Омерзительная четверка

- Что случилось? Старшой вышел к завтраку позже всех, бледный и растерянный. - Все случилось. - Твою ж… - Билли, жравший обычно как не в себя, отодвинул тарелку и с глухим стоном впечатался лбом в столешницу. В кой-то веки раз фиглярства в том не было ни на грош. Все прочие застыли на мгновение, пытаясь понять, что же им теперь делать – но сделать они не могли ничего. - Вот. – Оптимус положил в центр стола клетчатый тетрадный лист, на котором косым и кривым почерком Рыжего было выведено лаконичное «Миссис Леви умерла. Приезжайте. Пожалуйста, приезжайте». - Не отпустят нас. – убитым голосом сообщил Снейп, глядя в стакан с чаем так, словно собирался в нем утопиться и искал теперь самое глубокое место. - Попробовать все равно надо. – болезненно воодушевился Билли. – МакГонагалл – не фраер. - МакГонагалл-то может и нет, - возразил Оптимус, - но у нас рулит Слагхорн. С террористами и то переговоры проще вести. - Не морочь мне шизофрению, - ощерился Хокинс. – У вашего Слагхорна от студенческих бед начинается нервная почесуха, особенно если его пытаются в них впутать. Только заикнись о чужом горюшке – он тебе что угодно подпишет, лишь бы в этом не участвовать. Просто, конечно, ничего не получилось: поредевшим рядам пришлось долго и уныло объяснять всем и каждому, что Дебора Леви им не просто так и абы что, а друг, товарищ и брат, ну, или сестра, и оставлять ее в гордом одиночестве они никак не могут. В конечном итоге, написав нечеловеческое количество официальных запросов и заполнив с десяток формуляров, увольнительную свою они к вечеру все-таки получили. Как же это оказалось странно – ехать в пустом Хогвартс-экспрессе через хмарь британской поздней осени. - Дементоров только не хватает. – Снейп прижался лбом к стеклу и без энтузиазма наблюдал заоконный пейзаж. - А ты погоди чутка. – мрачно сообщил Билли. – Вот доберемся до Крохи – так там весь дом в дементора обратился. Остатки Омерзительной Четверки покосились на него недобро, но возражать не рискнули – по состоянию на шестой курс только Билли-где-карты знал, что такое похороны и «Непревзойденно» по уходу за магическими животными получал, в том числе, и благодаря умению видеть фестралов. Квартирка Леви смотрелась почти пустой: пока была жива Шошанна, здесь постоянно что-то происходило, и были разбросаны везде составляющие для каббалистических амулетов, а на обоях виднелись не следы детских рисунков Деб, а какие-то хитромудрые знаки. Дебора иногда, когда в каникулы компания оставалась у нее, под настроение объясняла, что вот, мол, Древо Сефирот, вот гематрические вычисления, а вот сюда не смотрите, пожалуйста, мам, ну сколько я тебя просила – хоть на обоях Древо Клипот не рисуй, нам же тут спать! Теперь на столе лежал один только сидур, раскрытый, разумеется, на странице с кадишем, а все надписи с обоев были удалены чистящими чарами такой силы, что больше на них не был даже рисунка. Пахло стерильностью, моющими средствами и отчего-то йодом. Оптимус и Билли переглянулись – судя по всему, уходила миссис Леви тяжело. Деб сидела на стуле в своей комнате, сложив руки на коленях, и, кажется, даже не шевелилась: похоронными хлопотами занимался Рыжий, успевший только быстро пожать друзьям руки, прежде чем с ошалелым видом убежать договариваться о чем-то с синагогальными служками – а ведь поди еще, найди в Лондоне религиозного еврея, знающего за магический мир. Кипа, водруженная на рыжую макушку, все время норовила сползти. В стороне от Деборы вымерял шагами комнату Айзек, и по лицу его было понятно, что между ним и Крохой может быть все, что угодно, но вот что делать сейчас, с этим непомерным чужим горем, он совершенно себе не представляет. Оптимус коротко ему кивнул, и Гольдштейн, виновато разведя руками, с видимым облегчением ретировался в кухню. Трудней всего было понять, выглядит ли Деб, в черном глухом платье в пол и с убранными под платок волосами старше – или же наоборот, еще больше прежнего кажется маленькой девочкой. - Ребята… - Леви улыбнулась троице, поднялась – и, немедленно опустившись обратно на стул, заплакала, закрыв лицо ладонями. Слова нашлись только у Снейпа – пожалуй, только он, не один год примерявший на себя эту ситуацию, хоть сколько-нибудь понимал что же действительно происходит здесь и сейчас. - Мне жаль. – голос Северуса звучал глухо и гулко, когда он, опустившись возле стула на колени, осторожно сжал ладони Деборы. – Мне так жаль, Деб. Большее было бы лишним. Похороны запомнились слабо: пронизывающим ветром, заунывной полумолитвой-полупесней кантора и отчаянным криком «Мамочка!», на котором участие Деборы в похоронах и закончилось - презрев все правила приличия, Гольдштейн подхватил девушку и, не дожидаясь, пока та придет в сознание, аппарировал. Поминок, согласно обычаям, в которые Кроха вцепилась, как утопающий цепляется за соломинку, не было, поэтому в нее коллективными усилиями влили лошадиную дозу снотворного. Непричастные покинули дом, причастные – засели на кухне, угрюмо дымя и судорожно пытаясь сообразить, что же теперь делать. Голдштейн деловито добыл из шкафа стаканы и разлил на всех. По всему было видно, что в доме этом он явно не в первый раз, и Оптимуса это злило, но он все никак не мог понять – отчего. Это не было мужской ревностью, нет – Кроху он любил больше жизни, но чувство это было безусловно братским. Но что же тогда было «не так» - сформулировать у Старшого не получалось. - Отчитываюсь. – тон Рыжего навевал уныние. – Мы тут с мамкой все пробили, что могли. Так вот, никому из наших опеку над Деб оформить не дадут, потому как тут все антисоциальные элементы и еле-еле переваливаем за черту бедности. Оптимус кивнул. Примерно это он и предполагал, но, черт подери, как же хотелось надеяться на лучший исход! Потому что альтернативы были совсем уж безрадостные: либо на два почти года отдавать Дебору неимоверно заботливым попечителям, от чего, надо думать, безмерно счастливы будут как попечители, так и Деб, либо ввязываться в почти безнадежную авантюру. - Эмансипация. – название авантюры вслух озвучил Билли, последние несколько месяцев начавший грызть гранит не только маггловского законодательства, но и магического. Рыжий присвистнул. - Билли, ну это ж сказочки… - А вот и нет. – неожиданно подал голос Айзек. – Прецеденты были. Семь штук. – он вздохнул, понимая, насколько жалко это звучит, и решил окончательно уже всех добить. – Последний – тридцать два года назад, ввиду гибели обоих родителей истца в ходе военных действий. Что?! – Гольдштейн хлопнул водки и возмущенно посмотрел на собрание. – Я-то тут при чем?! - Н-ну… - Старшой осознал внезапно, что все выжидающе на него смотрят. Кто-кто решения принимает? Оптимус Ланкастер. Он именно поэтому Старшой, и тут неважно, что еще и семнадцати не исполнилось. Не в годах тут дело. - Поглядим лучше, что у нас хорошего, потому как за плохое и так все в курсе.- он почесал в затылке. – Во-первых, у нас хорошая репутация Деборы… Билли не удержался, хмыкнул и получил подзатыльника от Гольдштейна, чему так изумился, что даже не стал бить в ответку. - А ты не хихикай, Хокинс. Она миленькая девочка, когда молчит, неплохо училась и ни в чем не замешана. – памятуя о конспирации тут уже все сдержались и хмыкать не стали; Гольдштейн – не самый плохой мужик, но он – не свой. – Во-вторых – у нас законодательная подкованность Билли. В-третьих – я умею разговаривать с людьми. - В-четвертых, - Айзек побарабанил пальцами по столу и задумчиво уставился в потолок. – у моей семьи есть пара знакомых в Визенгамоте. Ну что вы опять смотрите, как гои на нетилатницу?! Где вы видели еврея без связей? И именно в этот момент Старшой наконец понял, что же с Гольдштейном не так. Он сейчас сидел с ними и пытался разобраться в трудной ситуации с Деборой, и он явно был в этом доме не первый раз, и точно здесь не шутки шутил в плане «мне дает хорошенькая девка, так почему бы и да?». Нет, что-то у него к Крохе было, однако Оптимус не сомневался, что спроси он Айзека, а была ли Деб когда в доме Гольдштейнов – тот поглядит виновато и чуть удивленно, мол, мужик, ты же сам все понимаешь. Разумеется. Когда ты Хороший Мальчик из Приличной Семьи – ты не станешь водить к себе девиц навроде Деб. Ты еще и все усилия приложишь к тому, чтобы никто не знал, что ты к таким девицам сам в гости ходишь. Дебора Леви – не из тех девушек, которых представляют родителям и с которыми являются на торжественные приемы. Для такого она недостаточно хороша, вы же взрослые люди, вы должны понимать. Оптимус этого понимать не хотел, поскольку знал, что все эти выхолощенные да воспитанные барышни, к шестнадцати годам дай Мерлин позволяющие поцеловать себя в щечку, не стоят и единого плевка Деб. Поэтому Оптимусу сейчас больше всего на свете хотелось садануть от души по выдающемуся гольдштейновскому носу, но, к своему великому сожалению, он прекрасно понимал, что не при чем тут Айзек, а просто сам он, Старшой, чувствует себя совершенно бессильным, и чувство это – ужасает. По счастью, Гольдштейн его мыслей прочесть не мог, иначе бы почтенное собрание могло и не узнать информации, оказавшейся в итоге действительно жизненно-важной. - И вот еще что, ребят. - Айзек неожиданно оказался не на шутку смущенным. – Не знаю, как сказать… - Да уж говори, как есть. – буркнул Оптимус. - Меня-то Дебора, разумеется, слушать не станет, а вот вас… В общем, я у нее кое-что заметил, чего вы заметить не могли. - Да ты что! – картинно и недобро изумился Рыжий, от века считавший своим долгом стоять подле Деб на страже и становящийся крайне агрессивным, когда это не получалось. – Это что ж это такое ты мог заметить у Крохи вперед нас?! - Рыжий, умолкни. – севшим голосом произнес Северус, мгновенно бледнея еще больше. – И пораскинь мозгами. Айзек, сколько? И ГДЕ?! В области малоизвестных магических наук Северус Снейп без труда клал на лопатки всю четверку, а потому понял, о чем речь, сразу. - Три. – Гольдштейн потер лоб. – Две на спине, одна - под левой грудью. - Да блять. Старшой, Билли и Рыжий смотрели непонимающе и едва ли не со страхом – вид матерящегося Северуса Снейпа заставил их даже забыть возмутиться столь неприкрытому свидетельству того, что их Дебору кто-то, пардон, трахает. Не то, чтобы они не знали – но точно не желали об этом говорить. - Видимо, денег на лечение требовалось больше, чем мы думали… - Погоди, Айзек. – Снейп стиснул стакан так, что казалось, будто он вот-вот треснет. – Надо ж этим идиотам объяснить, о чем речь. А речь, дорогие мои, о каббалистических печатях. В подробностях объяснять долго, так что вот вам краткое резюме: Кроха растеряла остатки мозга и приняла из рук в руки мамино дело. Наложенная на каббалиста печать обеспечивает стабильность сделанного амулета, подключая его к чему-то их там, вроде как Б-жественному, и в свой срок она истаивает. – он скривился. – Но если ее кладет криворукий недокаббалист неподходящего пола – подключается она только и исключительно к самому каббалисту. Это к вопросу о том, обо что убилась миссис Леви. - Я ее убью. – тихо, но очень серьезно сообщил Рыжий. – Г-спади, ну как можно жить настолько без мозгов! - Ша, Муся! – Билли, побелевший не хуже Северуса и с испугу заговоривший деббиным лексиконом, поднялся. – Ей не надо, чтобы ее убивали. Ей надо, чтобы ей дали нормально жить. Эмансипация, мужики, и баста. И работа. Нормальная. Приличная. Чтобы она была вынуждена держать лицо, занималась сотней дел сразу и даже думать об этой херне у нее времени не было. Барух. Адонай. Ч-черт, нахватался… Неожиданно для всех дело они выиграли. Дебора Леви, шестнадцати лет от роду, получила право пользоваться магией вне стен Хогвартса и сдать экзамен на аппарацию. После того, как при помощи связей Гольдштейна, базового знания иврита и очередной ультра-короткой юбки ей удалось получить место секретарши в отделе международного сотрудничества Министерства Магии, времени на «херню» у нее и впрямь не осталось, поскольку не слишком законные дела Омерзительной Четверки тоже требовали полной самоотдачи. Дела исправно шли в гору, и Деб с Рыжим писали в Хогвартс, что все хорошо, потому что все плохо. Потому что настают, по всему видать, дерьмовые времена. Весь масштаб дерьмовости стал ясен к седьмому курсу.