We fight to defeat the Reapers

      Жизнь есть нечто эфемерное, простое и неосязаемое, словно кислород или пресловутый углекислый газ. Смерть, по своей сути, есть та же эфемерность и та же неосязаемость. И различие в них только в том, что первое есть длительно в своем существовании, но ограничено рамками, а второе — безгранично долго, так, что и посчитать страшно и просто невозможно. Сколько лет жил первый президент Соединенных Штатов Америки? А сколько он уже мертв? Первая цифра стабильна и не изменится уже никогда. Вторая же — будет длиться до тех пор, пока все жители Солнечной системы не забудут имя «Джордж Вашингтон». И в этом есть разница между vitae и mortem. «Перед смертью вся жизнь проносится у тебя перед глазами», — неустанно твердят книги, статьи, люди на улицах. Кайден Аленко лишь смеется, когда слышит это. Потому что тогда, на Иден Прайм, не вся жизнь пронеслась перед его глазами. Перед его глазами был Ванкувер — старый добрый Ванкувер с его неповторимым говором и духом старой Канады 2000-х годов. Он вспоминал тихие улочки, зеленые парки и высокие дома — все то, что делало Ванкувер Ванкувером, любимым и родным городом грез и надежд, местом, в которое непременно хочется вернуться, потому что это место есть дом. Он вспоминал его не потому, что ему было нечего больше вспоминать — он вспоминал его потому, что не хотел умирать на Богом забытой колонии по глупой случайности, просто потому, что ему, идиоту, захотелось взглянуть на протеанскую штуковину поближе. Он не хотел умирать так глупо и так бесславно — не так, как Дженкинс, в бою, под огнем, не так, как должен умереть солдат Альянса. Оглядываясь назад, Кайден Аленко видит себя пугливым идиотом. И видит Ванкувер в свете его ночных огней.       Если кто-то спросит, кого он считает достойным жить, Кайден без промедления ответит: Эшли Уильямс должна была выжить. Не он, попавший впросак биотик, а она, сильный и способный солдат. Потому что тогда, на Вермайре, перед его глазами был Ванкувер, а после — отчего-то пустота и темнота. После короткого и емкого «прости, Эш» на том конце передачи. Кайден думает, что это он убил сержанта Эшли Уильямс во время задания на Вермайре. И потому, когда на Горизонте слышит тихий пронизывающий шепот в спину, он даже не вздрагивает. «Ты неправ, Кайден». Он улыбается. Он знает, почему она это говорит. Не потому, что он только что отказался вернуться на «Нормандию» и фактически послал Шепарда — хотя, видит Бог или кто-то еще, ему этого не хотелось, — а потому, что Кайден бесконечно неправ вообще во всем. И от этого ему становится тошно. Он оглядывается. Эшли удрученно качает головой. «Ты чертовски неправ, Аленко», — как бы говорит она, но губы ее недвижимы, и ни один мускул на мертвом — уже давно мертвом — лице не шевелится. Он кивает. «Я знаю, Эш», — он делает вид, что с интересом рассматривает какие-то ящики, но на самом деле смотрит на того, кого никто видеть не должен. Даже, черт возьми, он. У Эшли легкая улыбка на губах. Кайден прикрывает глаза на мгновение. А когда открывает их, призрака уже нет.       Он долго не думал о том, что может умереть. Просто не было возможности подумать об этом, слишком быстро текло время, похожее на желтые песчинки. Но сейчас Кайден внезапно осознает, что может умереть. Потому что вид у Шепарда взволнованный, и, когда они наконец наносят Жнецу удар, он становится еще мрачнее, хотя Гаррус хвалит его — впрочем, Гаррус вообще всегда хвалит его. Перед Жнецом не дрожит только дурак. Кайден Аленко дураком не был. И потому его пробивает мелкая дрожь, когда Гаррус, поддерживая его, ныряет в укрытие. Хотя, возможно, ему плевать на Жнеца. Но ему не плевать на то, что Шепард вызывает Джокера. Ему не плевать на то, что во взрывах, пыли и свечении ему чудится знакомый силуэт. Ему не плевать на то, что в голосе у него сталь, когда он отказывается бежать с поля боя. — Кайден, — голос у Шепарда усталый, и он впервые чувствует в коммандере то, что чувствовал, говоря с Андерсоном — возраст. — Это не просьба. Это приказ. Он не находит, что возразить. Лишь, ступая на трап корабля с помощью Гарруса, смотрит на Шепарда неотрывно, долго и, наверное, слишком печально, потому что коммандер хватает его за грудки, встряхивает — несколько резко, заставляя поморщиться от боли в ранах — и смотрит в глаза. — Кайден, — голос у Джона тихий и глубокий, и он вслушивается в интонации ровно до того момента, как замечает за командиром того, кого не должен был видеть ни на Горизонте, ни когда-либо еще. Шепард следит за его взглядом, а потом улыбается несколько смущенно, словно решил признаться в чем-то. — Она оберегает меня, — шепчет Шепард, обнимая его, и у Кайдена встает ком в горле. Он смотрит на спину Джона и встречает взгляд неживых глаз. Глаза эти не похожи на глаза мертвеца. Кайден видит не призрака. Кайден видит Эшли. И потому, когда Шепард отступает и сбегает вниз по трапу, он, опираясь на Гарруса, не сводит с нее взгляд. «Майор Аленко», — ее губы впервые шевелятся, и лицо у нее будто светится — лучезарное и слишком родное для всего этого ада, творящегося вокруг, а честь она отдает будто бы шутя, и штурмовая винтовка в ее руке выглядит так, словно весит не больше пушинки. Кайден улыбается ей — слабо, но искренне. «Сержант. Позаботьтесь о нем». Эшли кивает ему с такой же легкой улыбкой, и Кайден смотрит им вслед, а потом прикрывает глаза и валится на Гарруса — устало и с тихим выдохом. Он не ждет Шепарда назад. Потому что знает, о чем говорил с Эшли. В Кайдене Аленко еще теплится крохотная надежда. Кайден Аленко надеется, что кто-нибудь из них перед смертью обязательно увидит Ванкувер.