а в голове его не осталось ничего связного... Так ему и надо! -... ты зациклен на том, что он делал. Ты все видишь однобоко, не желая становиться на его место. Я понимаю, что ты жалеешь, что не мог его остановить, что тебя не было рядом с Крисом, но надо жить дальше. Надо пытаться как-то это осмыслить. Слишком много всего произошло, я знаю, но жить в одном момента нельзя. Вам обоим нужен был этот толчок, что бы как-то действовать. Слишком долго ничего не происходило, и мне кажется, что вас обоих это устраивало. Во всей этой ситуации был только один большой плюс – была какая-то стабильность. Из недели в неделю все повторялось, и вы успокоились, думая, что так теперь будет всегда и что это нормально. Это не нормально. Да, мы не знали, что со всем этим делать, никто не знал, но пора выходить из этого ступора, пора двигаться дальше, думать и жить дальше. Давно пора. После ее слов тишина была какой-то звонкой. Слишком тихо, слишком много всего. Она права, во всем, но как же мне нравилась эта стабильность. Я действительно успокоился и начал думать, что возможно когда-нибудь все наладиться. Все будет хорошо. Но возможно мы упустили тот момент. Когда можно было что-то сделать. Но что мы могли сделать, если никто не знал, что именно сдвинет все с «мертвой» точки. Вроде как ты думаешь, что надо предпринимать какие-то действия, нужно, может быть, поговорить, друг с другом или с кем-то с посторонним. Но страх не давал ничего делать. Были мысли, что все станет еще хуже, что сейчас есть покой и уравновешенность, к которой мы всегда стремимся, а если мы начнем действовать, но все это рухнет. Оправдания, кругом одни лишь оправдания. Пока нас не ткнут в это носом, как котят нерадивых, мы и не заметим, как оправдываем себя во всем. В лени, в жестокости, в толстоте и несчасливости. Во всем этом есть всегда виноватый – кто-то. Кто угодно, но не я. Всегда есть большое, даже иной раз гигантское, оправдание, которое перекрывает все. Плохие родители, разбитое сердце, отсутствие друзей. И так далее. Но нет никакого виноватого, так же как и не должна присутствовать мысль, что есть одно размытое нечто, благодаря чему мы можем быть такими. Грустными, несчастными, некрасивыми, жестокими. Ничего этого нет. Есть только ты, только твоя голова на плечах и только твоя бесхребетность. Больше нет никого и нечего, на что можно было бы свалить все свои несчастья, бездействия и обвинения. Во всем виноваты только мы. К сожалению, слишком поздно понимаешь, что вместо того, что бы сидеть и жалеть себя и ждать, когда кто-то придет и пожалеет тебя – с какой-то стати?! – ты мог бы встать с дивана, поговорить со своими родителями, и сказать им, как сильно ты их любишь, и что бы вы могли изменить в ваших отношениях, что бы стать семьей, которой совсем недавно ты завидовал. Можно начать делать зарядку, становясь красивее и приближая тебя к тому идеальному состоянию, который совсем недавно казался непостижимым. Можно самому выйти на улицу, позвонить друзьям и сказать им, как было бы здорово встретиться и поговорить. Не о тебе любимом, а о вас. Или найти себе друзей и проводить как можно больше времени в людьми, в обществе. В конце концов, это все надо сделать тебе и только тебе. Засунуть подальше жалость к себе, ненависть к людям, обиды к близким людям. Неужели нельзя поменьше думать о себе? В мире гораздо больше людей, которым хуже живется, которые и не из таких ситуаций находили выход, которые верили, что все будет хорошо. И у таких людей действительно все хорошо. Они не видят на месте, они больше времени слушают других людей, а не себя самого, они учатся с каждым днем становиться все лучше и лучше. Где-то на чужом примере, где-то на своих бедах. Везде можно найти стимул и на всем можно усвоить урок. Только представь, у тебя плохие отношения с родителями? А у кого-то их вообще нет, кто-то мечтает, что бы были те, кто думал о тебе и любил бы тебя. Но нельзя все делать в одну сторону. Тебя никто и никогда не будет любить, если ты не поймешь, что нужно что-то отдавать взамен. Нужно говорить, что ты их любишь, нужно поддерживать твоих близких, вселять в них уверенность в себе и быть добрее и терпимее к их недостатком. А потом через какое-то время ты поймешь, как сильно все вокруг изменилось, как улучшились отношения, и какие на самом деле у тебя хорошие родители, родственники, друзья. Но знаешь что? Можешь дальше сидеть в своем углу и думать, кто виноват в том, что ты растешь или уже вырос таким слабым. Это естественный отбор, и только время покажет, кто из нас достоин счастья, добытого своим трудом, а кто годен лишь на то, что бы быть одному, любя себя и ненавидя окружающих. Рожденный ползать летать не может. - Ты права. Во всем. Как ни тяжело мне это признавать, но нам было необходимо что-то делать. Мне нравилось приходить раз в неделю и смотреть на него, даже если от этого ему становилось хуже. Мне нравилось знать, где он находиться, и я боялся, что снова дав ему свободы, я его потеряю. Он очень нужен мне, что бы удержаться и не сделать Мир еще хуже и еще более жестоким. Я хочу, что бы он был рядом, слушал, даже без возможности что-либо сказать. Хочу, что бы он хотел быть рядом. Но я всего лишь засунул его в клетку и держу его там. Что бы придти, посмотреть, высказаться и успокоиться. А он этого не хотел никогда, не хочет сейчас и, я думаю, что никогда уже не захочет. Я очень сильно люблю его, но моего брата просто пора отпустить. Давно пора. И научиться жить и справляться своими силами. Только вот где же найти эти самые силы? - Ты должен поговорить с Лео, - ее мягкий голос обволакивает и появляется мысль, что она права. А следом за этой коварной фразой и волна протеста. - Нет, не должен. И хватит манипулировать мной. Эти твои штучки с разумам со мной не сработают. Я не хочу с ним разговаривать, я не хочу его видеть и я не хочу о нем думать. - Уайет, ты говоришь сейчас как ребенок. Ты обвиняешь во всем отца, но факт в том. Что тебе нравиться вся эта ситуация. Ее давно пора изменить, и изменить к лучшему. Ты обвиняешь его в том, что он с вами делал, но тебе не приходила мысль, что у него есть на это причина? Поговори с ним, хотя бы ради Криса, он бы хотел этого. - Ты его используешь, что бы я сделал так, как тебе это надо и это низко. - Прости, но я не вижу для тебя другой мотивации. Как и другого рычага воздействия, - женщина извиняющее пожимает плечами. Черт с ним. Кажется, нам действительно пора поговорить.