Винный поцелуй

Утро выдалось для Ноэля тяжелым. Плотные шторы, долгое время не пропускавшие свет, сейчас довольно легко позволили паре солнечных лучиков пробраться внутрь. Они весело плясали по лицу шатена, заставляя того проснуться. Тот же нехотя открыл глаза, под которыми залегли тяжелые тени. Вечерние думы не прошли даром, оставив след даже на его лице. Голова пронзительно звенела, словно после несвежего вина, который подавали в трактирах (да аристократу бывало оказаться и в подобном месте, ощутив иную сторону жизни). После получаса перекатываний с одной стороны на другую юноше всё же пришлось встать. Он подошёл к широкому, помпезному зеркалу с мерзкой золотой окантовкой и чуть повернул голову. Вчерашний укус, словно после яда гадюки, налился кровью, оставляя на бледной аристократической коже уродливое извилистое пятно, которое никоем образом не смотрелось на ней. Ноэль наспех оделся и спустился к завтраку. Чета Фрейгов покинула особняк по каким-то личным вопросам, позволив юноше чувствовать себя как дома. Бальта нигде не было видно, поэтому шатен со спокойным сердцем сел завтракать в одиночестве, намеренный съездить в город развеяться и вернуть себе былое спокойствие, подорванное Фрейгом-младшим. — О господи, как так можно было напиться, батюшки мои! Ну что ж ты так не аккуратно, прохвост? Вставай, чертяка, вставай! — громкий голос кухарки был, наверно, слышен даже на первом этаже. — Привёл бы ты себя в порядок… — Не кричи, старушка, не кричи… Дай немного отдохнуть от пьянства. Жить мне человеком не прекрасно: сколько чуши слышу! Помолчи! Кухарка устало потёрла ладонью лицо, мысленно называя Фрейга-младшего проклятущим поэтом-пьяницей. — Вставай-вставай, поэтишка. Иль до сих пор пьян? Женщина преклонных лет приподняла с трудом «бренное» тело молодого человека, заставляя того сесть на постели, как полагается, но тот, как назло, то и дело падал лицом на подушку, так что пришлось рывком его поднимать, заставлять встать на ноги. Кухарка с детства возилась с ним порой заместо гувернантки и посему она открыто общалась с Бальтом, который, в свою очередь, успел натворить делов и в детстве. — Стыд и срам на тебя такого смотреть! А что скажет Ноэль? — «По делом тебе, идиот». — Ответ знаешь, а ничего не собираешься делать для того, чтобы его не получать. Приведи себя в порядок, Мелисса завтракать звала уж пятнадцать минут назад. Бальт с трудом переоделся, умылся, чувствовал он себя немного дурно, хорошо, что по его самодовольному от вчерашнего лицу такого нельзя точно сказать. Он жаждет запятнать не раз Ноэля Оллфорда, хочет он того или нет. Возможно, укусы, поцелуи станут нежнее, если тот сбавит обороты. Возможно. Иначе быть не может, потому что страдания он тоже способен навлечь, не скупясь на удары, не промахиваясь, парируя в ответ. Ему всё больше и больше нравится всё это, потому что человек, встряхнувший его чувства, заставляет его чувствовать себя ещё живей, чем прежде. Он спускается вниз, на завтрак и видит за столом сидящего супруга, лениво смотрит на него, а затем садится напротив, ближе он не пододвигается: пропах ужасно вином, стоит потом помыться. — Доброе утро, мон шер. Как ваша шея? Он бы непременно потянулся рукой, пальцами обвёл бы собственную метку, а после, едва касаясь губами, поцеловал. Фрейг сделал бы это, если бы не отвратительный запах, нисколько не смущающий его. Вино, оно так восхитительно пахнет, когда человек им не пьян. — Знаете, вам идут метки моей принадлежности, с ними вы становитесь ещё краше, хотя куда лучше, сам не знаю. Ноэль в очередной раз нагло игнорировал будущего супруга, попивая английский чай чашку за чашкой. Сейчас его куда больше заботила собственная больная голова, нежели детские попытки Бальта задеть его. Юноша погрузился в своими мысли, пропуская мимо ушей все чужие реплики. Звон в ушах стоял как на фабрике по производству бичёвки. Малоприятное ощущение, но оно хоть как-то отвлекало от дурного брюнета напротив, который всем своим видом пытался залезть в личное пространство Оллфорда. — А, господин, вы что-то сказали? — спустя минуту спросил Ноэль, поднимая глаза от тарелки с тостами. Он знал, что это только больше разозлит Бальта, ведь тот был определённо человеком, нуждающемся в зрителях. Подобный спектакль нужно было разыгрывать непременно с чьим-то участием. — Я просто размышлял о том, сколько же вы вина вчера выпили, что от вас так разит, — с насмешкой в голосе сказал шатен, ковыряя ложкой яйцо. Кусок упорно не лез в горло, но тем менее его остроты мягче от этого не стали. — Мухи дохнут от этой благоуханной смеси забродившего в организме вина и вашего парфюма. Ноэль, широко зевнув, прикрыл рот обнажённой ладонью. Сегодня он был рассеян и не надел перчатки, которые довольно умело по обыкновению скрывали не самые аристократические пальцы. Этот дом отправлял Ноэля, хотелось выйти наружу, подышать воздухом, да и найти достойного собеседника в конце концов. Но едва ли это изверг Фрейг даст юноше спокойно жить, не отправляя его день своими похабными выражениями и оборотами. — Эх… Если бы тут были мухи! Какая от меня огромная польза однако. Разве это не чудесно? И да, вам ещё не надоело так откровенно флиртовать со мной? — Бальт насмешливо изогнул бровь. — Вы очень очаровательны даже когда кого-то люто ненавидите, насколько я могу судить. И всё же положите себе в рот этот несчастный кусок, остынет и не будет вкусно. — Действительно, — небрежно бросает Ноэль, прикрывая глаза. Он чувствует, как глаза нещадно режет дневной свет и мрак, в котором довелось пробыть столько времени, вновь манил к себе. Бальт сразу приниматься за пищу не стал, рассеянно взял непослушными пальцами чашку улыбаясь, и в итоге половину случайно разлил на скатерть. Что ж, ну хоть не всё содержимое разлил. Он глядит неотрывно на юношу, взгляд бегло касается его обнажённых пальцев и ему безумно хочется хоть один раз прикоснуться губами к ним. Ввиду этих мыслей он трясёт головой, будто это поможет ему справиться с наваждением. Нет, ни разу в жизни он так заворожено ни за кем не наблюдал и это, чёрт возьми, его почти смущает. Почти. Бальту вновь приходится сидеть с каменным лицом и старательно твёрдым голосом говорить: — Приблизительно завтра я и вы будем располагаться в моём доме. Позолоты там нет, многое скромно более-менее благодаря моим «усилиям» в проигрышах азартных игр, так что обстановка пестрить не собирается. Я заметил как-то украдкой ваш взор, обращённый ко всему, — хватается рукой за голову, стискивает зубы, тут же возвращая непоколебимое лицо на место. — Кстати… Вас нисколько не должно волновать, сколько я вина выпил, вам ведь ровным счётом это интересно лишь ради насмешки, ну да Бог с ним, опустим моё пьянство. Прожигатель жизни лениво пьёт чай, смотря украдкой на шатена, на его шею, невольно, точно пьяно, улыбаясь, но недолго: опускает голову на стол, отодвинув посуду и столовые приборы, глядит теперь даже так на супруга. — Я бы не стал оттягивать момент очередной поездки, — довольно хладнокровно произнёс аристократ. — Чем раньше я там окажусь, тем быстрее пройдёт этот месяц. Мне уже не терпится вернуться к своей привычной жизни, а вам наверняка не терпится снова пойти в разгул. Ваше прелестное общество успело соскучиться по новым скандалам. Оллфорд, аппетит которого в обществе хамов и проходимцев резко пропадал, упираясь в стол, довольно резко поднялся на ноги. — А теперь прошу простить, мне нужно отлучиться в город. Ваше общество вводит меня в тоску. Шатен уверенно обогнул стол, медленно пройдя мимо Бальта. Тот снова что-то сказал, но едва ли это беспокоило юного аристократа, который собирался уйти в своё любимое занятие выставками. Если он каждый день будет так сбегать, то в принципе месяц пройдёт как один миг и эта свадьба не состоится, оставив репутацию Оллфорда такой же непорочной и чистой, каковой она и являлась. — Ага, конечно, думаете, так просто убежите от меня, прикрываясь тем, что я навеваю тоску? Ну как бы не так! Фрейг-младший срывается с места, притягивает к себе Ноэля, стоящего к нему спиной и собирающегося непременно удалиться, заставляя того ощутить спиной разгорающийся жар в груди. Обнимает сзади крепко, настойчиво, припадая вновь губами к шее супруга, только на сей раз целуя, не пытаясь укусить, однако соблазн велик. — Вы напрашиваетесь своим флиртом на самые чудесные неприятности с моей стороны. Видно, вы сильно этого жаждете, хотите, чтобы вас проучили, как я понял. Так оно и будет, Ноэль. Хватка объятий сильная, стоит немалых усилий, чтобы вырваться. — И только не надо вскрикивать «Что вы себе позволяете?», вы сами этого хотели, так получите в полной мере, — издевательский шёпот на ухо, а после посасывание мочки, лёгкий укус в шею, поцелуй для собственной метки. Пусть птенчик трепещит в руках, пока может. Клетка заведомо закрыта, не вырвешься. — Вы дальше собственного носа не видите! — возмущённо, повышая голос, говорит Ноэль, безумно желающий развернуться и хорошенько врезать будущему супругу, вкладывая в удар всю ненависть. — Единственное, о чём я мечтаю сейчас, так это оказаться дома, где вы никогда не сможете меня достать, — пытаясь вырваться и всячески извиваясь, рычал шатен. Ни поцелуи и прочие ласки, которые таковыми со стороны такого похотливого животного вообще не казались, аристократ лишь сильнее отбрыкивался, даже не подозревая, что тем самым сильнее распаляет Бальта, которому всё было ни по чём. — Моя семья вас уничтожит! — шипел угрозы третий сын рода, который как раз по вине своих родителей сейчас был здесь. Именно они отправили его в эту пыточную камеру, захлопнув дверцу и выкинув ключ в реку Стикс. От собственного положения становилось ещё хуже, а звон в ушах, словно похоронный марш убаюкивал последнюю надежду на спасение. Фрейг не остановится, почему-то шатен был в этом уверен. Он выполнит своё главное желание, возьмёт силой и после, наигравшись, выкинет. Когда чужая рука нагло ложится на грудь, Ноэль едва сдерживается, чтобы не отпустить новую гадость. Хотелось задавить Бальта морально, окунуть в грязь лицом. Но разве можно опустить того, кто уже на дне? Кто сгорел, того не подожжешь. Голова снова пошла кругом, а мир противными пятнами заплясал перед глазами. «Изворачивайся, выворачивайся сколько влезет, милый, всё равно ничто тебе не поможет. Мне нравится, как ты стараешься вырваться, врезать мне что есть мочи и, гордо вздёрнув нос, удалиться, заставляя принять поражение, но этого не будет, не сегодня». Бальт Фрейг уверенным, резким движением поворачивает к себе строптивого, прижимает, не давая вновь уйти, даже мысли такой появиться и после оттягивает его нижнюю губу, наслаждаясь властью, требовательно, глубоко целует, не позволяя отстраниться даже тогда, когда поцелуй становится душащим, решительно нечем дышать. Бальт неохотно отрывается, в его глазах азарт, наслаждение усиливаются, стоит ему увидеть сбивчиво дышащего перед собой Ноэля, всё ещё пытающегося проявить сопротивление. Пробует на вкус его щёку, скулы, нагло проводя языком по коже, а после, как ни в чём не бывало, закидывает юношу к себе на плечо, направляясь с ним в его комнату. Тут-то и произойдёт зрелище, требуемое зрителями вместе с хлебом и кровью. Ноэль окончательно теряет связь с реальностью, уходя в глубины своего больного мозга. Это происходит не с ним, это происходит не с ним. Оллфорд словно мантру твердил это в мыслях, надеясь, что это лишь сон, навеянный дурным поведением супруга прошлым вечером. Он что есть мочи пихает его, грубо царапает его руки, пытаясь заставить отпустить, но тот был совсем непрошибаемым. Вот, что значит сила есть — ума не надо. Бальту было невдомёк, что Ноэль уже на полном серьёзе паниковал, отбросив все приличия, готовый пойти на всё, чтобы снова оказаться в своей вычурной и уродливой постели. — Фрейг, я вас прошу немедленно остановиться! Это отвратительно! Даже не смейте ко мне прикасаться! — находясь ровно под своим мучителем, продолжал свою тираду аристократ. Дверь открывается пинком ноги, Бальту ничего не стоит бесцеремонно кинуть Ноэля на кровать, нависает над ним, шепчет неизменно в губы: — Вы будете моим. В любом случае. Я овладею вами и ваш норов хоть на единицу утихомирится. Не бросает слова на ветер — обещает. Он почти что полностью рвёт на себе рубашку, пренебрегая пуговицами, поскольку они ничего сейчас не значат, откидывает её бог знает куда, а после незамедлительно раздевается полностью, не скупясь разбрасывать вещи куда не попадя. — Мне вас самому раздеть, или же вы будете вынуждены раздеться сами? — поигрывает клинком в руке, что лежал всё это время неприметно в комоде. — Я не буду раздеваться и удовлетворять ваши желания я не намерен! — нездорово поблескивая глазами, ответил незамедлительно юноша. Даже клинок сейчас его совсем не смущал. Да, этот предмет навевал различные мысли о том, как он может быть применён, но когда всё дошло до этого, Ноэль окончательно впал в ступор. Нет, он никогда не позволит. Нет, никогда. Он ненавидит пошлость, ненавидит разврат и людей, что любят это. Когда лезвие ловко подцепляет одну из пуговиц и срезает её, Ноэль, сам того не ожидая, из чувства самосохранения необдуманно, резко выдернув одну из ладоней, хватает нож голой рукой. Метал мгновенно рассекает кожу, но не касается дальней части одежды. Кровь из раны мгновенно начинает капать на белоснежную рубашку, оставляя багровые пятна. Глаза у Бальта совсем шальные. Вино ещё плескается в его жилах и вид красной жидкости совсем, казалось, его не смутил, наоборот даже ещё больше завёл. — В таком случае я вынужден вас незамедлительно раздеть, Ноэль. Грубым движением, несмотря ни на что, Бальт приближает к себе ладонь, из которой хлещет кровь, держит так, чтобы юноша её не смог дёрнуть на себя, смакует кровь, вылизывает ладонь, точно верный пёс, упиваясь чужой болью, которая отдаётся в бесконечной похоти и желании родной. Рывком стягивает чёртову рубашку, плюя на то, что пуговицы вылетели, рвёт её, точно тряпку, перевязывая окровавленную руку, а после заставляет подняться Оллфорда, скользит губами по его ключицам, притягательной шее, снимая нетерпеливо нижнюю часть одежды. Он оголодал. Зверя слишком долго не выпускали, охотника так и оставляли спящим. Впивается кусачим поцелуем в губы, радуясь мысленно тому, что далее ему удаётся узреть теперь не просто один торс, а полностью обнажённого Ноэля. — Остановитесь, — на выдохе, стараясь собрать последние крупицы сознания и своей уверенности. Когда же его рот нагло затыкают очередным поцелуем, юноша что-то нечленораздельно мычит, а после довольно ощутимо кусает Бальта за губу. Оллфорду было противно каждое его движение, каждый новый жест. Шатен чувствовал как к горлу подступает тошнота, а ласки будущего супруга окончательно перестали вызывать хоть какую-то реакцию. Ноэль словно бы снова оказался в детстве, когда его мучили братья. Они тоже любили всячески издеваться, выставляя юношу в самом дурном свете перед родителями. Калеб и Ларс были ужасными братьями, для них было нормой закрыть младшего в тёмном сарае до вечера или сжечь любимую книгу. И вот, юноша вырос, а притягивать неприятности так не перестал. Только здесь нет никого, кто бы мог хоть как-то ему помочь, даже пресловутых родителей Оллфорда не было. Хотя даже в детстве они всегда наказывали именно Ноэля, потому что тот якобы сам не мог дать достойный отпор. Шатен отворачивается в сторону, упираясь взглядом, сейчас он был готов на всё, лишь бы не чувствовать этих отвратительных прикосновений, лишь бы сейчас Бальт исчез, оставив его одного. Обнажённый Ноэль чертовски будоражит душу и, более себя не сдерживая, Бальт неласково толкает его, вынуждая далее лечь на спину. «Ты ещё получишь позорное наслаждение, пускай оно будет хотя бы мимолётным, а потом станешь требовать, просить». Бальт пленяет запястья Ноэля верёвкой, что как раз наконец-то пригодилась, она скреплена у изголовья кровати. Он не без труда раздвигает ноги, целует внутреннюю часть бёдер, всасывая ничуть не болезненно кожу, оглаживает тело, ягодицы, что невольно сжимаются, ласкает пальцами бусины сосков, потирая их меж пальцев. Закинув ноги юноши себе на поясницу, он не собирается сразу же его взять, напротив наклоняет лицо к соскам и кончиком языка ласкает, дразнит, берёт в рот, довольно прикрывая глаза, после чего лицо оказывается между ног, глаза смотрят на сокровенное. Кончик языка проходится по сжатому кольцу ануса, водит то вокруг, то как бы собираясь войти, лижет так ещё приблизительно минуту и только после, положив успокаивающе ладонь на живот партнёра, поглаживая, проникает в горячее нутро языком, раздвигая под небольшим напором стенки, вылизывает, целует, не забывая о внутренней части бёдер, стискивает пальцами округлые упругие ягодицы. Бальт не видит ничего дурного в столь откровенной ласке, которую он совершает очень редко и потому с ещё большим рвением шевелит языком внутри, то высовывая его, то всовывая обратно. — Прошу вас, Фрейг, остановитесь. Мне больно и мне это не нравится, — с едва дрожащими нотками в голосе вымолвил Ноэль. Он сейчас сам себе напоминал не больше чем шлюху, которую продали в рабство, лишив любого права выбора, права на слово. Но ведь это не так! За этот месяц они должны были найти общий язык, но нет, его высочеству Бальту захотелось плюнуть на всё и взять аристократа силой буквально на второй день знакомства. — Отпустите, — из последних сил брыкаясь и тщетно пытаясь свести ноги, умолял Ноэль. Никакого удовольствия, одна похоть и злость. Это не то, чего он хотел. Не то. — Зачем мне вас отпускать? Ведь вы уйдёте и, быть может, у меня не будет более шанса смаковать вас. Как жаль, что Ноэль умоляет не в том смысле, в котором бы хотелось слышать Бальту, однако пути назад нет, да и затуманенный похотью разум требует одно: взять силой, ощутить полную власть над ситуацией, показать, на что способен в пока что малом гневе. Всё это мешается с полным отвращением Ноэля, адресованным неизменно брюнету, когда тот полностью им опьянён и хочет большего. Молодой человек недолго проделывает более бесполезную ласку языком и губами, однако всё ещё держит напор, не давая аристократу ни в коем разе свести ноги, приставляет первый палец к заднему проходу, пока что не собираясь проталкивать его внутрь, только водит им по промежности, а другой рукой старается приласкать ничуть невозбуждённую плоть партнёра, несмотря на то, что хоть один рваный выдох мелькнувшего наслаждение Ноэля заведомо мнимая, никчёмная надежда. Плевать. Теперь плевать. Бальт срывается, несдержанно проталкивая сразу два пальца внутрь в тугое кольцо мышц и сразу же, как бы извиняясь, целует юношу легко в губы, плавно, не настойчиво, не резко двигая ими в нём. Ноэль выгибается, пытается всеми силами избавиться от ощущения проникновения. Бальт покусился на его честь, с каждым своим движением всё больше унижая и без того не сильно любимого жизнью юношу. Каждое движение пальцев доставляло неописуемый дискомфорт, который нельзя было бы сравнить ни с чем ранее испытанным шатеном. Он смотрит в зелёные глаза с непониманием подобной жестокости и грубости. Каждое движение отзывается звоном в ушах. Голова болит всё больше и больше, готовая разорваться в любой момент. Проделав обязательную «процедуру», брюнет с выдохом, полном крайнего возбуждения, толкается в нутро постепенно, позволяет привыкнуть, руки его блуждают по телу Ноэля, точно запоминают каждый его изгиб, каждое нервное содрогание, после чего начинает двигаться, медленный ритм быстро раздразнивает Бальта и он с тихим рыком сдерживает себя, чтобы не начать вколачиваться что есть мочи, отвлекает себя тем, что пятнает губами шею, грудь, плечи. — Я вас ненавижу и никогда не дам согласия на этот брак, — с глухим стоном боли, когда чужая плоть так нагло вторглась в организм. Ноэль не пытался расслабиться, в подобной ситуации это было почти невозможно, поэтому каждое продвижение члена внутрь приносила раскалённые до бела ощущения собственной никчемности. Его брали, словно портовую шлюху, даже не спросясь его мнения. — Лучше уж отойти в мир иной к праотцам, нежели продолжать радовать вас собственным телом, — едва удерживая в себе рвущиеся наружу стенания. Голос уже ходил ходуном, по руке вниз, стекала кровь, пачкая наволочки и простыни. Поясница ныла вместе со всеми искусанными частями тела. Хотелось сорвать с себя верёвки и самолично произвести казнь Бальта Фрейга. — Я опрометчиво сравнил вас с итальянскими художниками, — тихо вскрикивая от резкого движения, вполголоса сказал юноша. — Вы не художник. Вы портовый бродяжка, не способный даже толику проникнуться чем-то… Снова вскрик. — Я надеюсь, что однажды вся боль, принесённая людям, вернётся вам в двойном размере. — Не волнуйтесь, милейший, мне всё когда-нибудь воздастся, вы ещё успеете узреть меня погибающим. Слова Оллфорда пока что не задевают и без того нечистые струны души во Фрейге. Пока что. Он чувствовал себя и трезвым, и пьяным, и помешавшимся человеком, бесстыдно овладевающим ничуть не заслужившим подобного обращения юношей. Стыд нагрянет после, напомнит о том, какой всё-таки ужасный, скверный человечишка этот прожигатель жизни! Бальту безумно хорошо ввиду пленительной тесноты Ноэля и одновременно горько: совесть, коварная злодейка, то вопит, то надрывно кричит, просит оставить в покое Ноэля, отданного на растерзание мерзавца. Однако Бальт не останавливается даже тогда, когда слышит очередной болезненный вскрик. «Да лучше бы это был вскрик наслаждения! Остановись!» — душа вместе с совестью не унимаются. Пальцы ещё сильнее, чем раньше, сжимают ягодицы, точно останутся небольшие, но весьма заметные синяки. Бальт отрекается ото всего, когда начинает остервенело вбиваться в тело, нещадно прогоняя остатки разума, совесть, струны души, коих не без труда прикоснулась чужая боль. Бальт почти что на пределе, несмотря на то, что Ноэль решительно не желает хоть сколько-нибудь раз попытаться расслабиться, хватка пальцев ослабла, готовая покинуть вот-вот участки тела, которых она собственнически касалась. Ноэль едва удерживает сознание, бессмысленно то сжимая, то разжимая кулаки. Запястья уже онемели, кровь струилась вниз, заливая подушки. Руку юноша уже чувствовал плохо, ощущая лишь покалывание и боль ниже поясницы. Вся голова была занята болью и попытками переработать это во что-то иное, пустить эту боль в другое русло и расслабиться, но мышцы словно сковало и сделало вмиг стальными. Юноша ещё долгих десять минут слушает пошлые шлепки и терпит руки на своей пятой точке, представляя, что ещё немного и его отпустят. Бальту не интересно играть с несопротивляющейся жертвой. Наверняка отпустит. Когда будущий супруг изливается внутрь, Оллфорд борется с тошнотой. Ему хочется сгореть от стыда или просто умереть. По меркам аристократа дальше падать было некуда. — Фрейг, если вам наскучило, развяжите руки. Я не чувствую уже ладонь, — смотря также в стенку. Непонятно, то ли Ноэль и вправду наскучило домашнему тирану, то ли выглядел уже донельзя жалко, но Бальт ослабил верёвку после того, как покинул измождённое, осквернённое тело. Шатен кое-как попытался сесть, притягивая к себе окровавленную руку, обмотанную куском того, что было его одеждой. Не смотря на то, что Фрейг что-то говорил, Оллфорд стал медленно разматывать импровизированный бинт, не обращая внимания на алкоголика-насильника. Рука являла собой кровавое месиво с чётким разрезом посередине ладони, который продолжал источать красную жидкость. Юноша несколько долгих секунд смотрит на свою ладонь, а после, не задумываясь, бьёт ей же по лицу Фрейга со всей силы. На щеке мучителя остается красное пятно крови, а вот аристократ морщится от боли, прижимая к себе обратно изувеченную часть тела. — Ну-ну, зачем прибавлять самому себе ещё большую боль? Вы поморщились. Зря только потратили время на удар, себе только хуже сделали. Бальту больно, он тоже в момент удара морщился, однако ему-то не впервой получать по лицу, а вот Ноэль к подобному вряд ли привык, ну конечно, не его же во время скандалов кулаками прогоняли с вечеров, на которых он сам же, по божьей милости, был приглашён. Что ж, Ноэль ещё успеет ко всему привыкнуть, успеет. Бальт растирает, как ни в чём не бывало, кровь на лице, пробует на вкус второй раз за день, а после выхватывает руку, ударившую его, чтобы вновь перевязать её импровизированным бинтом в виде порванных клочков рубашки. Он делает это нисколько не аккуратно и не медленно, поскольку медлить нельзя, а кровь быстро-быстро сочится, льётся вниз по запястью и он, поддаваясь мелькнувшему соблазну, слизывает также быстро кровь, после чего незамедлительно до конца поделывает свою работу. Одного такого «бинта» мало, Бальт это понимает, но сейчас ничего более поделать не может. Встаёт, подбирает уцелевшую одежду Оллфорда и отдаёт ему, сам оставаясь обнажённым, поскольку никогда не стеснялся своей наготы и ничего не видел опять же в этом дурного. Он знает, заведомо знает, что когда придёт осознание и совесть достучится, то уже выхода не будет, только потом Бальт Фрейг осознает свою ошибку, а сейчас, подёрнутый истомой произошедшего наслаждения (пусть и не добровольного характера), он не думает ни о чём, кроме как о том, что такого обнажённого Ноэля он, скорее всего, увидит уже не скоро по своей же вине, хотя для него сейчас это не обуславливается виной. Пока что. Ноэль смотрит, как Бальт перематывает руку, как слизывает кровь в самом отвратительном и пошлом жесте, отчего снова подступает тошнота. Сейчас шатен бы все отдал, чтобы Фрейг исчез, как по мановению волшебной палочки, но все мысленные просьбы остаются просьбами. Юноша через силу натягивает на себя штаны, готовый в любую секунду опустить руки и отступить. Зачем брак? Зачем честь? Зачем всё это? Ведь никому это не нужно. Проще же взять силой, сделать больно. Аристократ, шатаясь, поднимается с кровати и пустым взглядом смотрит на дверь, а после тщетно пытается выпрямиться. Поясница болит и ощущается дикий дискомфорт, но он, пересилив себя, возвращает свою осанку, поправляет волосы, стараясь удержать ком в горле и, развернувшись, выходит из комнаты. Походка неуверенная, но если ничего не знать, то и не заметишь. Оллфорд доходит до своей ужасной спальни и без сил падает на постель, сжимая пальцами здоровой руки простынь и тихо скулит. Если всё в жизни зависит от такого, на сколько праведный образ жизни ты ведёшь, то за что Ноэль так страдает? Где этот закон, по которому всё зло возвращается обратно? Где верховный судья? Вопросов была уйма в то время, как ответов сейчас не было вообще. Бальт не спешит, не срывается с места, как только Ноэль уходит прочь, маяча своей походкой, которая отпечатается в его разуме надолго, как и его отнюдь не вскрики удовольствия. В горле ком. Его будто обнимает за плечи Чёрный Человек (приходящий во сне в детстве, безликий, не имеющий имени, один силуэт) и шепчет мерзко на ухо, скрипуче, словно готовых разойтись то ли заливающимся хохотом, то ли громовым. Чёрный Человек, точно являясь живым, опять закрадывается в самое сердце и бьёт метко, точно стрела, пронзающая разом плоть, Бальту даже кажется его вкрадчивый шёпот: «Не осознавай, не люби, не цепляйся взглядом за людей, но пей вину и вино столько, сколько ты сам того захочешь». Бальт трясёт в неверии головой, его лицо становится суровым. Он мысленно понимает, что натворил ошибку, но он, кажется, старается противиться чёртовой совести, гнездящейся даже в голове, на которую словно обухом пришёлся удар. — Ноэль Оллфорд, вы говорили мне недавно, что ненавидите меня, а я напротив слышу: «Я люблю вас». Мне свойственно слышать даже в плохом хорошее, потому что я этим живу, понимая, что яд слов, обращённый ко мне, более не трогает меня, — шёпотом самому себе говорит Фрейг, а после достаёт припасённую бутылку вина и пьёт из горла, зная то, что он обречён по своей же воле, благодаря своей несдержанности.