Человечье дело

На улице Джабаль пустил коня шагом, чтобы не обгонять пеших янычар, и довольно скоро у них завязалась беседа, начатая Тариком-сакабаши.       — Сегодня Всевышний щедр к нам! Такое благословение для Ясминии — летний дождь, никто ведь не ждал, — от души сказал он, радуясь погоде.       Спутники согласились с ним довольно сдержанно, так как благословение лилось им за шиворот и прилепляло одежду к телу, что было не так уж и приятно. Фанак-аджибаши покосился на ловчего, который вызвал в нем немалое любопытство, и поинтересовался:       — Скажите, Джабаль-бек, как давно вы занимаетесь ловчим делом?       — Не очень, — с охотой пошел на разговор тот. — Откровенно сказать, я пока что раскрыл два преступления, и это дело у меня третье.       — Все мы с чего-то начинали, — со вздохом ответил аджибаши.       «Совсем необтершийся горячный юнец», — постановил он про себя.       — Так что я сейчас больше столицу изучаю: трудно бегать за преступниками, когда они тут все закоулки знают, а я — нет, — поделился Джабаль.       — Разумно, — согласился Фанак, подумав, что голова у этого ловчего все же соображает недурно, и толк из него выйти может, даже и большой, если только шею раньше не свернет.       — А вы откуда будете, Джабаль-бек? — с простецким любопытством поинтересовался Тарик.       Ловчий скривил губы и ответил:       — Из деревни одной, название которой вам вряд ли о чем-то скажет.       Тут уж Фанак сдержал недоверчивое хмыканье и взглянул на юношу скептически. Право слово, ему было даже любопытно, многих ли навей тому удалось убедить в своем деревенском происхождении, с такой-то речью, посадкой в седле и романтическими завихрениями в голове, крайне далекими от крестьянской практичности? Что ж, определенно, этот молодой навь, назвавшийся Джабалем, происхождения знатного, а ловчим делом занимается для собственного развлечения. Решив так, аджибаши вздохнул и еще раз попытался припомнить, кого же ему юноша так отчаянно напоминает, перебирая в памяти лица знакомых маликов.       Тарик-сакабаши был навем куда более простым, чем его начальник, и потому подобные соображения ему в голову не пришли, так что он вполне поверил сказанному Джабалем и искренне удивился:       — А как же вы в деревне ловчей магии выучились-то? Нешто там учителя такому делу могут найтись?       — Считайте, повезло, — пожал плечами Джабаль и принялся рассказывать с немалым воодушевлением: — Один ловчий сахир, весьма известный, на склоне лет решил уйти на покой. Притом не только оставить дела, но и, порядком устав от столичных шума и суеты, отбыть на лоно природы, поселившись в горной тиши, дабы проводить остаток дней в простых трудах и блаженном покое… Ну, словом, там он меня случайно и встретил. И обнаружил во мне талант.       — Какой талант?.. — не понял Тарик, несколько ошеломленный витиеватостью рассказа.       — К ловчему делу, какой же еще! — охотно пояснил Джабаль. — Ну и к стихосложению, разумеется: одно без другого никак. Я, признаться, ни о чем подобном тогда не помышлял, однако мой будущий учитель в своем решении оставался непреклонен, сказав, что если уж в глухих отрогах гор произросли столь редкие всходы, их надлежит возделывать со всем тщанием, дабы они могли расцвести и принести достойные плоды.       Фанак-аджибаши выслушал эту историю с такой насыщенной невозмутимостью, что ее, кажется, можно было черпать ложкой прямо из воздуха вперемешку с дождем и намазывать на лаваш. «Да уж, чего-чего, а поэтического таланта вам не занимать, Джабаль-бек», — подумал он и хмыкнул, оценив выражение лица Тарика-сакабаши, который завороженно и едва ли не восхищенно таращился на ловчего. «Ну да, ну да, — продолжил размышления Фанак, — вот так и остальные местные рты разевают, а потом уж готовы поверить во что угодно, хоть бы и в то, что он сюда прямо с луны или из другого мира свалился. А не из района знати, где провел немало вечеров за чтением книжек о приключениях, откуда все эти рассказы и берет».       — Замечательная история, Джабаль-бек! — наконец сказал аджибаши с очень искренним восторгом: правда ведь, убедить полквартала в подобной занебесной ерунде мало кому под силу. — Отрадно слышать о том, что в нашем мире, полном трудностей и скорбей, случается и такое, что талант оценивают по достоинству и открывают ему путь в нави. Да еще и прямо с глухих отрогов гор!       Джабаль посмотрел на него подозрительно, так как на склонного к восторженным комплиментам простака Фанак походил очень слабо. Однако вид у того был очень убедительно невинным, поэтому молодой ловчий решил, что сарказм в словах аджибаши ему лишь почудился, и согласился с тем, что ему крайне повезло с милостью Всеотца.       Фанак, между тем, продолжив размышлять про район знати, пришел к выводу, что пылкий юноша, жаждущий ярких похождений, родных мест будет всячески избегать и держаться подальше от них и прочих богатых частей города, а значит, скорее всего, именно в Ремесленных кварталах и станет искать приключений на свои рога.       — И славно, что пошли вместе, — вслух заключил он, — нам теперь часто работать сообща, так лучше уж поскорее обзнакомиться.       Тарик-сакабаши покосился на собственного начальника с недоумением. С чего тот пришел к подобному выводу после разговоров о деревне, янычар себе совершенно не представлял. Зато ему, как и любому в участке, было точно известно: почтенный Фанак ибн-Мухлис просто так не говорит никогда и ничего. Выходит, раз аджибаши сказал, что им придется много работать с ловчим, так оно и будет. Еще раз оценив нового знакомца внимательным взглядом, Тарик молча кивнул, приняв все к сведению, и больше на эту тему не размышлял. Тем более, они уже прибыли на место.       — Вот как раз и пришли! — обрадовался Фанак-аджибаши, указав рукой на один из множества высоких и узких домов, вырастающих тут из земли, словно термитники. Жили в них так же кучно: в маленьких комнатушках, именуемых «квартирами» то ли по недоразумению, то ли от безысходности. С глухо закрытыми ставнями, ничем не украшенные и кажущиеся серыми в дождь, дома производили мрачное впечатление.       — Тарик, напоминаю: опрашиваем заново каждого, вдруг кто-то что-то вспомнил. Первым делом обходим всех вокруг квартиры убитого. Я беру себе четвертый и третий этаж, ты — первый и второй.       Тут Джабаль приметил вдали фигурку идущей по улице девушки и, спрыгнув с коня, кинул провод Тарику со словами:       — Подержите минутку, сакабаши, кажется, у меня есть дело.       — Наглости ему не меньше, чем поэтического дарования, выдали, — пробурчал себе под нос Фанак, проводив взглядом ловчего, стремительно удаляющегося в сторону девицы.       Тарик молча пожал плечами и покрепче ухватил повод, решив, что если дело окажется не слишком важным, всегда можно вызвать Джабаля на дуэль, от излишней наглости это отличное лекарство. С другой же стороны, если оно важно — так он и не против немного за лошадью последить. Ловчий в это время подскочил к замеченной им девушке, вблизи оказавшейся довольно миловидной особой розово-песочного цвета, изобразил на лице обворожительную улыбку и поинтересовался, кивнув на корзину, которую она несла на плече:       — Вам не тяжело, о прекраснейшая? Давайте помогу донести!       Девушка тут же улыбнулась в ответ, скорее широко, чем смущенно, и ответила:       — Как же не тяжело, вон корзина какая! Донесите уж, раз вам не жалко.       — И далеко ли отсюда живет такая красавица? — спросил Джабаль, подхватив у нее корзинку и водрузив себе на голову с необычайной ловкостью и легкостью.       — Вон там живу! — девушка показала на дом, стоящий напротив того, где было совершено убийство, и принялась кокетливо поигрывать русой косичкой.       — Какая досада! Я так надеялся вас подольше провожать, чтобы насладиться приятной беседой! — ловчий вздохнул с неприкрытым огорчением на лице, подумав про себя, что его идея разговорить девушку была очень даже удачной: она и вправду могла что-нибудь видеть или слышать. — Ну, познакомиться-то я успею. Меня Джабаль зовут, а вас, любезнейшая?       Девушка хихикнула и ответила:       — Самира, так что вы угадали: хорошей собеседницей меня считают многие.       — Не угадал, а заметил, — поправил ее ловчий, слегка приподняв бровь, — практически с первого взгляда! Приятную в разговоре навью видно издалека. И сразу же подумал: Джабаль, во имя Ата-Нара, такая милая девица не должна бродить под дождем с тяжелой корзиной! Кстати, что выгнало прекраснейшую на улицу в столь неожиданную для лета погоду? — продолжая без перерыва болтать, он дошел до нужной им двери, открыл ее и, придержав рукой, пропустил Самиру вперед.       — Голод — не тетка, он в самую человечью погоду на улицу выгонит, — жалобно сообщила она, проходя в дом.       Джабаль понимающе вздохнул: он с этим делом и неожиданным убийством своей цели не ел аж с полудня, и голоден был зверски.       — Голод сподвигает навей как на подвиги, так и на злодеяния, — философски заметил он, прикрыв за собой дверь.       Когда они скрылись из виду, Фанак хмыкнул и сказал:       — Что ж, тоже способ добывать сведения. Хотя я, пожалуй, для таких методов уже староват.       Тарик-сакабаши мудро промолчал, подумав при этом, что еще совсем недавно, беря в дом вторую жену, молоденькую навью, его начальник старым вовсе не был.