We fight to defeat the Reapers

      Кайден не знает, что сказать. Он удивленно смотрит в стену напротив себя и пытается осознать. Шепард. Работает с «Цербером». С тамплиерами. После всего того, что произошло. Он наливает себе еще виски — бутылка выглядит какой-то тоскливой, и становится еще тоскливее, когда Кайден выливает последнее в свой граненый стакан, задумчиво щелкая скрытым клинком на инструметроне. Наверное, он мог бы назвать себя фанатиком, но не сейчас, когда голова его слегка затуманена, а движения неровные и странные — он даже бросает попытку в точности вспомнить свой разговор с Шепардом. Все, что врезается ему в память — взаимные обвинения (не такие уж и взаимные; если подумать, обвинял лишь Кайден) да собственная злость. Как. Он. Мог. Он ударяет кулаком по столу — пожалуй, совершенно детский жест, недостойный взрослого человека. Но когда он вспоминает усталый вдох Гарруса, — такой, словно бы он отчитывал маленького ребенка за шалость — злость становится в разы сильнее. Он еле борется с желанием отправить сообщение Лиаре, просто для того, чтобы попросить ее проследить за Шепардом, а в итоге не делает ничего, лишь упирается взглядом в свои ноги и думает. Думает долго — настолько, что голова начинает болеть, отказываясь подчиняться тяжелым думам хозяина. Он валится на кровать, прикрывая глаза, неожиданно уставший и впавший в уныние. Где же ты просчитался, Кайден? Он правда не знает, что не так. Почему Шепард решил, что заигрывать с тамплиерами — хорошая идея. Почему Андерсон и Удина позволяют ему это. Почему, черт возьми, с ним Гаррус, который, в общем-то, должен быть против «Цербера» и против Ордена в целом. Почему те, кто должны были чтить Кредо, напрочь забыли о нем? Кайден не знает ответа ни на один из своих вопросов.       «Не позволяй клинку поразить невиновного», — говорили им. Они оберегали простых обитателей колоний и планет. Помогали им тем, чем только могли, спасали и выручали, поставляли припасы в отдаленные места и убирали с высоких постов коррупционеров, вредящих народу. Они никогда не убивали невинных. Жертвами «Цербера» и тамплиеров становились сотни и тысячи ни в чем неповинных существ.       «Скрывайся у всех на виду», — говорили им. Спектры всегда действовали скрытно, согласно старому Кодексу, дошедшему до них сквозь века. Действовали так, как и следовало бы действовать настоящим ассасинам: не сообщали о себе ни видом, ни помыслами, не давая врагу ни шанса на побег. Они никогда не казнили напоказ. «Цербер» устраивал теракты просто так, не ради факта, а ради зрелища.       «Никогда не подставляй под удар Братство», — говорили им. Они поступали так, как и следовало — попавшие в плен молчали и терпели все, что могло с ними произойти, они не боялись даже смерти, потому что знали, что их цель гораздо больше, чем эфемерная жизнь одного единственного ассасина. Они ставили Братство выше своей жизни. Церберовцы сдавали друг друга с потрохами, не жалея ни коллег, ни их семей, ни кого-либо еще.       Кайден, безусловно, знает о Четырех Великих Противоречиях, помнит их наизусть и верит, что они — ассасины — поступают верно, пусть их далекий предок — Боже, неужели прошло две тысячи лет? — и сам не до конца верил в это. Кайден знает, что тот, кто написал их Кодекс, перетерпел многое и потому имел полные и веские основания не доверять даже самому себе. Кайден знает, что Шепард точно такой же. Что Шепард тоже верит в Братство. Тогда отчего же, Джон? Кайден открывает глаза. Он почти слышит, как Шепард в его голове произносит: «Да направит нас Отец Понимания!» Шепард в его голове поднимает голову и смотрит ему в душу. У Шепарда в его голове в глубине глаз горит огонь. В огне трепещут яркими всполохами старые, как мир, слова Кредо, скрепившего их сердца на долгие столетия. Пять слов, трактующиеся каждым по-разному. Пять слов, делающие Кайдена Аленко невыразимо близким к Джону Шепарду. Пять слов, заставляющие отдаляться их друг от друга с каждой секундой. «Ничто не истинно, все дозволено».