Часть 3 Зима. Глава 17. Праздники
3 июня 2017 г., 21:30
Часы на стене пробили полночь. Кухню освещала только одна свеча, выхватывающая из темноты лишь половину стола. На небольшом овальном столе стояли салаты, два вида мяса, три тарелки с сырами и превосходное игристое вино.
— С Рождеством, — тихо сказал Блейз Забини и отсалютовал темноте фужером.
Закусив игристое «Mondalo» кусочком мяса по-французски, парень встал и обошёл стол. Напротив его места было накрыто на вторую персону. Перевернув фужер ножкой вверх, Блейз вернулся на своё место. Налив себе ещё шампанского, он продолжил молча отмечать праздник.
На душе было не плохо, не грустно, не обидно — всё было гораздо хуже. Ему было просто глубоко безразлично. Когда он с утра вернулся с пробежки, его ждала записка на холодильнике:
«Блейз, я ушла к Марку, вернусь часам к одиннадцати. Мама».
Темплар не стал смотреть в будущее, чтобы узнать, сдержит ли мама обещание. Разогревая в половине двенадцатого мясо по-французски, старательно прогревая «шапку» из колечек лука, помидоров, сыра и майонеза, Блейз просто смирился с тем, что и в этот год он будет в гордом одиночестве.
Взяв огромное блюдо, парень сложил на него пару кусочков мяса, греческий салат, сыр, картошку и, перехватив бутылку за высокое горлышко, пошёл в свою гостиную — с портретом отца. Остановившись на пороге кухни, Блейз долго смотрел на свечку. Он резко скрипнул зубами, огонёк дёрнулся в сторону, будто на него подул ветер, и потух.
В темноте Блейз ориентировался не хуже, чем на свету, и, не зажигая свет, сел в кресло около книжного шкафа, откинул голову назад. Знакомое до боли одиночество выжигало его душу. Чувство, что все отвернулись от него, настолько родное, уже заполнило тёмную комнату и начинало сводить Блейза с ума. Единственное, что могло противостоять этому чувству, была мысль о Кире. Блейз отдал бы всё, что у него есть, лишь бы девушка сейчас сидела в соседнем кресле.
Он прекрасно знал, что попытка утопить эмоции в алкоголе заранее обречена на провал, поэтому и не спешил наполнять себе бокал. Тщательно прожёвывая свинину, Блейз старался насладиться едой. Убийственное чувство тоски не проходило, заставляя сконцентрироваться на образе Киры.
Ещё полгода назад Блейз Забини мечтал только об одном — через два года найти и убить всех, кто виновен в смерти Отто Забини. Исключительно ради этого он за пять лет загнал себя в четвёртую стадию ЭсЭйСи, исключительно ради этого он тренировался до двадцати часов в сутки. Ради этого он делал магические усовершенствования магловского оружия и продавал их в Мрачном переулке. Ему было наплевать, что будет с ним после того, как только последний убийца Кинжала захлёбнется собственной кровью.
Но сейчас, вспоминая о меняющих цвет глазах девушки, вспоминая, как она чуть не упала тогда на тренировке, или когда она, наплевав на запрет отца, ворвалась в лабораторию, куда Снегг заточил Блейза, он понимал, что после убийства последнего Пожирателя он хочет остаться живым. Живым настолько, чтобы сделать Кире предложение.
— Сколько у нас будет? Год? Два? Пять? — закрыв один глаз, Блейз старался прикинуть, как долго он будет умирать от «Синдрома одиночки».
Снегг, когда поставил диагноз, сказал, что в таком состоянии Блейз протянет максимум пару лет. Забини это не устраивало — ему нужно было как минимум вдвое больше. Сейчас он хотел, чтобы его организм «осилил» отметку хотя бы лет в пятнадцать — увидеть, как сын поступит в Хогвартс.
«Синдром одиночки» — болезнь, вызываемая чрезмерно усиленными тренировками, психологическими травмами при боевых действиях, была не так страшна на первых стадиях, когда у человека просыпается стремление заниматься ещё и ещё, и открывается второе дыхание. Больной даже не понимает, что он заболел. На второй стадии — это уже больше психологическая зависимость — в больном бурлит энергия, требуя выхода, тренировок. Третья стадия — припадки ярости, которые можно контролировать, ещё на этой стадии человек может сохранять жизнь надолго. Четвёртая степень — это уже смертельный приговор: подавить вспышки ярости крайне сложно — требуются сильнодействующие успокоительные препараты. Пятая, последняя стадия — это агония: человек выкладывает все силы в припадок, и организм не выдерживает.
Блейз выдохнул. Сквозь окно стала светить луна, выхватив развешанное на стене оружие и подбородок Отто Забини. Комнату наполнило мерное сиплое дыхание Блейза.
— Только не сейчас, — сдавленным голосом выдавил он.
Трясущимися руками он потянул к себе бутылку. Шампанское начинало пениться прямо в горле, но даже когда пена полезла из носа, заставляя Блейза закашляться, он лишь заорал что было сил и бросил тяжёлую, из толстого зелёного стекла, бутылку в стену. С силой выдохнув носом, Блейз закашлялся сильнее, но кашель быстро перешёл в нечеловеческий рык.
***
— Минни! Это же моё любимое печенье! — восхитился Дамблдор. МакГонагалл внесла в гостиную противень со свежим печеньем собственного приготовления. Тонкий запах имбиря и шоколада очаровал всех магов, встречающих Рождество на площади Гриммо. Крокер даже перестал о чём-то спорить с Криганом и Шахом. А Делд хлопнул по плечу Лазовье и громко заявил: — Дружище, такое ты пропустить не можешь! Француз, отдежуривший в Косом последние двенадцать часов, сонно открыл один глаз, глубоко втянул аромат носом, издал поражённое «УМ!!!» и сел на стуле поровнее. В штабе Ордена сейчас находились Фениксы, у кого не было ни семьи, ни желания встречать Рождество в одиночестве: Крокер, Криган, Шах, Делд, Лазовье, Поттер, МакГонагалл, Дамблдор… Они заняли большой стол в гостиной, и Добби с Минервой наготовили буквально море всевозможных кулинарных изысков. Застолье началось с уток в яблоках и салатов. Мясо буквально таяло во рту и было невообразимо вкусным. МакГонагалл даже из салата смогла сделать произведение искусства — её салат Оливье признали гораздо вкуснее, чем у домовиков Хогвартса. Смакуя красное вино с говорящим названием «Альтаир Блек, 1786», оказавшееся на удивление крепким, но обладавшее не столько божественным вкусом, сколько чарующим ароматом, Фениксы наслаждались праздником, который не могли омрачить ни клятва Волдеморта, что он вернётся в марте, ни похождения Гарри, ни приступ Дамблдора. Гарри, стараясь забыть все неприятности, радовался праздникам вместе с остальными. Смеялся над шутками Шаха, внимал «чисто практической» мудрости мага-наёмника Крайста Делда, травившего интересные истории, которые действительно могли произойти в его жизни. И поддерживал Пауля Лазовье, когда француз старался доказать напарнику, что из книг можно почерпнуть те теоретические знания, которые лучше знать до практики. Сейчас, в неформальной обстановке дома на площади Гриммо, в большой комнате, залитой светом свечей, с роскошно накрытым столом, удобными стульями с высокими спинками Гарри увидел Фениксов в несколько ином свете — они были людьми. Со своими интересами, со своими пристрастиями. Он никогда бы не подумал, что Эдмунд Крокер, глава невыразимцев, делает поделки из дерева, а потом превращает их в артефакты. Об имбирных тритонах, которыми часто угощала студентов Минерва МакГонагал, в Хогвартсе ходили легенды, одну из которых Гарри мог теперь развеять — готовила их профессор исключительно лично. Женщина оказалась мастером готовки, перед ней преклонялся Добби, у которого это искусство было, что называется, в крови. Криган, рядом с которым сидел Гарри, оказалось, раньше увлекался квиддичем. Пауль Лазовье коллекционирует магловские значки и брелоки. Крайст клятвенно обещал, что когда он продолжит путешествие, то пришлёт другу парочку брелоков. Пока Гарри слушал рассказы немца, на другой стороне стола разгорелся спор. — Ольха, — авторитетно заявлял Крокер. — Нет, ольха как дерево, как основа для артефактов защиты не надёжна, — спорил с ним Шах, — я за дуб или ель. — Дуб магию на себя стягивает — из него хорошо артефакты-ловушки делать. Ольха, ну можно осину попробовать. — Ты ещё сосну предложи или берёзу карликовую, — не отступался Шах, — осина лучше применима с поисковыми заклинаниями, ну сам посуди, Эдмунд. — Друзья, не спорьте, лучше всего делать защитные артефакты из можжевельника и дополнительно снабжать их лечебными чарами, — примирил спорщиков Дамблдор. — А ещё можно из черёмухи, только отполировать нужно с особой тщательностью. — Или яблоня, а лучше вишня! — лицо Шаха просияло, когда спорщики пришли к консенсусу. — Минни, роскошные тритоны! — Альбус довольно улыбался.***
— С Рождеством, Кира, — сказал Северус Снегг, обращаясь к дочери. — С Рождеством, — тихо, будто нехотя, ответила девушка. Маленький столик на кухне, главным украшением которого стала курица под грибным соусом, освещался канделябром с тремя свечками. Глава семейства тщательно разжёвывал мясо в кисло-сладком соусе и думал, как долго на него может злиться его дочь? Кира всем своим видом показывала, что готова не разговаривать с отцом до конца света. Девушка налегала на овощной салат и сыр. Сейчас, в собственном доме, Северус мог себе признаться, что он, может быть, слегка и «переборщил» с Блейзом. «Почему всё слишком часто идёт не так?» — задался вопросом Снегг. Прерывая его размышления, Кира встала из-за стола и, не проронив ни слова, пошла к себе в комнатушку. — Ни тебе спасибо, ни спокойной ночи, — пробурчал Северус и налил себе огневиски. Он быстро пересел в кресло и долго смотрел на фотографию жены. Поленья в камине потрескивали, с каждым глотком зельевара ему казалось, что они потрескивают сильнее, навевая воспоминания.***
Волдеморт, растянув сухие тонкие губы в улыбке, смотрел на склонившего голову Руквуда: — Значит, они пойдут ночью, под скрывающим заклинанием… Хорошо. Он смотрел на магическую карту, принесённую Руквудом. Точками отмечены бойцы отряда и их построение. Тёмный Лорд, не отвлекаясь от карты, достал из кармана мантии горсть серебряных монеток и бросил на пол перед Руквудом. Тот, не вставая с коленей, ползал по полу, собирая сикли. Снегга, стоящего рядом с Повелителем, передёрнуло от омерзения к Руквуду — он только что за горсть сиклей продал лучших бойцов и обрёк их на верную погибель. — Мы будем ждать их здесь, — Волдеморт постучал палочкой по месту в километре от базы Пожирателей, — мы спрячемся под тем же заклинанием, что и они. Вопрос будет только в том, кто будет первым… — Это заклинание не даёт защиты от Акциссио, Повелитель, — лепетал Руквуд, продолжая под столом искать монетки. — Вы должны действовать синхронно, — не обращая внимания на голос из-под стола, продолжил Волдеморт, — единственная, кто может их увидеть под этим заклинанием — это Нагайна, — Тёмный Лорд ласково погладил голову гигантской змеи, — я наложу на неё дезиллюминационное заклинание и буду с ней на ментальной связи, а когда она засечёт врагов… — То вы их всех и накроете! — обрадованно сказал Руквуд. Ближний круг Пожирателей понимал, что единственное, что спасло Руквуда — это то, что он стал преданным шпионом в Министерстве. — Белла, ты и ещё трое возьмётесь за эту тройку: Глаз, Диз и Лис, — внимательно изучая расположение точек, означающих бойцов, сказал Тёмный Лорд, — Северус, ты и ещё двое — тройка разведки. Люциус, возьми Нотта, Крэбба и Гойла, ваша цель — тройка знаменитого Кинжала…***
Северус Снегг моргнул, с трудом возвращаясь в настоящее. В ту ночь Соня выжила буквально чудом — взрывное заклинание лишь оглушило девушку. И после её нашёл Снегг. Второе чудо — ему удалось устроить её побег так, что никто не заподозрил его в неверности Лорду. Острой болью он вспомнил, как она свалила его Петрификусом, когда он старался спасти её от Рабастана — всё выглядело так, будто она отбивалась от Снегга, когда он с Лестрейнджем выследил беглянку. Хотя Рабастан, видимо, что-то подозревал и с тех пор старательно избегал зельевара даже взглядом. От бессильной злобы Снегг сжал стакан с огневиски. Он до последнего не мог отомстить Лестрейнджу-младшему. Даже когда его убили, Северус остался недоволен. Это он должен был медленно и мучительно убивать Рабастана. Но после последних событий Северус не мог похвастаться тем, что был в курсе абсолютно всех замыслов Волдеморта — после происшествия в Отделе Тайн в конце весны уходящего года Снегг лишился абсолютного доверия Тёмного Лорда. — Мы сделали всё, что могли, Северус, — вспомнил он слова Дамблдора, когда он возмущался по поводу создания армии из студентов Хогвартса, — пусть те, кто придёт на наше место, постараются сделать лучше. Северус долго сидел, с силой сжав зубы. Лишь когда за окном забрезжило утро, он достал из кармана мантии пустой флакон и прикоснулся палочкой к виску, извлекая воспоминание.***
В южном полушарии был самый разгар лета, рождественская ночь выдалась на редкость тёплой, со свежим ветерком, приносила по-настоящему праздничное настроение. На тёмном небе, похожем на огромную бархатную накидку всего мира, помаргивали, как алмазы или бриллианты, невообразимо огромные звёзды, среди которых Артемис мгновенно нашёл Южный Крест. Чета Торменсов и гитарист сидели на веранде и вдыхали аромат тушеного с овощами мяса. Генерал ловко достал из внутреннего кармана кителя плоскую фляжку и наполнил фужеры её содержимым. Артемис, старательно не смотря в глаза родителям Тани, завидовал и им, и девушке. Он увидел тот мир, которого был лишён. Семья, забота, любовь родителей. Энтрерри от рождения был лишён этого: все, кто у него были — это Учитель и названные братья, такие же, как он, бродячие музыканты. Гитарист прекрасно понимал, что такие, как он, чаще всего «буфер» между такой тихой, приятной семейной жизнью и тем злом, которое обитало в душах бандитов всех мастей. Он искоса смотрел, как генерал, седой мужчина с военной выправкой, тепло улыбаясь, обнимает одной рукой жену, второй — дочку. Когда генерал потянулся к куриной ножке, зазвонил телефон, мелодия колумбийского гимна мгновенно стёрла с лица Тани улыбку. — Генерал Торменс слушает. Да, сэр. Но, сэр. Есть, сэр, — он убрал трубку обратно в карман кителя, — простите, девочки, — поцеловал он жену в щёку и взъерошил дочери волосы. — Да, мы всё понимаем, служба есть служба, — грустным голосом согласилась Мария. — За вами Артемис присмотрит, — уверенно сказал генерал и строго посмотрел на лоб парня, — не подведёшь? — Никак нет, сэр! — тотчас ответил Артемис. Он почувствовал на себе расстроенный взгляд Тани. Догадаться, что она к такому привыкла, было не сложно, но гитарист полностью разделял мнение девушки — праздник, тем более такой, как Рождество, нужно встречать в кругу семьи. И пусть он никогда не знал своих настоящих родителей, но он знал, что чувствует Таня — ещё полгода назад он не хотел покидать гасиенду Учителя. Когда через пять минут после первого звонка зазвонил телефон в доме, Таня обречённо произнесла: — Я бы даже удивилась. Мария быстро побежала в дом и подхватила телефон, лежащий на тумбочке в прихожей. Разговор был короткий, и меньше чем через минуту доктор Торменс вернулась к столу. Женщину разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, звонивший ей коллега утверждал, что у них получилось полностью излечить лабораторных мышей, и это говорило о начале работ по доведению лекарства от рака до способности излечить людей в реальных условиях. Мария Торменс не только любила, но и ценила свою работу — они уже работают над вакциной против рака столько лет, что даже в Рождество сто́ит приехать в центр и посмотреть на получившийся результат. С другой стороны, доктор прекрасно знала, что для некоторых больных приостановка работы даже на одну ночь может стать смертельной, лишающей последней, пусть даже самой призрачной надежды. Но и оставлять Таню наедине с Артемисом не хотелось. У них как раз тот самый возраст, когда ветер в голове так и тянет натворить глупостей. И тот самый слишком расстроенный вид у дочери может стать катализатором резкого развития её отношений с музыкантом. — Таня… — начала Мария. — Рождество, — упрямо выгнула подбородок девушка. — Танечка, милая, это очень важно, у нас получилось излечить мышей… — оправдываясь, говорила Мария. Таня очень грустно улыбнулась. Она уже видела, как сознание её мамы уже летит, обгоняя автомобиль, в медцентр. Девушка понимала, как надо поступить, и её расстраивало не то, что родители выбрали себе такую работу, а то, что это случилось именно сегодня. — Езжай, мам, мы не наделаем никаких глупостей, — улыбнулась она Марии, старательно пряча разочарование за улыбкой, — только будь осторожнее. Доктор Торменс уже бежала к гаражу, душу всё ещё жгла обида, что в такой праздник, но её теснила радость, что дочка взрослеет. — Мда, — грустно прошептала Таня, когда за машиной закрылись ворота, — со временем к такому привыкаешь. — Ты сильно расстроилась? — спросил Артемис. — Нет, конечно, — уголки губ девушки дёрнулись вверх. Девушка долго молчала, прежде чем сказать: — Они правы. Артемис понимающе кивнул. Учитель хорошо вбил в голову, что, выбирая между тем, что хочется, и тем, что нужно, выбирать всегда нужно второе. Стараясь побороть грусть, девушка села поближе к гитаристу и прижалась к его плечу.
Примечания:
Буду рад вашим комментариям, отзывам и критике
