Омерзительная четверка

Маггла Тобиаса Снейпа хоронили волшебники, и Северус раз десять за последние три дня успел к месту и не к месту уведомить всех, что знай отец заранее такой расклад – утопился бы превентивно в Темзе, чтобы тела не нашли. С ним никто не спорил и даже вымученно улыбались – подходить к Принцу ближе, чем на полтора метра в эти дни рисковала только Эйлин. Остальным казалось, что сделай лишний шаг – и чужая боль скрутит и швырнет на пол, давиться криком, словно после круциатуса. На кладбище, разумеется, было холодно. Хит-визард Хокинс, самый, после миссис Снейп, сохранный из провожающих, привычно ежился: к февралю восьмидесятого у него был самый обширный перечень посещенных похорон. Ордена Мерлина давались аврорам – хит-визарды же просто и безыскусно дохли на непрофильных вызовах, не дожидаясь подмоги. - Синоним к слову «хит-визард»? – орал на установочных лекциях в стажерке командир. - Пушечное мясо! – орали в ответ стажеры, дослушивали лекцию и шли умирать. Оптимус и Рыжий стояли от могилы дальше всех – там, где высилось иссиня-черное на фоне мглистого зимнего неба дерево. На видовую принадлежность дерева им было плевать – оно просто служило дополнительной точкой опоры, потому что самостоятельно держаться в вертикальном положении они пока еще не научились. Из-под бинтов у Ланкастера было видно только глаза, а Рыжий щеголял зверского вида швом на обритой под «ноль» голове. Деб увещевала его надеть шапку, но Залевски только отмахивался – мол, так макушку приятно холодит и вообще, надо же дать ране подышать. - Чем подышать? – страдальчески вопрошала Леви. – Бактериями? - Не мешай понтоваться. – советовал Рыжий. – У самой, значит, на лбу фофан и рука на перевязи, а мне что, как лоху нестроевому тут стоять? Эйлин называла это емким термином «висельный юмор», вытирала глаза и прибавляла «детсадовского разлива». Вернуть после похорон в Сент-Мунго удалось только Ланкастера – и то лишь потому, что во время молчаливых поминок в Тупике Прядильшиков он вульгарно отключился. Одной из самых неприятных побочек сектусемпры были внезапно возобновляющиеся кровотечения. Ни швы, ни чары тут толком помочь не могли – требовалось время. Когда миссис Снейп робко предложила в конце похорон отсалютовать «Люмосом», Принц оскалился – и запретил. - Я все думал, - уложив Эйлин спать и обматерив очередную прилетевшую от коллег повестку о явке на дачу свидетельских показаний, Снейп вертел в руках бутылку огневиски. – почему после отказа от Метки с меня не потребовали Непреложный Обет. Рыжий, - так и не сделав глоток, он передал бутылку Залевски. – Ты был совершенно прав. Придуркам на Рейвенкло делать нечего. Вот он – мой Непреложный Обет. – и Принц кивнул на колдографию с траурной ленточкой в уголке. Остальные надирались молча и очень сосредоточенно – сказать им было нечего, слова в те дни Омерзительная Четверка находила только для аврорских расспросов, сухо и тускло пересказывая все, что запомнилось. Иллюзий о смысле этих разговоров никто не питал: дело об убийстве Тобиаса Снейпа отправлялось на ту же полку, где пылились уже сотни ему подобных дел по преступлениям с участием членов ОПГ «Пожиратели Смерти». Лора Сэвейдж, окончательно уже переставшая понимать, в чем теперь смысл следственных мероприятий, коротко характеризовала подобные случаи выражением «висяк на полшестого, не поднять даже ртом». По счастью, истинный мотив случившегося от коллег Северуса ускользнул – версия о мести сотруднику Аврората лежала на поверхности и устраивала абсолютно всех. - Если б папа знал, что поминать его будут волшебники… - Снейп болезненно скривился и прикрыл глаза ладонью. – А ведь я всегда боялся потерять мать. Я так этого боялся, особенно после того, как миссис Леви… И никогда не думал, что умрет папа. – когда Северус отнял руку от лица, глаза у него оказались совершенно растерянными. – И никогда не думал, что мне будет _настолько_ его не хватать. *** Эйлин теперь полагались поддельные документы и высылка из страны по программе защиты свидетелей; Аврорат обязался взять все расходы на себя, но это неожиданно оказалось лишним. Унылый и страдающий затяжным насморком нотариус, возникший возле дверей дома в Тупике Прядильщиков на следующий день после смерти Тобиаса, вручил ей пачку пожелтелого пергамента и прогундосил, что, согласно завещанию мистера и миссис Принц, в случае прекращения сожительства Эйлин Принц с магглом, она восстанавливается на семейном древе и становится полноправной наследницей рода. Обстоятельства прекращения сожительства не конкретизировались, так что вдовство пошло в зачет и Эйлин получила доступ к ячейке в Гринготтсе – при других обстоятельствах ее содержимое могло бы приятно удивить. Снейп бился головой о стенку, категорически отказывался менять фамилию и после визита в «фамильное поместье» долго пытал Кроху на тему заковыристых идишских эпитетов. «Дрек мит феффер»* его вполне устроило и он даже пообещал выбить эти слова золотом по камню над входом в обветшалую, но все еще монументальную домину. Домовику были объявлены носок и амнистия. Вход в поместье Северус заколотил вручную, снабдив работу размашистой надписью об истинном смысле словосочетания «предатели крови». *** Билли, у которого моральная травма заняла почти весь организм ввиду недостатка травм физических, предпочел бы, чтобы Дебора пожила какое-то время у него, но Кроха с упорством, достойным лучшего применения, стремилась домой, а к исходу недели и вовсе намеревалась вернуться к работе. - У нас завал сейчас. – она нервно листала рабочий блокнот и что-то постоянно в нем подчеркивала. – Боюсь представить, что там подменный секретарь в мое отсутствие наворотит. Да я с одной только почтой буду месяц разбираться! Ее тоже никто не останавливал – они вообще стремительно теряли способность вести конструктивные диалоги, и могли только вещать в пространство что-то многословное и совершенно бессмысленное. Дебора хотела домой. В этой квартирке напротив борделя, о двух комнатках и микроскопической кухне, не висело сигнальных артефактов – защищать там давно уже было некого. Там было пусто и гулко, и только передвигая зачем-то шкаф, Деб обнаружила неочищенный кусок обоев. Ивритская вязь благословений и элементарных гематрических формул вплеталась в детские каракули – солнышко, кособокий зайчик, мамочка и я – лучшая семья. И – импровизированная линейка вверх на четыре с половиной фута: Дебби полтора годика, Дебби пять лет, Дебби отправляется в Хогвартс. Не хватало только последней – пять футов, Дебби осталась одна. Но это был ее дом, и если раскрыть несчастный этот шкаф, то можно было увидеть болтающиеся на плечиках мамины платья, снять с верхней полки полупустой флакончик духов, снять крышечку, вдохнуть. Платья уже давно пахли только пылью, но вот этот запах, цветочный и въевшийся в память с того детства, которого и не помнишь уже – он был тем, что удерживало Дебору Леви в четырех обшарпанных стенах. Вдох-выдох, возвращаешь флакончик на место, чувствуешь себя в безопасности. Глупая память пятилетки гласит, что мама может все. В двадцать это все кажется совершеннейшим обманом, но только за этот обман в конечном счете и держишься, когда приходишь в себя на кипенно-белых простынях Сент-Мунго и кричишь, кричишь, кричишь от ужаса, на который не хватит никаких слов – пока не срывается голос, а успокоительное заклинание не возвращает тебя в сон, самый блаженный из всех – без сновидений. Сразу из аппарации, не зная, что тебя будут «встречать», уйти в боевую стойку могли далеко не все, но Дебора входила в этот круг избранных. Поэтому того, кто ждал ее в кресле ее же спальни, в свою очередь ждала нацеленная в висок палочка и удивление – как можно удерживаться в такой позиции на таких шпильках и при поврежденной «рабочей» руке. - Не надо, Деб. – Руквуд продемонстрировал ей пустые руки. – Я безоружен, да и о твоих боевых талантах теперь более чем осведомлен. Хотя… умение колдовать с левой – все-таки сюрприз. Дебора помедлила секунду – и убрала палочку. Вряд ли он вернулся, чтобы завершить начатое, серьезные люди так дела не делают. Значит, разговор, никуда не денешься от этих разговоров, всем и всегда надо расставить точки над максимальным количеством букв. Молча сняв с книжной полки пузырек с обезболивающим, Деб сделала внушительный глоток и вынула руку из перевязи. - Это не сюрприз. Это я живу тогда, когда живу – и не хочу умирать. Руквуд невесело усмехнулся. - Это я тоже заметил. - Августус, - Дебора так и не решилась сделать хоть шаг с места, в которое аппарировала. – Я никому ничего не скажу. - Разумеется, не скажешь. – он смотрел на нее внимательно, не отрываясь, но в полутьме понять, о чем этот взгляд, не представлялось возможным. – Для настолько затейливого самоубийства ты слишком умна. - Тогда зачем ты здесь? - Чтобы облегчить тебе жизнь. – он нарочито медленно достал из кармана палочку, скомандовал «Люмос!» и так же медленно отложил оружие на подоконник. Воротник рубашки был расстегнут и чуть ниже шеи можно было разглядеть багровый шрам. Деб дернула уголком рта: ну надо же, ей, оказывается, не только на шиты времени хватило, она еще и лацеро успела впихнуть… и даже попала. Какая неудача: двумя сантиметрами выше – и по выходу с больничного ее ждали бы скандал в отделе и новое начальство. Ну, или удача, поскольку аврорских дознаний в такой ситуации полагалось бы минимум в три раза больше. Как относительно все в этом зыбком подлунном мире. - Обливиэйт? – она облизнула пересохшие губы. – Чтоб лучше по ночам спалось? - Какая трогательная наивность. – Руквуд продолжал сидеть не шевелясь, и за это Деб, пожалуй, была ему благодарна. – Нет, мисс Леви. Я, зная ваше весьма похвальное в нашем ведомстве отсутствие любопытства, пришел ответить на вопрос, который вы сами, разумеется, не зададите. Рука Деборы автоматически коснулась чуть ноющего лба. Колдомедики обещали, что шрама не останется, но пока затянутая заклинаниями ранка несильно, но муторно зудела. - Закрой глаза. Темно. Темно-темно-темно. - Итак! – он хлопнул в ладоши, поднялся и секунду спустя стоял напротив Деборы. – Отчего же я, Августус Руквуд, Пожиратель Смерти, несколько дней назад не произнес заветные два слова, отправляя некую Дебору Леви на встречу с безвременно почившей матерью? Деб покачнулась на каблуках и непременно бы упала, но Руквуд не позволил – обхватил за талию, прижал к стене и аккуратно уперся ладонью в здоровое плечо. - Хотя я не просто мог – я должен был это сделать. И будь уверена, мне потом долго пришлось выдумывать оправдания собственной неосмотрительности, и это было сопряжено с не самыми приятными ощущениями, и да, спасибо за беспокойство, я уж думал, ты никогда не спросишь. У тебя, дорогая моя, очень скверная ситуация с кровью, и ты отчего-то решила взять манеру оказываться не в то время не в том месте. Ужасное сочетание. Безусловное дурное влияние маггловского мира. Страшно? – он оскалился, даже не пытаясь выдать этот оскал за улыбку, и, пристально вглядевшись ей в глаза, кивнул. – Страшно. И правильно. И, неожиданно выпустив Дебору, он поднял руки вверх и отступил назад, к противоположной стене. Встал, прислонившись затылком к каменной кладке там, где оползли ветхие обои. - Вот в этом-то все и дело, Деб. – голос звучал глухо и неожиданно устало. – Страх. Мне до смерти надоело смотреть, как ты меня боишься. Ты же не знала, кто я такой, но этот ужас в твоих глазах… Там, в доме Снейпов, он просто стал чуть больше, чем обычно, но я с самого нашего знакомства видел его в твоем взгляде. Мерлинова борода, я даже не уверен, что видел в нем еще хоть что-нибудь! Деб молчала. Ссадина на лбу ныла, безумно хотелось пить. - Я хоть раз причинил тебе боль? Я угрожал? Я заставлял что-то делать? – усталость, усталость, усталость в голосе – и больше ничего! – Ты веришь в Б-га, да? Так вот Г-сподь свидетель: скажи ты хоть раз «нет» – я бы развернулся и ушел. Тогда почему же, Деб? Почему я видел, как ты смеешься, несешь какую-то чепуху, материшься на идиотские запросы от авроров, но мне доставался только страх? А ведь я не чудовище. Что с тобой не так, Дебора? И что не так со мной? - Не чудовище. Ты человек. Это хуже. – голос звучал хрипло. – Достаточное объяснение? Руквуд усмехнулся и покачал головой. - Я бы попросил развить мысль, она мне кажется небезынтересной. Но ладно, в твоей неразговорчивости я уже не раз убеждался. Ответь мне лучше, что дальше делать будем. Дебора подумала, что все происходящее начинает выходить за пределы даже театра абсурда. В любом случае, ей до смерти хотелось уже не пить, а выпить, и с этим надо было что-то решать. Мешать бренди с обезболивающим зельем было не самой светлой ее идеей, но светлых идей в этом доме давно уже не осталось. Она сделала глоток и, чуть помедлив, протянула бутылку Руквуду. - Маггловское пойло? - Не отравишься. – Деб скривилась. – Чистокровные пили это на моих глазах, и, ты не поверишь – до сих пор живее всех живых. Что делать, говоришь?.. – вновь отобрав бутылку, она сделала еще несколько глотков и, хмыкнув, занюхала рукавом. – Отпусти меня, Августус. Пожалуйста. Руквуд потер лоб. - Я и не держу. Ты меня вообще слушала? Ладно, пусть так. С больничного можешь выходить сразу в подотдел к «временщикам», их глава уже с месяц на тебя слюни пускает. – он поморщился. – В рабочем смысле. Впрочем, если ты решишь с этим что-то сделать – не думаю, что он станет возражать. Струна, натягивавшаяся внутри Деборы с самого начала этого жуткого «разговора» наконец-то не выдержала и лопнула. - Да как ты смеешь! – для того, чтобы зашвырнуть бутылку через комнату, никакая магия ей с детства не требовалась; Руквуд, впрочем, даже не пошевелился – только удивленно приподнял брови. – Что ты вообще обо мне знаешь?! - Ничего. – улыбаться он не стал. – Я ничего о тебе не знаю – и все еще не хочу знать. - Твою ж дивизию, Августус. – Деб, наконец, осознала, что сил у нее не осталось окончательно и бесповоротно, и опустилась на пол там же, где и стояла. – Хватит. Я устала, у меня в организме обезболивающего больше, чем крови и я хочу спать. - Так ложись. – он пожал плечами и протянул руку, помогая подняться. – Только не на полу, здесь не слишком-то жарко. Дебора тоскливо огляделась по сторонам, погасила свет – и начала расстегивать блузку. - Ты останешься? - Останусь. – и, чуть наклонившись, он посмотрел ей в глаза. – Мерлин. И все равно – страх. Деб, скажи, а есть мужчины, которых ты не боишься? Она недолго помолчала и провела кончиками пальцев по шраму под горлом. - Есть. - Честность. – понять, что выражает лицо Руквуда было трудно. – Ее принято считать величайшей из ценностей… я бы предпочел лацеро. * Дрек мит феффер (идиш.) - дерьмо с перцем