Гарри Поттер и месть Некроманта

      За окном размеренно падал снег. Альбус Дамблдор наслаждался каждым мгновением, каждой упавшей за стеклом большой, пушистой снежинкой. Улыбаясь, директор школы чародейства и волшебства Хогвартс радовался каждой минуте своей любимой работы. Перед ним на столе были разложены учебные планы на следующий год, составленные им расписания занятий у всех курсов, служебные записки преподавателей. Отдельной папочкой шли записки от деканов — в этом семестре папка была основательно распухшей: студенты изрядно набедокурили.       На исходе третьего часа работы Дамблдор потянулся. И счастливо улыбнулся:       — Студенты всё-таки правы.       Услышав голос мага, феникс тут же проснулся и посмотрел своими глазами-бусинами на хозяина.       Альбус улыбнулся ещё шире:       — Да, Фоукс, студенты правы, считая, что должность преподавателя ЗОТИ проклята. На ней никогда надолго не задерживались учителя, — Дамблдор засмеялся, вспомнив, каким серьёзным он был преподавателем трансфигурации.       Любая должность преподавателя имеет своё проклятие. Ни один преподаватель заклинаний не мог установить у себя на занятиях тишины — на этих уроках всегда был какой-то добрый балаган. Трансфигурация всегда сопровождалась какой-то странной серьёзностью, а директорское кресло наделяло способностью быстро собирать расписания для студентов. Дамблдор всегда знал, что преподаватели хотели бы, чтобы окна попадали на один день, чаще всего на понедельник или пятницу, ну или хотя бы первой или последней парой, хотя Филиус всегда хотел обучать студентов только в первой половине дня, а Северус не любил среды.       В заставленном всякими разными приборчиками кабинете царила своя собственная жизнь, зачастую не касавшаяся хозяев этой обители. Что-то попыхивало, выпуская серо-серебряные клубы дыма; портреты бывших директоров тихонечко переговаривались, стараясь не мешать своему последователю заниматься столь любимым делом, которому они служили даже после смерти.       Особо радовал Дамблдора солнечный головной убор из перьев какого-то вождя или шамана индейцев, который висел на стене около книжной полки и задушевно, негромко, но вкладывая энергию в голос, напевал песнопения шаманов своего племени. Больше всего нынешнему директору нравилось «Хей-о-лей-але-лойя» — танец вокруг костра. Иногда с книжной полки доносились странные звуки, источник которых Дамблдор по молодости так и не нашёл. Однажды что-то в ящиках стола стало подпевать друидскому балахону, висевшему с другой стороны от головного убора вождя и редко бормочущему что-то на прообразе английского.       За время, которое Альбус Дамблдор главенствовал в этом кабинете, ему всё здесь стало настолько привычным, что становилось тоскливо, если он надолго покидал своё убежище. Кабинет уже приобрёл некоторые черты своего теперешнего хозяина — на столе всегда в беспорядке лежали какие-то бумаги, связанные с работой школы, причём бумаги появлялись без всякого участия Дамблдора. Временами директору казалось, что кабинет сам их создаёт.       Тихо подпевая «перьям» вождя, Дамблдор с удовольствием продолжал составлять расписание предметов на следующий учебный семестр. В эту тихую субботу двадцать четвёртого декабря, когда почти все студенты разъехались по домам, и в огромном замке стало немного одиноко, директор организовывал работу школы на следующее полугодие.       К его радости, расписание первокурсников уже наполовину было сделано, но директор никак не мог решить, кому он симпатизирует больше — Снеггу или МакГонагалл, и кого из них избавить от необходимости работать с самыми шебутными студентами в понедельник с утра.       Решив дать себе небольшой отдых перед этим сложным выбором, Альбус переключился на отчёты преподавателей по этому семестру. Снегг, всеми фибрами души ненавидевший любую отчётную писанину, всегда сдавал свой отчёт первым. Внимательно прочитав бумагу с размашистой подписью Северуса, директор улыбнулся. Зельевар, при всей его ненависти к мракоборческой группе в целом и к каждому студенту, кроме дочери, конкретно, отзывался о способности этих студентов варить сложные и очень сложные зелья почти с похвалой, выражавшейся едким «своими зельями они не отравятся». Группа колдомедиков, которую алхимик называл лентяями, вызывала у него почти гневное «отравители». В конце записки Северус пугал страшным планом переэкзаменовок. По мнению Дамблдора, письменному отзыву Снегга и результатам «текущей успеваемости» студенты — и мракоборцы, и колдомедики — зарекомендовали себя хорошо.       Второй шла возмущённая записка от Джероми Лингстена. Преподаватель трансгрессии в очень вежливой, почтительной форме ругал на чём свет стоит студентов, за четыре месяца не осиливших его курс. Дамблдор считал, что пусть лучше по этому курсу у студентов будет оценка похуже, чем по той же алхимии.       Брат и сестра Фленгимир, ведущие «Начальную магическую дипломатию» и «Азы магической юриспруденции», даже в отчётах по предметам восхвалявшие Фаджа, заявляли, что готовят ему превосходных помощников. Для Дамблдора их появление в Хогвартсе было сознательным злом — ставленникам Фаджа, проводившим активную пропаганду на своих занятиях, намекнули, чем закончилась работа Долорес Амбридж. Поубавив пыл, преподаватели боялись копать под Дамблдора, но всегда находились «под надзором» остальных преподавателей. Что и было отмечено как «нездоровая обстановка в школе» и «недоверие коллег» в кипе их служебных записок. Впрочем, по сравнению с теми, кого предлагал Фадж, Фленгимиры были воистину «меньшим из зол».       Минерва МакГонагалл давала адекватную оценку студентам по курсу трансфигурации, но отмечала, что всё-таки курс высшей общей трансфигурации сложноват для студентов. Эта бумага, исписанная аккуратным почерком замдиректора, прочитанная в первый раз ещё вчера, не давала покоя Альбусу. Если курс по высшим заклинаниям Флитвика был действительно общий, то то, что преподавала МакГонагалл, было, в общем-то, высшим и не «профориентированным» для всех студентов. В конце письма Минерва отметила, что в новом семестре планирует разбить свой поток на группы так же, как и Северус.       Следующая записка была от Шаха. Молодой мракоборец, как мог, хвалил студентов. Словарный запас похвал и дифирамбов у Самюэля был мал, но даже в скачущих буквах чувствовался восторг преподавателя. Это было серьёзным поводом для радости. Дамблдор делал ставку на этих студентов. И пока «его вложение» себя полностью оправдывало.       Грюм своим корявым почерком выражал крайнее недоверие к Малфою-младшему, о чём он неоднократно оповещал директора коротенькими одинаковыми служебными записочками. То, что Грюм снизошёл до написания записок, показывало лишь уровень его недоверия к Малфоям вообще. Сам Драко практически не попадал ни в какие переделки — его имя директор за четыре месяца видел только в учебных ведомостях да в списках старост.       Записочка от Флитвика, клятвенно заверявшего, что всё прекрасно, вызвала благосклонную улыбку директора — последний раз проблемы с обучением заклинаниям были, когда эту науку постигал Хагрид.       Дамблдор, не отрываясь от объёмного отчёта Родригеса, потянулся за неостывающей чашкой чая — ещё одним «трофеем», доставшимся ему от предшественников. Чай в этой чашке всегда был горячим, сделано это было для того, чтобы самому директору не надо было постоянно ставить чайник или просить домовых эльфов.       Родриго Родригес на трёх листах пергамента рассказывал, что сегодняшние студенты достаточно бестолковы и не способны обучиться его технике магии.       — Куда он денется, — не удержался от комментария директор, когда прочитал, что «лишь благодаря гигантским, несоизмеримым затратам сил и времени преподавателя у студентов наблюдается развитие магического потенциала и раскрытие в этой связи прочих магических талантов».       Алехандра Дизлеспи утверждала, что уже сейчас студенты могут дать их поколению приличную фору. Особо она отмечала «покорителей элементалей» — и как всегда, на каждом факультете нашлись личности, склонные к сложной технике магического управления элементалями. Это только радовало Дамблдора, который как директор чувствовал, что стоит чуть-чуть подтолкнуть — и студенты раскроют свои таланты. Отдельным списком Алехандра приводила имена студентов, склонных к пси-магии.       — Они правильно делают, что не афишируют это, — одобрил «скрытность» студентов, наделённых не только магическим, но и пси-магическим потенциалом.       Об этих ребятах он подозревал, и им в его планах на будущее также была отведена роль.       Хенгри Милгофер, третий преподаватель «министерского направления», суровый администратор, читающий «Основы управления магами», в сухой и сжатой форме утверждал, что студенты хорошо понимают его курс, и спрашивал, может ли он усложнить программу в следующем семестре. Хенри нравился Дамблдору как преподаватель. Его структура лекций, практики, его методы контроля студентов могли поспорить с гениальной в этом плане Минервой МакГонагалл.       Короткая записочка от Паладина тоже радовала — и здесь всё хорошо, хотя для Альбуса Дамблдора это было лишь приятным дополнением: особых надежд на мечи, пусть даже и хорошо обработанные магией, он не имел.       Поппи Помфри, неоднократно говорившая о чрезмерном количестве студентов, побывавших в Больничном крыле, радовала директора высокими оценками студентов-колдомедиков на всех курсах, которые читала она. В плане Дамблдора и им нашлась подходящая ниша.       Все остальные преподаватели, чьим курсам не было уделено столько внимания и директора, и студентов, утверждали, что у них и «тех трёх человек, кто взялся за этот курс» всё в полном порядке, что соответствовало действительности.       Прочитав отчёты и этих преподавателей не менее внимательно, Дамблдор хотел вернуться к вопросу о понедельниках первого курса. Но решение, вопреки «дару кресла директора», так и не пришло. В случае, если «короткая спичка» достанется Минерве — она лишится «чистых» дней: окна у неё будут и в шахматном порядке, и не каждый день. Если же неудача постигнет студентов и им придётся в понедельник встречаться с алхимиком, этому вряд ли обрадуются и ученики, и Северус.       Уже решив, что удача всё-таки отвернётся от учеников, Дамблдор собирался вписать имя зельевара в соответствующую графу, когда дверь распахнулась, и в кабинет директора, окончательно разбудив Фоукса, ворвался Северус Снегг. Дамблдор, не отреагировав на это, всё ещё был поглощён мыслями о школе.       В грязной, рваной мантии, оставляя за собой дорожку из капелек крови, алхимик буркнул:       — Экспекто Патронум, — призывая серебристую лань.       Защитник, простояв около минуты, исчез, а сам маг рухнул в кресло и недовольным взглядом буравил Альбуса Дамблдора.       «Поставлю лучше МакГонагалл», — подумал директор, всё ещё витая в мыслях о работе школы в следующем семестре.       — Альбус! — отрывисто рявкнул Снегг, вырывая Дамблдора из горячо любимой им работы. — Вопросы! — потребовал он.       Дамблдор ужаснулся, когда увидел Снегга. В груди старого мага неприятно кольнуло предчувствие больших проблем.       — Твой нелюбимый день? — спросил Дамблдор.       — Среда, как сейчас помню, поганая была погода… Оба раза…       — Имя твоей жены?       — Соня Рошинг. Дочери — Кира Снейпс. Кто меня лечил семь лет назад сказать?       — Верю, — недовольно буркнул Альбус.       Северус сам поставил условие, чтобы его проверяли трижды. Таким образом он старался обезопасить Дамблдора.       — Додж и Долиш убиты. Грюм в больнице, — чётко сказал Снегг.       Дамблдор не чувствовал, что у него стучит сердце, перед глазами на чёрном фоне стояли два «Феникса». Элфиас Додж и Джон Долиш. Два мракоборца.       Элфиас Додж, восхищавшийся им, Дамблдором, изгой на младших курсах, и человек, который под веянием идей Дамблдора стал мракоборцем. Он не умел ничего просить для себя, но ради других он был готов на всё и даже большее. «Ради мира, ради них… всех», — твердил Додж. Элфиас не сломался, даже когда инсульт положил конец его работе мракоборца. Добрый отзывчивый ученик Хогвартса, с лицом, распаханным драконовой оспой, и единственный, кому всегда проигрывал в шахматы Альбус — лучший шахматист Гриффиндора.       Джона Долиша Альбус знал уже как ученика. «Лучше лучшего» — было девизом этого человека. Он был не просто лучшим учеником на своём курсе, он стремился стать ещё лучше, ещё быстрее, ещё и ещё… Став личным «цепным псом», только не министра магии, как считали в Министерстве, а Дюка Кригана — своего наставника по мракоборческому делу и главы мракоборческого отдела. Он сделал себе блестящую карьеру, как бескомпромиссный, резкий и очень способный маг. По настоянию Кригана, оберегая Дамблдора от любых, но только физических нападок Фаджа, как было около года назад. Один из лучших мракоборцев. Его сравнивали с Самсоном Джагсоном, «цепным псом» Волдеморта.       И сегодня они погибли. Дамблдор чувствовал, как у него трясутся руки, как не проходит чёрная пелена перед глазами, как на этом мрачном, полном горечи, чёрном фоне исчезают образы Фениксов. Он никак не мог взять себя в руки. На таком простом, на первый взгляд, задании пали двое, ещё один был уже в больнице, последний тоже попадёт в ласковые руки мадам Помфри.       Понимая, что такое сообщение требует некоторого времени на осмысление и успокоение до состояния анализировать получаемую информацию, Снегг, скинув мантию, разрывал её на полоски ткани и затягивал ими рану на руке. Рана была достаточно страшная — от плеча до пальцев шла глубокая спиралевидная непрерывная рана, и витки участились к ладони — будто на руке алхимика нарезали резьбу, как на винте.       — Повезло, что крупные сосуды не зацепило, — буркнул Северус, перевязывая запястье, которое было разрезано с тыльной стороны.       — У тебя славная дочь, — с трудом выдавил из себя Дамблдор, выкраивая себе ещё несколько мгновений, чтобы успокоиться.       — Только якшается абы с кем, — с презрением ответил Снегг.       Они оба понимали, что время не на их стороне, и Альбус, видя, как жутко побелело лицо «Феникса», осознавал это ничуть не хуже самого «Феникса», который усилием воли старался не потерять сознание прежде, чем передаст важную информацию лидеру. С трудом соединив трясущиеся пальцы, Альбус приготовился слушать страшные вести:       — Как это случилось?       — Мы вчетвером пошли к дому Поттеров. Я, Долиш, Грюм и Додж. Грюм всю округу осмотрел дважды, говорит: «Нет никого, глухо». Долиш и Додж уже нашли охранные знаки, про которые ты говорил — они их деактивировали. Грюма мы снаружи оставили, а сами в остатки дома зашли. Там… — Снегг горько вздохнул, борясь не только с уплывающим сознанием, но и с жуткими воспоминаниями, — Додж и Долиш на второй этаж пошли — я… я не смог подняться. И тут Грюм не своим голосом как заорёт, двумя заклинаниями зарядил по пустому месту и бежать! Я не знал, что он так может на своей деревяшке бегать. Тут щелчок раздался, и на меня голова Элфиаса и упала…       Снегг покачнувшись вперёд, провёл правой рукой по лицу и, облизнув губы, продолжил:        — …без тела. Долиш уже отстреливался. Ко мне спрыгнул, и тут мы оба охренели. Нас окружали трое — двое по плечи из стены высунулись, а третий из земли по пояс всплыл. Долиш тому, что из земли вылезал, полчерепа «ключом Танатоса» снёс. Тот так по пояс из земли и остался торчать. И не человек, и не земля — я такого в жизни не видел! Джона второй из стены и накрыл — какой-то спиральной нитью, — рассказчик пальцем правой руки очертил спираль, сужающуюся к одному концу, как воронку, будто ухватившись за узкий конец начерченной им спирали, зельевар дёрнул рукой, — и Долиша на куски разрезал. Я, пока всё это было, ещё одного убил, он таки из стены и остался торчать — голова и правая рука — ног с другой стороны не было. Смотрю, тут ещё четверо из стены начинают вылезать. Я кое-как отстреляться попытался, но тут и меня это хренью зацепило.       Снегг дёрнул повреждённой рукой:       — Хорошо, что я кое-чего по этой части знаю — на руку Патронуса навёл, вроде ещё работает, — невзирая на боль, алхимик пошевелил пальцами. — Грюм уже в лесу тоже с кем-то столкнулся. Я его хоть и ненавижу, маньяка одноногого, но к нему побежал. Я много чего видел, Альбус, и много чего из этого мне в кошмарах снится, но такой чёрной магии я не видел, и честно, отдал бы всё, кроме дочери, чтобы с этим не сталкиваться более. Это была не трусость, Альбус!!! — заорал зельевар, теряя контроль над собой и тратя на это большую часть оставшихся у него сил.       — Я знаю, Северус, продолжай.       — Грюм по деревьям палил со всей дури, а когда меня увидел, тут же по мне стал садить всем, чем мог. Я его кое-как Петрификусом свалил, точно знаю, у него вся рука в крови была, его медикам нашим, Самсону Стефердану, сдал, сам к тебе.       — Аластор сказал что-либо? — с трудом подавляя собственную панику и пока понимая немногим более Снегга, но испытывая нечеловеческий страх перед этим, спросил Дамблдор.       — Он мне столько матом высказал, что я в него хотел Авадой засадить, — Северус уже сползал с кресла, с трудом удерживаясь за подлокотник здоровой рукой.       — В доме было что-то, обладающее очень большим магическим потенциалом? Что-то редкое, что сразу же бросилось в глаза?! — закричал Дамблдор в надежде, что кто-то из «Фениксов» смог обнаружить оружие, о котором сказали Гарри.       — Не… — не успел до конца прошептать Снегг, потеряв сознание.       Отправив Северуса с помощью Фоукса в Больничное крыло, Дамблдор через каминную сеть переместился в больницу Святого Мунго.       — Старший, — негромко приветствовал Альбуса доктор Самсон Стефердан, Феникс, работавший в больнице.       — Здравствуй, Самсон, — пожал его руку Дамблдор, — как Грюм?       — Сложно сказать, у него сильное расстройство психики, настолько, что он Петрификус одолел, — шёпотом рассказывал колдоврач, ведя за собой лидера «Фениксов» в отдельную палату-изолятор, где лежал Аластор Грюм, — санитару успел руку сломать, прежде чем его обратно обездвижили.       — Северус сказал, что у него травма руки.       — Альбус, на эту «травму», — со страхом в голосе сказал Стефердан, — ты сам посмотришь.       — Он поправится?       — Да, надеюсь, что да, — не совсем уверенно признался врач, — он уже не в первый раз у меня, и именно с проблемами по психической части. Раньше он справлялся, но сейчас ему чересчур попало по мозгам.       Они зашли в бокс, где лежал Грюм. Комната, обитая изнутри матрасами со всех сторон, охранялась двумя сквибами-санитарами, которых кивком головы отпустил Самсон. Аластор лежал, самым тщательным образом привязанный к кровати широкими кожаными ремнями.       — Он сейчас под мощнейшим Петрификусом и Спелланортумом, — сказал врач, ослабляя ремни на левой руке экс-мракоборца и освобождая её от бинтов.       Когда Альбус Дамблдор увидел руку друга и одного из самых верных ему людей, у почтенного мага ёкнуло сердце. На руке режущим заклинанием было написано: «Красные глаза, чёрные зрачки». Глубокие раны, едва ослабли бинты, тут же закровоточили.       — Его почерк, — подрагивающим голосом сказал Самсон, забинтовывая обратно руку экс-мракоборца.       — Я хочу с ним поговорить, — голосом, не терпящим возражений, сказал Дамблдор.       — Через неделю минимум. Он сейчас полностью не способен сказать ничего путного, — отрезал колдоврач, — думаю, всё самое важное, что он должен был бы тебе сейчас сказать, он у себя на руке и написал, — кинул осторожный взгляд на лидера Самсон.       Дамблдор медленно кивнул. Он всё ещё не мог хотя бы в самых общих чертах представить хоть что-то. Перед глазами по-прежнему стоял Элфиас Додж. Предательски болело сердце. Всё, что мог сейчас старик, — это запоминать и понимать, что его план около получаса назад рухнул безапелляционно.       — Нехорошо? — обеспокоенно спросил Самсон.       — Ничего, нормально, сейчас сяду у себя в кресло, отойдёт, — старчески улыбнулся Дамблдор, — мне уже не тридцать и даже не сорок, так что нормально. Ты… — маг, не договорив, посмотрел на изуродованное шрамами лицо Грюма.       — Конечно, как только, так сразу, — кивнул колдоврач.

***

      Вернувшись к себе в кабинет, Дамблдор тяжело рухнул в кресло. Потянулся сначала за чаем, но потом передумал и достал из нижнего ящика бутылку коньяка. Сделав глоток, Альбус почувствовал себя окончательно разваливающимся стариком. Сердце стало болеть чуть сильнее. Тяжело откинувшись на спинку кресла, директор Хогвартса, Лидер Фениксов, маг, которого боялся сам Волдеморт, застонал. Сердце старого мага стало болеть ещё сильнее.       Его план, его безупречный план, пусть и нарушавший главное правило — «не втравливать в войну студентов», час назад рухнул. Этот план, напоминавший гигантскую паучью сеть, местами двойную, а местами и тройную, и с тьмой обходных манёвров, казавшийся ещё два часа назад нерушимой, почти идеальной ловушкой для Волдеморта, был разорван в клочья одним ударом. И до сих пор Альбус не мог себе представить ни всю мощь этого удара, ни того, кто был способен такой удар нанести. План, в который почти без изменений вошли сообщения, которые получил Гарри. План, в который Дамблдор вложил весь свой талант тактика и стратега, оказался фальшью, не имеющей ничего общего, кроме задействованных в нём людей, с реальностью. Ради этого плана Альбус терпел Фленгимиров. План, ради которого в Хогвартсе появились Алехандра, Родриго, Самюэль, Сеймур Паладин и даже Грюм, план, на который, скрепя сердце, согласились и Минерва, и Северус, и Дизлеспи, рухнул.       Чувство вины заполнило голову Дамблдора, лишая возможности хотя бы оценить сложившуюся ситуацию. Альбус подвёл их всех. Ещё вчера он говорил, что всё под полным контролем, что его план даже опережается, что все слабые места плана имеют страховку, а иногда и две. Альбус как на духу клялся и бородой, и посохом Мерлина, что даже смута в школе — это не проблема и даже не мелкие неприятности. Оказалось, что он врал. Врал всем — себе, Минерве, Северусу, преподавателям, «Фениксам», студентам, ВСЕМ! И всего-то за пять минут его план, ради которого многие не пожалели своих жизней летом, провалился. Сердце старого мага стала болеть ещё сильнее, и машинально Дамблдор схватился за грудь. Перед тем, как чёрная пелена заволокла любимый кабинет, Альбус Дамблдор успел прошептать:       — Простите, я ошибся…