We fight to defeat the Reapers

Его сиха пахнет морем. Соленый запах, врезающийся в мозг, словно тонкое лезвие, обволакивает его, и Тейн позволяет себе крепкие объятия; руки, обвившие его шею — прозрачная вода, голос, звучащий над ухом — звук волн, ласкающих песчаный берег, яркие глаза, смотрящие на него — сияние солнца, склонившегося над морем. Его сиха пахнет лесом. Древесный запах, обвивающий его, словно лианы, вызывает улыбку, и Тейн вдыхает его глубоко, касаясь носом прядей волос; их цвет — рыжина опавших листьев в середине осени, небольшие морщинки в уголках губ — прожилки молодой древесной коры в чаще леса, пятна веснушек на щеках — маленькие семена, пахнущие хвоей и чистотой. Его сиха пахнет жизнью. Сладкий запах, легко касающийся его носа, словно мягкая кошачья лапа, заставляет его закрыть глаза, и Тейн оставляет на пряных губах целомудренный поцелуй; смех, отскакивающий от стен — звук счастья, распирающего грудь, тихий вкрадчивый шепот — звук нежности, обволакивающей душу, барабанная дробь — звук сердца, бешено стучащего в горле. Его сиха — это море. Его сиха — это лес. Его сиха — это жизнь. Он сам — песок, ласкаемый волнами. Он сам — почва, держащий корни вековых деревьев. Он сам — смерть, тесно переплетенная с молитвами. Десятилетний сон подходит к концу как-то неожиданно: будто кто-то вылил на него ледяную воду, бесцеремонно столкнул с кровати на жесткий пол, пронзил голову сотнями мыслей, а сердце — тысячью чувств. Тейн не может вычленить из этого вороха что-то цельное, когда Шепард рядом: потому что Шепард — это комок из множества противоречивых фактов и ощущений, разрывающих его изнутри. Потому что Шепард касается его ладоней и шепчет: «Ты не умрешь, пока я тебе не позволю, слышишь?» Ирика в его воспоминаниях настолько разительно отличается от Джейн, что ему почти тошно. Некстати вспоминается привычка землян называть неопознанных пациентов или жертв Джейн Доу. Его сиха не похожа на труп, но что-то неумолимо тянет внутри: забавное почти-что-совпадение. Он не хочет верить, что у него столько слов, которые нужно сказать, и так мало времени, чтобы это сделать — потому что суицидальная миссия уже близко, потому что жизнь у дреллов невозможно коротка, а уж его жизнь — в сотню тысяч раз короче. Колят смотрит отчего-то скептически, а потом усмехается немного криво: «Я не собираюсь терять отца, только обретя его, причем из-за каких-то жуков». А потом Шепард смеется ему на ухо, обнимая за шею: «Твой сын обещал мне взбучку, если я тебя обижу. И в кого это он такой, мм?» Глубокий вдох — как перед прыжком в воду — служит ответом им обоим. Рядом с его сихой дышать будто бы легче, и кажется, словно не умираешь, а живешь, как все, столько, сколько положено, а не столько, сколько отмерено болезнью, и Шепард касается губами его век, отгоняя некстати пришедшие дурные мысли. Его сиха пахнет невообразимо, невероятно притягательно и смеется она волшебно, и Тейну кажется, что так глупо и бесповоротно влюбляться, словно мальчишка, когда находишься на грани между жизнью и смертью, когда вокруг взрываются планеты и погибают близкие люди, когда любой выдох может стать предсмертным хрипом. Его сиха — это сотня осколков стекла, глубоко впивающихся в кожу, ткани, сердце, заставляющие кровь собираться в причудливые фигуры под ногами. Его сиха — это тысяча ударов сердца в минуту, бешеный бег по скользкому тонкому льду, стремительный марш-бросок через горные хребты, похожие на чужой сломанный позвоночник. Его сиха — это миллиарды звезд, собравшихся под веками, ослепляющих, бьющих светом по чувствительным зрачкам, взрывающихся с каждым ударом сердца, с каждым движением, с каждым стоном. Его сиха — это жизнь, невыносимая порою, великолепная, порожденная чьим-то внезапно возникшим желанием, и божественная суть внутри нее отзывается на его молчаливые молитвы, тянет руки, впиваясь в плечи, почти что до крови, карая, касаясь губ своим богохульством. Его сиха — что-то невероятное, что-то, чему нет названия даже у ханаров, что-то, что Тейн не может объяснить, может лишь почувствовать, если закрыть глаза и прислушаться: шум волн, шелест листвы, чей-то плач. Его сиха — его жизнь, его свет, его боль. Его сиха — глупая, глупая сиха — сворачивается вокруг его сердца теплым мурчащим комком, похожим на живой щит. Тейн не хочет умирать — просто потому, что его сиха не разрешает, держит за руку, шипит, плачет, но не позволяет, и он цепляется за нее из последних сил. У Колята с силой закушенная губа, и молитвенник трясется в руках, когда он открывает мокрые от слез глаза. У сихи тоже слезы стоят в глазах, но она сильная, сильнее, чем он, испорченный болезнью, сильнее, чем совсем еще юный Колят, сильнее, чем мерзкие Жнецы, и уж точно сильнее, чем проклятый Ленг. У молитвы, что они читают на два голоса, привкус соли, хвои и крови, и Тейн улыбается слабо, сжимая отчего-то неожиданно тонкую руку своими пальцами. — Позволь мне, сиха. Его сиха глотает слезы, соленые, как морская вода, ласкающая песчаный берег, как кровь, стекающая по хрустальным осколкам. — Позволь. Его сиха сжимает руки в кулаки — внутри нее бурлит злость, вина и что-то еще, чему нет названия даже у ханаров. — Я, — шепчет она севшим голосом, смотря прямо в глаза, — я разрешаю. Его сиха — его милая, прекрасная сиха — шепчет свою молитву. И пусть она совсем не нужна сейчас, пусть она состоит всего из трех слов, пусть она не звучит вслух — он слышит, и он понимает. — Иди. Щека под его пальцами мокрая от слез, и он стирает соленые дорожки, касаясь веснушек, когда сиха открывает веки. Ее глаза — зелень леса и синева волн — последнее, что он видит в этой жизни. Я встречу тебя за морем, сиха.