Винный поцелуй

Молодой человек мерит комнату шагами, буравя взгляд то и дело в разные стороны. Он из собственной сметливости делает вид, будто бы его на самом деле не трогает решение родителей, чьи интересы он зачастую не разделял и они его, соответственно, тоже. Бальт не хочет вступать в брак, в особенности отягощать себя этим: не быть ему тогда, вероятно, последним пропойцем, мерзавцем, хищником. Хотя, кто его знает. Может, его не остановит даже «наличие» мужа рядом и прожигатель жизни, полный мечтаний, разврата, затеет новую игру, более интересную, чем прежде. — Кажется, наше дитя не может смириться с тем, что его мы желаем «посадить на цепь», которую он будет делить, по его мнению, с будущим супругом, — произнесла гнусаво, но в то же время ласково-фальшиво стареющая женщина, мать семейства Каберта, полная нескрываемого ехидства. Бальт знает, что и на сей раз мать ничуть не пыталась скрыть издёвку, и он принимает эту игру, подчиняясь её воле: — Ну что вы, матушка… — вновь насмешка в слове «матушка» и якобы уважительное обращение. — Это всего лишь на время. Уверяю вас, цепи могут оказаться очень некрепкими, стоит мне их только попытаться надломить. Фриц, отец семейства, решил встрять в разговор, дабы поставить на место сына, хоть в последнее время не считал это нужным: всё равно никто не возьмёт в толк его слова, однако же мужчина давно пытается добиться просветления Фрейга-младшего. — Прекрати так дерзко отвечать своей матери, Бальт, — мужчина явно пребывал в не самом лучшем расположении духа, так как его краснеющее от недовольства лицо выдавало его. — Хоть она вещает с долей укора, — молодой человек едко сделал вид, что не слышит, — это ещё не значит, что она не права. Вот-вот прибудет Ноэль Оллфорд, и ты обязан вести себя так, как подобает… — Почему я обязан подстраиваться под Ноэля, чтобы было только ему комфортно? — перебил Бальт. — Уверена, мой мальчик, ему уж точно будет с тобой не комфортно. Бальт не смирил взглядом сказавшую только что колкость мать. — Бальт, тебе всего-то нужно стать нормальным человеком… — Новой формой жизни? Ты ведь это хотел сказать, отец? Решение родителей бесповоротно окончательное. Фрейгу-младшему не удастся извертеться от назойливого брака во что бы то ни стало. Фриц и Каберта хотят постараться образумить навязанным браком сына, заставить чувствовать себя быть ответственным. И ради этой ответственности молодой человек поднимается наверх, чтобы переодеться.

***

Ноэль с самого утра был на ногах. Ему пришлось встать ужасно рано, почти с рассветом, чтобы успеть вовремя приехать к семейству Фрейг. Юноша не любил опаздывать, хотя не видел в этом ничего зазорного. Ну опоздал бы к ужину, ничего такого. Стояла зима и лошади кое-как пробирались сквозь сугробы, которые успели немного подморозить и те стали более твердыми. Карета ходила ходуном из стороны в сторону, вызывая головокружение и ощущение тошноты. Едва ли бы нашелся человек во всём городе, которого бы не укачало на такой ужасной и ухабистой дороге. Уже на подъезде к особняку блондин высунул голову, глядя на место своего будущего заключения. Брак не был для него поводом для радости, лишь грустью. Родители, обременённые его тягой к искусству, решили самостоятельно устроить его судьбу. Так как он был последним ребёнком, да ещё и омегой, никаких прав на имущество семьи не имел, лишь какой-то захудалый клочок земли да презрение со стороны старших. Омега, да ещё и стремящийся приобщить всех к искусству. Над Оллфордом по этому поводу постоянно насмехались, называя неудачником или бросая едкие комментарии в сторону его никчёмности. Экипаж остановился возле дома, а Ноэль довольно резко, немного недовольно распахнул дверь, спрыгивая на снег. Его ботинки, несмотря на статус последнего сына, блестели, светлые волосы были спрятаны под шляпу, а воротник пальто прикрывал шею. Его одежда развевалась на ветру, а глаза чуть блестели в темноте. Они были цвета елового меда, глубокие и пронзительные, однако несмотря на их прекрасный цвет, они смотрели на всё холодно, даже свысока. Омега не собирался надолго тут задерживаться. Он получит отказ и свадьбы не будет. Всё было слишком уж легко. Прислуга впустила его в дом и Нао наконец-то снял с себя шляпу. Оказаться в тепле омега отдал своё пальто дворецкому, а после, заприметив хозяев дома, учтиво поклонился. — Прошу прощение за опоздание. На дворе такая метель, лошади еле ехали. — Мы вас понимаем, погодные условия не подвластны человеку, так что сетовать на заснеженность или метель не очень разумно, — ответил пришедшему омеге Фриц, а подле него стояла жена и чуть позади сын, даже казалось, что он как будто бы зажат и оттого не поспевает лицезреть на своего, возможно, будущего мужа. «Нет, в цепях не я и Ноэль. Ноэль — мои прибывшие цепи. Брак — это то, что отдалит меня от собственных пристрастий, в довесок потребуют незамедлительного появления хотя бы одного ребёнка на свет, как будто бы это так просто и возможно лишь по первому слову, как будто это дичайшая отчётность. Как неразумно я буду тратить своё время! Да, омеги мне милы, но когда я вынужден вступать в брак и далее приходит всё вытекающее — это уже ни в какие ворота и свобода от меня будет слишком далека. Чёрт побрал бы этот брак! Кому он угоден?» — Ноэль, вы прибыли как раз к ужину, так что откиньте, пожалуйста, треволения, — Каберта миролюбиво улыбнулась, да так, что альфа, чувствующий себя по-дурацки из-за того, что ему пришлось переодеться ради Ноэля Оллфорда, почти что отшатнулся, было чётко видно рвение тела, готовое дёрнуться в любой момент. Фриц, как видно, заметил это движение, из-за чего почувствовал себя неловко, ибо Ноэль сейчас так близко стоит, что это выглядит весьма непристойно, его взгляд преисполнимся мимолётным укором. «Мои цепи красивы, не спорю. Однако красота не всё решает. Уверен, что Ноэль тоже против этого театра абсурда, так что, стало быть, всё пройдёт гладко и никому из нас не придётся даже делить ложе или прикоснуться как бы невзначай к руке». Когда омега был приглашён за стол и все сидели с довольными лицами (ну, конечно же, кроме альфы, родители, откровенно говоря, сияли от радости, будто бы уже всё решено). Бальт не знал, куда себя деть. То ли любоваться мельком на Ноэля, пока имеется возможность, то ли скрыть лицо за железной маской. Ему не мешало делать и то, и другое. Ноэль был рад приглашению за стол, он был не голоден, да и чувство неприятной тошноты после долгой качки всё никак не хотело проходить. Аристократ в отличие от своего будущего мужа спокойно рассматривал пышное убранство дома, в душе негодуя по поводу такого количества золота и прочих вычурностей. Но чего ещё следовало ожидать от подобного семейства? Едва ли кто-то из них был осведомлён о новых веяньях искусства и стиля. — Это честь для меня разделить с вами и моим будущим супругом, — натянуто, наиграно радостно отозвался омега. О, скалить зубы он умел, высшее общество требовало соответствующего поведения. — Столь теплый приём не может быть мною проигнорирован, — отпив вина, сказал омега, переводя взгляд, собственно, на будущего супруга. Да, Бальт был ровно таким, каким его рисовали все сплетники. Холодный, отчуждённый и жутко, судя по внешности, заносчивый. О, сколько же Нао слышал об этом человеке. Вот уж не думалось ему, что судьба-проказница заставит столкнуться с этим прожигателем жизни в подобной ситуации. Блондин улыбнулся Фрейгу-младшему, а в душе чуть скрипнул зубами. Фрейг-младший улыбнулся в ответ невольно спокойно и жутко: маска безразличия почти что спала, однако взгляд, в котором уже готова была плескаться адская пучина, привычная ему, был быстро завуалирован подёрнутой дымкой задумчивости. «Уже который год я не смею показывать свои истинные чувства, так пусть же будущий муж не удостаивается такой небывалой чести. Так проще жить: ты почти неуловим». Альфа, по-видимому, не хотел особо трапезничать, и посему то выпадал из реальности, делая лицо как можно сосредоточенным, таким, чтобы оно казалось бесстрастным, то и вовсе лениво отправляя пищу в рот и явно не чувствуя её вкуса. Его волнует и без того туманное будущее. Теперь же с появлением новоявленных «цепей» оно становится ещё более незримым. Бальт не жаждет засиживаться за столом слишком долго, однако он вынужден выдержать очередной каждодневный «поединок» под названием — кто кого пересидит. Пускай подобное утомляет, всё — одно. — Бальт, на мой взгляд, как-то скован… Не замечаешь? — шепчется мужчина, обращаясь к жене, чтобы не сотрясать воздух, чтобы не мешать принимать дорогому гостю угощенье. — Может, он выказывает застенчивость? Каберта чуть было не подавилась: нет, ну что за дурень её муж! Кто в адекватном состоянии скажет так в адрес их сына? В Асмодея, в того, кто вершит никчёмное «правосудие» всех пропащих людей, иными словами, авантюристов. — Стало быть, тебе дурно. Далее отвечать было абсудрно. Фриц почувствовал себя последним идиотом, а якобы скованный Бальт напротив сидел, точно не подавая виду и забавляясь очередным жалким подобием поединка за столом. Он не сдержался, от чего по его устам стала змеиться улыбка, полная триумфа, который вот-вот состоятся: альфа уверен, что сможет выплыть на поверхность в любой момент. Он просчитывает свою игру наперёд, чтобы в итоге остаться победителем, даже если брак состоится. «Что мешает мне изнасиловать полчища течных омег даже в присутствии у меня под боком супруга? И что мешает мне грубо впоследствии взять Ноэля? Плевать, будет ли он течь или нет. Если у него начнётся течка, то ему придётся лечь под меня: никуда не денется. Всё должно быть в моей власти». «Скованность» ушла прочь, Бальт чувствует себя более комфортно. Нао довольно легко поймал ту самую змеиную улыбку, от чего в душе немного поёжился. О, этот Фрейг. Прожигатель жизни, извращенец, плут, обманщик. И что такой, как Оллфорд, делал за одним столом с этим ничтожеством? Он ведь только и делал что тратил деньги… Неужто это прохвост уверен, что брак с Ноэлем принесет ему хоть крупицу денег. О нет, тот ошибался. Свои сбережения блондин делить ни с кем не собирался. Пусть тот хоть ужом изворачивается, но давать право распоряжаться своим имуществом омега не станет. Аристократ видел эту глыбу льда насквозь. Притворство, фальшь. Всё это он ощущал почти физически, но все так же улыбался, строя из себя глупого омегу. О нет, собой манипулировать он точно не позволит. Пока был ужин все сидели в тишине, лишь родители Бальта о чем-то говорили, но это едва ли беспокоило Оллфорда. Пусть шепчут, что им хочется. Ему нет дела до этой семьи. — Прошу прощения, что обращаюсь к вам со столь наглой просьбой, но я ужасно устал с дороги. Не сочтите за грубость мое желание отдохнуть, да и вина я немного перебрал, — омега покорно склонил голову, учтиво кивнув родителям Бальта в знак благодарности за прекрасный ужин. — Не будете ли вы против, если я вас покину? — Что вы, что вы, мы будем только рады, если вы наберётесь сил, — ответила Каберта, наверное, в редкий момент искренне улыбнувшись. — Думаю, вашу комнату вам с радостью покажет Бальт, он всё равно как-то безучастен к еде, — женщина перевела взгляд на сына, полный неукоснительности и отчасти по привычке подёрнутый укором. Фрейг-старший хотел было возразить, мол, а можно лучше это сделаю я, вдруг он учудит чего, однако всё тот же взгляд жены окончательно убил желание попасться ей под руку. «Пусть сын научится себя вести как полагается с Ноэлем, а то только и знает как брать несчастных омег. Негодник, свалившийся нам на головы, дьявол, что находился в моём чреве…» — Конечно, матушка, тем более что с вином не шутят, можно по неосторожности оступиться, — альфа почти что нежно улыбнулся уголками губ, отчего у матери невольно задёргался глаз. «Фигляр! Что из него вышло, ах!» Когда омега, вероятно, нехотя встал по своей причине, альфа немедленно поднялся с места, после чего приблизившись к нему, взял под руку. Он вёл омегу за собой по лестнице как можно осторожнее, хоть и с долей нетерпения. Жар чужого тепла Бальту понравился, проявляя в нём былой интерес к омегам, так как часто всего они были холодны к нему не только душой, но и телом. Возможно, вино распалило в Ноэле иное тепло, расползающееся по всему телу. А может, альфа тоже перебрал и чужой жар именуется в его организме нечто другим. — Вот и ваша комната, Ноэль. Бальт пропустил вперёд омегу, засматриваясь на сей раз откровенно на того, пока его взгляд остаётся незримым для гостя, но весьма ощутимым. Он всё ещё стоял в проёме двери, смотря то на омегу, то на комнату, к которой раньше не подпускали. Слишком много лишнего, всё так и пылает чванством в этой комнате, в этом доме. Бальту, откровенно говоря, надоело здесь быть. Скорее бы уже перебраться в свой дом, вобравший в себя тёмные тона, в котором почти нет света. Всю дорогу по лестнице Нао чувствовал легкое отвращение к человеку, хотя запах у Бальта был нормальный. Ни хуже и ни лучше других. Аристократ выглядел холодно прекрасно. Его отточенная улыбка под дурочка работала на всех. Почему-то все были уверены, что раз он последний сын, да еще и омега, то обязательно глупый и бесхребетный, в то время как в юноше жил авантюрист и притворщик. Он никогда не стремился открыться людям с ходу, долго присматривался и только потом решал, стоит или нет. Дойдя до своей комнаты, омега облегченно вздохнул, ну наконец-то он мог немного поспать и уединиться с самим собой, может, даже выпить ещё немного вина из своей фляжки, которая была припасена как раз для такого случая. — Премного благодарен, — даже не удостоив альфу взглядом, бросил Нао, переступая через порог. С Бальтом он сразу решил, что будет вести себя холодно. Желания позволять этому прохиндею и алкашу диктовать свои правила совершенно не было. Дойдя до кровати, на которой лежал чемодан с временными вещами, Нао бросил высокомерный взгляд на Бальта. — Вы что-то забыли? — голосом невинной овечки с глазами настоящего дьявола, спросил Оллфорд. Он медленно скинул пиджак на пол, плечи устали от натяжения грубой ткани и он смог немного ссутулиться, позволяя себе немного вольности. От прямой осанки у него с самого детства болели шея и лопатки. Дальше блондин стал медленно расстегивать рубашку. Чем дольше Бальт будет стоять, тем больше он увидит того, что никогда не будет принадлежать ему. — Я забыл приглядеться к этой комнате раньше, чем хотел бы. Думал, что хоть она отличается чем-то от всего остального пространства. Бальт видит, что омега не последний дурак. «Интересно, кто ещё больший из нас фигляр?» Понятное дело, что Оллфорд нарочито медленно расстёгивает рубашку, по-видимому, нисколько не смущаясь, что больше похоже на откровенную издёвку, говорящую только об одном: «Можно посмотреть, но прикасаться нельзя». Даже если это действительно так, Бальт не станет вкушать хотя бы малую горечь разочарования, потому что прикоснуться хотя бы раз или взять силой он в любом случае сумеет, не на того Ноэль нарвался, пусть он усыпляет собственную бдительность за не меньшей холодностью и высокомерием, с альфы не убудет. Дьявольский взгляд омеги немного позабавил альфу, потому что давно на него так не взирали, при этом озвучивая свои мысли напротив почти что ангельским голосом. Пусть раздевается хоть полностью: есть, на что посмотреть. — Не сочтите за дерзость, однако же у вас такие тонкие и длинные пальцы, коих мне редко доводилось встречать, — очередной откровенный и ничуть не смущающий взгляд невольно обласкал пальцы, почти что расстегнувшие пуговицы. Хотелось корить себя и одновременно продолжать внимательно смотреть. Фрейг всего лишь хочет запомнить. Запомнить, потому что потом, возможно, они никогда не увидятся, стоит одному из них или им обоим допустить хотя бы малейшую ошибку и брак будет непременно расторгнут. В таком случае остаётся одно: только запоминать и услаждать слух голосом того, кто может исчезнуть в любой момент. — Мои пальцы? — удивился омега, остановившись и посмотрев на свою руку, которая была ничем не примечательна. — Ммм, бесспорно ваш комплимент приятен, — омега обольстительно улыбается, а глаза источают презрение. Блондин медленно шагает вперёд, совсем не стесняясь показывать свою обнажённую грудь, которая виднелась под расстёгнутой лёгкой рубашкой. — Только вот думаю, эти комплименты вы говорили уже не раз другим. А я не привык довольствоваться тем, что слышали уже тысячи до меня. Ноэль усмехнулся, недобро, как-то с издевкой. Оллфорд приложил палец к губам Бальта, не давая ничего сказать, надавил другой рукой на его грудь, заставляя отступить назад. — Вы далеко не завидный жених, но я всё равно не буду опускаться до грубостей. Думаю, ваши воздыхатели не раз бранили вас… Ноэль легко выталкивает за пределы комнаты альфу и, хлопнув перед его носом дверью, глухо смеётся. Неужели этот прохвост думал, что Оллфорд согласится на брак? Ха, да никогда. Вытолкнутый за дверь альфа ничуть не меняется в лице: легко говорить о человеке, когда его совсем не знаешь. Воздыхателей у Бальта никогда не было, а на комплименты он и подавно чрезмерно скупой, ему проще было бы, к примеру, поцеловать, непристойно обсосать пальцы будущего супруга, чем выказывать своё неподдельное восхищение. Комплименты давались с трудом. Даже сейчас прогорклый ком в горле кое-как начинает отступать: так сложно ему говорить приятное людям. Он не почувствовал себя ничуть оскорблённым: к чему обижаться на правду? Бальт и без полуправдивых слухов знает о себе намного больше и осознаёт себя последним мерзавцем, когда совершенно другой напротив обижается или в открытую лезет в драку. У Бальта было всего-то множество мимо скользящих связей/теней, ничего не значащих встреч. За свои 27 лет он ни разу не влюбился, и считает это огромным плюсом: ум не омрачён любовью. — Что-то ты долго, мой мальчик, провожал Ноэля Оллфорда… Неужто применил непотребство? — мать с прищуром взглянула на сына, проходящего мимо него. — Да, а чем мне ещё заниматься? — альфа насмешливо вскинул брови, а затем подозвал к себе молодого, но уже стареющего слугу: — Не могли бы вы отложить для меня бутылку непочатого вина? — Пропойца! — прошептала мать, быстро удаляясь. «Мне жаль Ноэля Оллфорда: он будет жить бок о бок с чудовищем. Остаётся надеяться, что сын изменится». Тому самому пропойцу в очередной раз всё равно, и потому он, не стыдясь, сидел прямо в гостиной, выпивая вино из горла, не удосуживаясь воспользоваться рядом стоящим бокалом. Он думает о Ноэле, о том, как они, возможно, могут сосуществовать, о давнем недоброжелателе, о том, кому бы ещё изукрасить лицо при помощи кулаков или же посторонних предметов на случай, если хоть один чёрт что-то вымолвит против его семьи, возможно, так будет и с теми, кто покусится на репутацию Оллфорда, кто ж его знает, люди в своём роде отвратительны. Омега закрыл дверь и почувствовал себя немного лучше, чем раньше. Он наконец-то отказался наедине с собой, подальше от этой семьи и, собственно, самого Бальта. Комната была вычурной до ужаса, но ничего другого попросту не оставалось. Блондин скинул вещи на пол и развалился на покрывале, чувствуя себя ужасно усталым. Предстояло еще неделю терпеть Бальта и его семью, прежде чем дело дойдёт до свадьбы. Хотя… Нао уже всерьёз думал, как бы ему сделать так, чтобы эта чёртова свадьба не состоялась. Ему, как владельцу частных выставок, который крутится всегда в высшем обществе, брак с подобным этому альфе был просто противопоказан. От злости на собственных родителей омега едва сдерживал скрежет зубов. Ну как они могли всё решить за него? Пусть он и последний сын, но нести бремя замужества ему совсем не хотелось, даже не смотря на отсутствие у него наследства и больших средств для существования… В негодовании уснул Оллфорд, мысли о браке его расстраивали, как и сам супруг, который был очень известен плохой репутацией. Не хватало только супруга-алкоголика…

***

Утро наступило как-то слишком быстро. Спал омега из рук вон плохо, постоянно просыпаясь. Под одеяло он так и не лёг, оставаясь на покрывале. Кое-как подняв своё бренное тело с кровати, Ноэль поймал одного из слуг и попросил организовать ванну, а заодно уточнил, не сели ли хозяева дома завтракать, на что получил довольно интересный ответ. Оказывается, родители Бальта отбыли по каким-то делам и обещались вернуться к вечеру. И тут до Оллфорда дошло, что он один в доме с Бальтом… Да, перспектива была просто красочная, но ничего оставалось, кроме как отправиться в ванную, чтобы хоть как-то привести себя в божеский вид. Омега выглядел слишком уж помято и устало для молодого человека. Слуги оказались довольно понимающими и поэтому уже вскоре Нао сидел в тёплой воде, смывая с себя усталость дороги, ужина и праздных разговоров. — Да-а-а-а, меня ждёт крайне тяжёлый день, — вздохнул блондин. Он постарался растянуть время расслабления, однако затормозить естественный процесс остывания воды попросту не мог, так что вскоре он уже одевался в свежие вещи. Свободная рубашка, высокие светлые брюки и слегка не уложенные волосы. Рисоваться было не перед кем, поэтому он мог позволить себе немного вольности. Оллфорд вальяжно спустился по лестнице вниз к столу, где уже был Бальт. От одного только вида его спины омегу передёрнуло и довольно счастливое выражение лица снова сменилось холодностью. О нет, быть хорошим и открытым с этим прохвостом он точно не будет. Сдержанно кивнув в знак приветствия, блондин уселся подальше. — Доброе утро. Бальт не стал намеренно присаживаться рядом с Ноэлем: он может сделать это в любой-другой для себя момент, так что невольные порывы, полные хоть сколько-нибудь заинтересованностью, сейчас ни к чему. Альфа опять пил. Увы, не чай. Он выглядел отвратительно, неухоженно, уродливо разверзнутый рот хотел что-то вымолвить, но, по-видимому, передумал и вовлёк в себя алкоголь. — Хорошо ли вам спалось, Ноэль? — из вежливости спросил он, смотря сквозь поставленную перед ним бутылку и не смущаясь того, насколько он мерзкий прямо сейчас. Более мерзкий, чем обычно. Казалось бы, ему уже не стать лучше, даже если он станет отчасти снисходительным, наполнится всепрощением/всепониманием и посмеет отринуть от себя накопившуюся дурь. Брюнет отрывает взгляд от бутылки, отодвигает её куда подальше, а затем в упор уставился на Ноэля в ожидании ответа, потому что здесь слишком тихо, отчасти тоскливо, нет тебе голосов, что могли бы жужжать над ухом, надоедать, становиться привычкой, так что тишина для пропойца прямо сейчас больше походила на аберрацию. «А вы высокомерный, Ноэль Оллфорд, даже больше, чем я ожидал. Возможно, я ошибаюсь и внутри вас девятый вал». Хотелось заполнить незамедлительно пустоту тишины, ворваться в неё насильно словами, вонзить в неё тысячи игл. Скучную тишину он заменял выпивкой, омегами, порой и гаммами, которых тоже был не прочь подмять под себя, чтобы насладиться их падением. Чаще всего ему отдавались те, кто невольно влюблялся в него, однако от этого только больше мороки: уж слишком они надоедливы, точно мошки, что вечно лезут в глаза, не давая увидеть главного. — Доброе утро, — чуть скрипя зубами, отозвался Ноэль совсем не радостным голосом. Он был растрёпан, а синяки под глазами выдали отсутствие нормального сна, так что вопрос Бальта прозвучал как болезненный укол, нежели как попытка поговорить и завязать разговор. Слуги принесли чайник зелёного чая, свежие фрукты и тосты с джемом. Хоть обычно омега предпочитал по утрам не есть, сегодня он решил сделать исключение. Плевать, что потом будет нехорошо, но лучше набить желудок сейчас, чтобы не пришлось выходить в обед и можно было бы сослаться на дурное самочувствие. Всё гениальное — просто. — Нет, дурно сплю всегда на новом месте. Одолевает бессонница, — всё же из какого-то странного побуждения ответил Оллфорд, бросив сразу несколько ложек сахара в чашку. Он презрительно глянул на бутылку вина. Спрашивать Фрейга-младшего о том, хорошо ли он спал, было бы глупо. Удивительно, если этот мерзавец ещё и умудрился плохо спать. Да и если бы это было бы так, то Нао списал всё на непреодолимое желание выпить. Презрительно глянув на бутылку вина, а после на своего суженого, омега не сдержался и довольно грубо поинтересовался: — И частенько вы вместо чая по утрам употребляете вино? Довольно странное начало дня, не находите? — фыркнул Ноэль, чувствуя, что его воротит от этого человека. И как можно было настолько не следить за собой? Пить по утрам вино и ощущать себя королём жизни! Это безумно возмущало блондина, заставляя пить свой чай и поедать тосты. Он не хотел ляпнуть лишнего, Бальт был известен своим взрывным нравом, а испытать это на своей шкуре совсем не хотелось. И как этот прохиндей умудрился так пасть? Ведь он единственный ребёнок в семье, но от него даже не сквозит воспитанием и банальным уважением к этикету. Пусть Оллфорд и чужой в этом доме, но смотреть с самого утра на пьющего человека было малоприятно. — Знаете, отвратительно не то, что я пью, как последний пропойца, а то, что абсолютно всем есть до этого дело, как будто я оскверняю тела возмущающихся алкоголем, а не своё, — Бальт усмехнулся, не раз слышавший мнения людей о его стиле жизни, если так вообще можно сказать. — Быть может, начинать пить с самого утра странно… Однако никто вас ни разу в жизни не упрекнёт, если вы съедите на завтрак сладкое с чаем, как если бы могли обычно то не употреблять в пищу. Слишком многое крутится вокруг морали, Ноэль. Я не из тех, кто подчиняется моральным принципам в угоду общества. Я, как и вы, прежде всего личность, — он многозначительно вскинул бровь, всё ещё смотря в упор на неохотно разговаривающего с ним собеседника. — И да, я не слишком часто, но и не слишком редко пью по утрам, если вас это так интересует. Разговор забавлял скандалиста и скука вдруг исчезла. На удивление, на его лице не было ни тени негатива, напротив он был даже практически счастлив высказаться на свой счёт, а не сдерживаться в порывах неконтролируемой вспышки гнева, подавлять свои чувства и эмоции, дабы не быть сожранным вмиг высшим светом. — Скажите, неужели вам так безотрадна порой аберрация? Делай что хочешь и не слушаешь бредни мало значащих тебе людей с затасканными от времени душами и ворчащими, точно старики? Можете, конечно, не отвечать на сей вопрос, он по большей части риторический. Но ваш ответ всё равно было бы интересно услышать. По всей видимости, брюнет вошёл во вкус, ибо с ним разговаривать многие не решались: из разговора с ним попасть позже в постель можно было на раз-два-три, так что есть чего опасаться. Стало быть, по слухам он заговаривает свою потенциальную жертву, чтобы та почувствовала себя хоть сколько-нибудь значащей для Бальта, а затем уже сама порхала в объятья. Альфа явно заинтересован, хоть Ноэль нехотя с ним пока что перебрасывается односложными предложениями, всё это показывает его расслабленная поза и то, что он вообще убрал с глаз долой бутылку вина, взирая теперь только на визави. Ноэль недобро фыркнул, отворачивая голову в сторону. Ему не интересны рассуждения об этике и морали самого Бальта. Тот был слишком наивен, чтобы полагать, что общество ничего не решает. От твоего поведения зависит всё, вплоть до того, сколько ты сможешь заработать на очередной выставке. Если ты не соответствуешь, то ты не ешь, не живешь и находишься на отшибе мира, довольствуясь далеко не таким роскошным завтраком. — Меня не уболтать подобным образом, у меня свой взгляд на некоторые вещи, — омега продолжил пить чай, на отрез игнорируя попытки Бальта поговорить. Чем меньше будет у них контактов, тем лучше, больше поводов разорвать свадьбу и насладиться свободой и одиночеством. Уж лучше посвятить свою жизнь служению искусству, попытаться стать художником, чем угробить себя в браке с Фрейгом, чем позволить использовать себя как низменную игрушку для удовлетворения своих плотских потребностей. О нет, такого Нао не допустит. Уж лучше всю жизнь быть одному, чем отдать своё тело подобному Бальту. — Я живу так, чтобы иметь свой кусок хлеба и ни от кого не зависеть, а все эти разговоры про мнение высшего общества… Вам просто неизвестно, какого это быть на равных с ними, какого быть не на дне этого мира, — наверно, блондин перестарался, однако это выражение подходило и к нему самому. Ведь он тоже был не у дел. Так, всего лишь пешка, что занималась выставками, на которых высший свет критиковал очередного художника. А Ноэль действительно хотел однажды оказаться среди этой элиты, почувствовать, что не ничтожество, что тоже что-то может. Он изо всех сил старался выглядеть как братья альфы: величественно, гордо, только вот что толку, если он снова и снова оказывался внизу. Замкнутый круг. А ведь хотелось ощутить себя значимым, обеспеченным и не беспокоиться, что на следующий день тебя попытаются подложить под очередного альфу, чтобы ты хоть как-то послужил своей семьи. — Вы говорите, что вас не уболтать, однако при этом продолжаете говорить. Не думайте, что я пытаюсь вас упрекнуть. Вы противоречите самому себе, мне это даже по нраву в какой-то степени, — Бальт распрямил плечи, усаживаясь поудобнее. — Знаете, вы так говорите о дне, словно и сами ни разу не оказывались в таком положении. Если же это так, то могу вас чистосердечно поздравить, а про себя могу сказать одно: моя жизнь не властна обществу, даже если меня закуют в цепи. Я пью, я беру то, что хочу. И это то, что мне позволяет чувствовать себя свободно, что бы ни говорили люди. Развратнее меня только общественное мнение. Думаю, если общество не навязывало бы свои рамки, всем пришлось бы сладко в хорошем смысле, а не напротив в плохо. На удивление, альфа отчего-то словоохотлив и более внимателен к тем мелочам, которые мог бы заметить не сразу или не обнаружить вовсе: его будущий супруг растрёпан, выказывает явное нежелание общаться, хоть и перебрасывается в противовес пару-тройкой фраз, возможно, с целью отвязаться и покончить с этим. Омега не стеснялся своего вида перед Бальтом, по нему сразу видно. Любой-другой бы уже давно стал спешно поправлять растрепавшиеся ото сна волосы, пытаться приглаживать тщетно руками помятые местами участки одежды. — Я понимаю, что я вам неприятен и что вы подаёте вид перед моими близкими, что всё нормально. Терпеть друг друга нам осталось недолго. До вас меня не раз рекомендовали другим, однако причин от меня отказаться множество. Будьте уверены и выдохните: наш брак вряд ли состоится. Пускай у нас неприязнь друг к другу и не стоит разыгрывать театр абсурда, мы в скором времени попрощаемся. — Я склонен считать, что общество диктует нормы морали, которых так порой нам не хватает, — фыркнул омега, продолжая пить свой чай и особо ни о чём не задумываясь. Эта демагогия наводила на него тоску. Он с самого своего детства мечтал встать в один ряд с этими прекрасными людьми, самостоятельно диктовать моду и правила, только вот может ли кто-то вроде него вообще иметь вес в обществе. — Вы мне не просто неприятны. Я достаточно слышал о вас на балах и званых ужинах, чтобы понять, что вы за человек. Низменный, прикрывающийся словоблудием, чтобы хоть как-то оправдать себя в моих глазах. Ноэль презрительно скривился. От былой сдержанности в словах не осталось и следа. Он понимал, что лучше сказать Бальту всё сейчас. Да, в любом случае придётся ждать эти чертовы две недели, на которые Нао просто выставили из дома. Но зато Фрейг будет четко понимать, что Оллфорд к нему никак не расположен. — Вы горе-философ и алкоголик, который закрылся в собственной раковине, свято уверенный, что общество это исключительно плохо и никак иначе. Что бы вы ни говорили, ваш статус говорит за себя. Вы чёрствый и никчёмный человек. Мне неприятно вести с вами беседу, — буквально выплюнул блондин. Хотя и поводом ненавидеть Бальта у него не было. Он знал пару омег и одного гамму, что были в постели с этим тираном. И оказаться одним из сотни Оллфорд не собирался, как и вести светские беседы и вести себя в обычной манере. Он будет исключительно груб и холоден, ясно давая понять всё сразу. — Я предпочту закончить трапезу, когда вы покинете стол. Мне неприятно смотреть на вас и одна мысль о том, что вас сулят мне в мужья, вызывает тошноту. Едва ли вы способны на что-то кроме разглагольствований и грубости. Альфа сидел с каменным лицом, выжидая момента, когда омега закончит высказываться на его счёт: пусть с самого начала не подозревает о том, сколько всего за всю свою жизнь ему пришлось услышать, а уже в один прекрасный день не сдержаться и наброситься на очередного, кто посмеет пробудить вулкан внутри себя. За всё время брюнет почти что на рожон не лез, а по большей части участливо улыбался, надменно смотрел, открыто издевался над теми, кто тратит на оскорбление его чести своё время, ему ничего бы не стоило закрыть рот Ноэля раз и навсегда, как этого заслужили многие. Без слов Бальт медленно поднимается в знак издёвки, мол, я послушный пёс, и я не буду ослушиваться хозяина, возьму и выйду из-за стола, нечего мне тут невольно разбрасываться своей же шерстью, чтобы та осела на пол, на одежду, на пустующее пространство, на вычищенное до блеска убранство. Его взгляд пуст, ничего за собой не выдаёт, точно это в порядке вещей молча вставать и уходить прочь с глаз долой. Бальт порывисто встаёт за спину сидящего омеги, резко хватает его за плечи, цепляется за них, словно хищник на добычу, быстро отрывает того с места, закидывает к себе немедленно на плечо, плюя на то, что слышатся уже гневные возмущения. «Вы все хотите видеть меня зверем, так получайте же и вы, Ноэль Оллфорд, раз я, по-вашему мнению, ни на что негоден». Всегда сдерживаемая ярость горит огнём в глазах Бальта, его бы сейчас, вероятно, трясло, если бы он не держал брыкающегося будущего супруга, стиснув зубы, чтобы потом со всей силы впиться ими в алебастровую кожу, изукрасить её знаками принадлежности, причинить умышленно жгучую боль, насыщаться, словно вампир, кровью, не замечая то, как жертва станет надсаживать глотку в порыве паники. Ему абсолютно всё равно. Он имеет хотя бы одно аргументированное оправдание: он слишком долго терпел яд других, что у самого улыбка начала змеиться в издевательском изгибе. Альфа несёт омегу в свою комнату, ясное дело, с каким намерением, тут уж точно догадаться нетрудно. Хочется порой хоть раз показать людям, как это невыносимо быть посмешищем жизни и долгое время ровно держаться, не подавая виду, сдерживая пыл. Когда они оказываются в проёме услужливо открытой двери, Бальт швыряет Ноэля на свою постель, не заботясь о том, что он, быть может, нехило ударился чем-то. Нао ещё когда этот зверь оказался сзади, напрягся. Внутри всё сжалось в плотный ком и слова как-то сами собой застряли в горле. Только сейчас Оллфорд стал понимать, что на деле играл с настоящим хищником, с тем, кому по вкусу такие «разговоры». Блондин хотел было вырываться и ловко оказаться на земле, однако альфа держал очень крепко и вывернуться не было совсем никакой возможности. Слуги, может, и видели, что делает их хозяин, но разве они могли что-то ему сказать, разве могли остановить его гнев… — Немедленно поставьте меня на место, вы мне противны, — злился Ноэль, всеми силами пытаясь вырваться из цепких лап и оказаться на ровной поверхности. — Немедленно! — рычал омега, готовый в любой момент лягнуть Бальта. Да, конечно, Оллфорд был несдержан, но Фрейг лишь подтверждал его слова. Брюнет был не способен ни на что, кроме грубой силы. Не прошло и пары минут, как Нао бросили на кровать. Он недовольно проскулил, словно щенок, почувствовав, как неудачно приложился ногой о тяжелую часть кровати. Понимая, что его не выпустят из этой клетки, он постарался максимально быстро соскочить с кровати, хватая подсвечник, который благо не горел и, отступая к окну, направив этот предмет на Бальта. — Не смейте ко мне прикасаться. Я не позволю вам! — отозвался растрёпанный омега, буквально прижимаясь спиной к стене и судорожно перебирая в голове способы побега. Нет, только не это. Он не позволит, никогда. — Как будто я вас буду слушать, право слово! Вы в тысячу раз наивнее, нежели я и более неосторожны, не зазнавайтесь, — Бальт чувствовал, что Ноэль заведомо побеждённ, и он быстро приблизился к нему, стискивает запястье омеги до одури сильно, дабы тот немедленно сам пожелал выбросить на пол треклятый подсвечник, что было впоследствии и сделано, ведь боль не всякому в удовольствие. — Вот так, будьте хорошим мальчиком и, быть может, вам не будет так больно, хотя я не могу вам того обещать, — зубоскалит Бальт. Ноэль вскрикнул и разжал пальцы, роняя на пол подсвечник, который упал с характерным звоном. Этот звон можно было считать тем самым переломным моментом в жизни, о котором только и твердят во всех дамских романах. Только вот блондину было совсем не весело, он хотел было огрызнуться, попытаться вырваться, но руки альфы были сильнее. Разве мог он что-то противопоставить Бальту и его агрессии, которая словно магма обжигала кожу и ранила душу необдуманными поступками. — Прошу тебя, отпусти меня, — резко переходит на «ты» Оллфорд. Он пытается хоть как-то вразумить безумца, дать понять, что тот совершает ошибку. Только вот Фрейг словно не слышит. Он делает больно осознано… Он замахивается кулаком и, не жалея сил и не пытаясь смягчить, наносит удар по носу омеги, отчего теперь видно, как капает на рубашку кровь и как расширились глаза напротив, к тому же Ноэль немало приложился из-за силы удара об стену затылком. Замах альфы и боль, которая пронзает нос и отбрасывает назад, заставляя тихо заскулить ещё и от тупой боли в затылке. Бальт даже не пытался быть обходителен, вообще ничего не старается сделать мягче. Он не делает скидки на то, что Нао заведомо его слабее, не пытается сдержать силу. Зачем, ведь это ненавистный будущий супруг, который только что высказал то, что думал! Кровь парой капель из носа падает на пол, на рубашку. Это заставляет омегу паниковать, он хочет отступить ещё назад, избежать захвата, но он уже в ловушке. Словно птица в западне, он ещё пытается отчаянно сопротивляться, однако шанса на спасение нет… — Ох, что это у вас с носом? Кто же вас так ударил? — точно фигляр, дурачится альфа, деланно вскидывая в изумлении брови, разводя руками. — Вам стоит непременно прилечь, я вам помогу! Брюнету вполне хватает происходящего, чтобы возжелать горделивого омегу, чьи уста на редкость ядовиты, и он быстро срывает с него рубашку, а после опять швыряет на постель. Всё произошедшее, словно в страшном сне. Прикосновения к коже ужасные, словно иглы под кожу суют. Нао отворачивается, дёргает руками, но запястья слишком плотно держат, а после он оказывается на кровати. На такой мягкой, прекрасной кровати. Он тихо шипит, чувствуя, что затылок немного болит, а голова после удара кулака начала неожиданно кружиться, от чего образ будущего мужа стал чуть расплывчатым, словно во сне, словно это всего лишь чёртов сон… Оллфорд зажмурился, стараясь избавиться от наваждения, вернуться в реальность, только вот голова никак не хотела встать на место, отдавая неприятным звоном. — Уверяю вас, не двигайтесь, всё равно не удастся убежать, — ухмыляется альфа. — Прошу, Бальт, отпусти меня, ты не ведаешь, что творишь! — пытаясь оттолкнуть зверя от себя, что приковавал его к кровати. — Молю… Только сейчас Нао заметил, что оказался полностью обнажённым. Он нервно дрожал, не зная, как вразумить супруга. Только не это, он не был готов отдать себя этому животному. — Не смей меня трогать. Я знатной крови, ты не имеешь правда так со мной поступить! Раз — и запястья самоуверенного блондина оказываются связаны верёвкой к изголовью кровати. Два — и Бальт не может более сдерживать себя, грубо лишая его и нижней одежды, тем самым не давая право на шанс или выбор. Три — хищник обнажается перед жертвой, припадает клыками к шее. Без намёка на какую-либо нежность он чуть ли не вгрызается в изгиб тонкой шеи, точно намереваясь попасть в артерию, чтобы кровь алого цвета вытекала толчками. Он не церемонится, не пытается целовать гордеца в губы, разве что врывается всего один-единственный раз кусачим поцелуем, причиняя только очередную порцию боли, наслаждаясь мучениями лежащего под ним. Его жилистые руки бесстыдно лапают ладное тело, оставляют за собой синяки. О, как-нибудь Бальт снова накажет гордеца: отшлёпает его так, что тот не сможет сидеть и будет всхлипывать как ребёнок, прося остановиться. Бальту плевать, что ему тоже будет больно, однако его ничуть не останавливает то, что он грубо раздвигает непокорные ноги, пытающиеся отбиться, нанести как можно болезненный удар, а после вторгается в нутро омеги своей плотью, жмурясь одновременно от бесконечной боли и притом удовольствия. Ему не мешает продолжать шарить руками, пальцами по алебастровой коже, не мешает при движениях в нём — резких и быстрых, бессистемных — оставлять в который раз приносящие неудовольствие засосы. Едва ли Бальт вообще его слышал. Но в глубине души омега надеялся на это… Однако все надежды рухнули почти сразу. Он вошёл быстро, безжалостно, заставляя откинуть голову назад, раскрыв рот в немом вскрике. Перед глазами заплясали цветные пятна, а с губ слетел болезненный вскрик. Нет, это не было похоже на тот прекрасный первый раз, о котором писали все в тех же романах. Это было животное сношение, с целью сделать больнее, опустить ещё ниже. Нао бессильно сжимал и разжимал пальцы, стараясь хоть немного расслабиться. Но никак не получалось, член таранил нутро, создавая впечатление, что внутрь пихают по размерам что-то явно туда не подходящее. Боль пронзала тело в тех местах, где его касались эти руки, руки животного… — Прошу, — хрипло умолял омега, повторяя это как молитву, а по щекам текла кровь и слезы. Дышать было тяжело. Кровь стекала по горлу вниз и начинало тошнить… Оллфорд в этот момент, словно прошёл разом все девять кругов ада за раз… Фрейг-младший едва-едва отчётливо прямо сейчас способен слышать одно только «прошу» да видеть едва-едва отчётливо заплаканное лицо Ноа. Ему становится лучше: хотя бы потому, что изнасилованием, убийством и ещё многим чёрт знает чем он удовлетворяет свою накопившуюся ненависть. Ненависть. Вполне оправданную. Ему абсолютно безразлично, как умоляет его изо всех уходящих сил будущий супруг, как он почти что в отчаянном и немом крике иногда откидывает голову, беспомощно глотая воздух в попытке не задохнуться, когда Бальт врывается в его нутро особенно грубо, так, чтобы потом даже ходить проблематично хотя бы немного было. Лицо хищника спокойно, пока он истязает жертву, возомнившую себя тем, кто имеет право, как и все, заниматься словоблудием развлечения ради, лишь бы поддеть чем-нибудь. Ему абсолютно безразлично даже тогда, когда руки, жаждущие задушить шеи тысячи ублюдков, неосознанно тянутся к шее Ноэля, начинают сначала лишать кислорода в предупредительном жесте, а после хватка усиливается. Ноэль беспомощно впивается ногтями в собственные ладони. Чувство безвыходности душит, заставляя забиться сознание в самый дальний угол. Разве это честно, вот так издеваться над тем, кто слабее? Омега бьётся под альфой, словно, белый платок, развевающийся на ветру при каждом дуновение ветра. Нао не может скинуть этих наглых рук со своей шеи, оказываясь совсем на грани. Кто знает, может, будущему супругу по вкусу хладные трупы. Омега пытается пинаться ногами, но чувство распирающего всё внутри члена, боль в носу, головокружение едва давали ему возможность соображать трезво и вкладывать достаточно сил, чтобы хоть как-то отбиваться от Фрейга, чтобы хоть как-то вразумить этого идиота, что поглумился над его достоинством и обесчестил. От чувства обиды по щекам текли слёзы, а каждый вдох был самым сладким. Только лишаясь чего-то, начинаешь это ценить. Бальту доставляет удовольствие проделывать это с блондином: своего рода почти что эстетика отвратительного. Бальт вколачивается остервенело в тело, иногда останавливаясь, не переставая душить лежащего под ним. Когда он осознаёт, что Ноэль почти что не может ничего сделать и мог бы вот-вот умереть, Фрейгу приходится с великим сожалением убрать руки: настолько сейчас он одержим запятнать Ноэля, но и убить его он бы сейчас тоже вполне готов, однако пусть пока поживёт, ибо это как знак предупреждения. Его рука не дрогнет убить и его. Однако, видимо, здравомыслие вовремя в нём заговорило, так что всё могло обойтись иначе. Жилистые руки, что душили, больно стискивают бёдра блондина, оставляя характерные синяки. Каждый раз, когда он кого-то насиловал, жертвы всегда имели от него следы чужой несгораемой внутренней агонии. Вот и сейчас он пользуется моментом. — Не просите у меня невозможное. Никогда. Он чеканит каждое слово, его ярость явно отступила, душевная ярость, так что в действиях не было сие заметно. Ноэль Оллфорд прямо сейчас временно сломлен, беззащитен. Но будет ли так всегда? И способны ли сломленность и беззащитность заткнуть рот порицания? Бальту очень приятно, даже слишком насиловать это непокорное тело, непокорную душу, ему очень хорошо уже только от того, что он кусает ключицы, не пытаясь быть нежным, обсасывает места укуса, насыщаясь вкусом алебастровой кожи, ему до безумия нравится овладевать здесь и сейчас таким ужасным образом аристократа, слышать каждый раз его прерывистое дыхание. — От… — аристоркат срывается на хриплый кашель, но едва-едва может восстановить дыхание. Вся ситуация душит его. Бальт истязал его тело, оставив столько отметин. Душа рвалась на части от боли. Блондин словно бы снова оказался в детстве, в том самом подвале, в котором его запирали братья. Словно бы снова бился в закрытую дверь, умоляя отпустить. Но какое дело Бальту? Его глаза. Эти глаза сейчас были самыми ненавистными для омеги, хотя он едва видел их сквозь пелену затуманенного разума. Боль перекрывала всё, но эти полные отчуждения глаза всё время заставляли их ненавидеть. По бледным и чуть синеватым от нехватки воздуха щекам текли горячие слёзы. Слёзы, который Фрейг больше никогда не увидит, которые станут первым и последним признаком слабости Нао. Между ног всё горит огнём, кровь, что продолжала идти из разбитого носа, перепачкала светлые, аккуратные простыни. Запястья, которые должны были украшать лишь браслеты из драгоценных металлов, венчали синяки, кожа была стёрта от постоянных метаний. Былая красота рук сейчас померкла. Уродство синяков и ранок, переходящих в плечи, на которых не было живого места, заставляло бы любого отвести взгляд. Вся утонченность, аккуратность сменилась болью, облечённой в один жуткий образ. Перед глазами медленно всё меркло. Даже движения альфы, которые словно тысячи иголок пронзали тело, уже не волновали. В голове снова возник сырой подвал и на душе стало совсем погано. А сознание как-то само собой стало покидать тело, которое уже даже не сопротивлялось, лишь изредка скулило. Но чем дольше продолжалась пытка, тем слабее становился и скулёж, до тех пор, пока он совсем не стих. Голова Нао тяжелым грузом рухнуло на бок, упираясь щёкой в окровавленную простынь… — Мой драгоценный, вы устали? Не выдержали моего пыла? — издёвка, хриплый голос, сытая уверенность в себе. И всё это определяется лишь в одном голосе насильника. Бальт Фрейг почувствовал ярчайший в своей жизни триумф, ибо его оскал тут же переменился на жуткую нежную полуулыбку. Он не останавливает ни в коем разе ритм движений, готовый вот-вот заполнить своим семенем горделивого и в то же время непонятно почему манящего омегу. «Вы так красивы в собственной крови… Она вас очень сильно красит. А эти мои собственнические метки… Бесспорно, что бы вы ни сказали и ни скажете, они вам идут». Бальта ведёт от ощущений властности и временной бессознательной покорности Ноэля. Сдерживать себя невероятно сложно, с характерным рыком альфа врывается в чужое нутро в последний раз. Он ещё минут пять не выходит из тела Ноэля, раздумывая, а не стоит ли ему совершить соитие вторично. Отчего-то разом передумывает, вероятно, полностью оказываясь вменяемым. Он грубовато поворачивает голову, положенную лежащего под ним набок в свою сторону, слизывает кровь, что капает, вытирает остатки более-менее чистыми участками покрывала разбитый нос, чрезмерно нежно целует в податливые губы, а затем врывается языком внутрь, пользуясь тем, что сопротивление оказано не будет. Целует долго, шарит ладонями по телу, точно не пребывал в ярости, точно не держит зла на Оллфорда. Нежность и Бальт — вещи несовместимые. Может, в нём взыграла совесть? А может, с него просто-напросто довольно? Скорее всего, ни то и ни другое. Бальт развязывает неспешно запястья блондина, проводит по щеке костяшками пальцев в неизменном издевательском жесте, а после неохотно встаёт с собственной постели. Его тут быть не должно. Ноэлю просто будет необходимо проснуться в одиночестве. Зачем излишние треволения? К чему может быть рвение остаться, согревать своим телом чужое? Затем, чтобы показать себя провинившемся и добиться хотя бы малой доли расположения? Ну уж нет. Прогибаться не перед кем. Это был осознанный выбор. Раздаётся стук. Хозяин комнаты позволяет войти слуге, предварительно перед этим прикрыв нагое бессознательное тело. — Его привести в надлежащий вид. Сделайте всё возможное, — голос твёрд. — П-простите… А… Полностью следует осмотреть? — слуги, да и этот парнишка явно наслушались болезненных криков будущего супруга Бальта. Фрейг посмотрел на него как на тупоумное создание, мол, ну, конечно же, пошевеливайся. Далее хозяин комнаты неспешно без слов или каких-либо указаний вышел, дабы не задерживать на блондине долгий взгляд. Вероятно, к завтрашнему дню всё будет решено, а верные слуги, естественно, предупредят матушку и отца о содеянном.