Человечье дело

      В этот момент Джабаль, сумевший так изящно свернуть с обсуждения погоды на разговоры о преступлениях, сказал Самире, поднимаясь следом за ней по лестнице:       — К слову о злодеяниях и ужасных обстоятельствах… Не могу не думать о том, сколь непросто живется прекрасной юной пери, подобной нежному цветку, в месте настолько мрачном! Здесь же наверняка постоянно случается что-нибудь жуткое и неприятное.       — Ох, не то слово! Ужасный ужас сегодня случился, вы даже не представляете! Тут у нас навя убили! — от души принялась делиться девица.       — Да что вы говорите! — воскликнул ловчий с таким искренним удивлением, будто не ради этого преступления здесь находился.       — И ведь я даже слышала кой-чего и видела немножко, но я ж не думала, что до такой страсти дойдет!       — Просто кошмар, — согласился Джабаль и даже кивнул, удержав рукой поползшую вбок корзину. — А что случилось?       — Они так орали там, во весь голос кричали! — тут девица остановилась и принялась размахивать руками, чтобы выразить распирающие ее чувства. — Я в окошко выглянула, конечно, и даже увидала — в доме напротив, мне с четвертого третий этаж хорошо видать. Вот там он и орал в окошке! А потом его убитым вынесли!       — Право слово! — продолжая изображать искренние интерес и ошеломление, воскликнул ловчий. — Из-за чего же так поругаться можно, чтобы аж до смертоубийства дошло?!       Девица фыркнула:       — Из-за денег, конечно. Ничего романтичного. Знаете, вот когда Али Веселый свою Гюльчатай из ревности подрезал, а потом себе тоже джамбию в горло вогнал — не смог без нее жить — вот тогда разговору было на два года. А эти-то что? Один орет: «Я эти деньги вытрясу», — а второй: «Не вытрясешь!». Вот я окошко и захлопнула, больно мне надо в их деньгах разбираться, — тут Самира очень грустно вздохнула: — Так и не видела драки! А ведь могла бы!       Джабаль сосредоточенно почесал бровь, пытаясь вернуться мыслями от душераздирающей истории Али Веселого, которая моментально захватила его воображение, обратно к своей работе.       — Да не на что там смотреть, — наконец проворчал он и продолжил подниматься по ступенькам. — Поножовщина — не дуэль, все очень быстро и некрасиво.       Услышь его в эту минуту Фанак ибн-Мухлис, наверняка порадовался бы, что у юноши в голове, помимо романтических идей, водятся и практические соображения, и он даже способен начать думать о втором вместо первого — но, по стечению обстоятельств, аджибаши пока остался в неведении на эту тему.       — Я ж не видела, откуда мне знать? — поджала губы Самира.       — И не надо, — серьезно посоветовал Джабаль. — В таких случаях прекрасным пери чем дальше от дерущихся — тем лучше. Впрочем, сегодня вам ничего не угрожает, любезнейшая, поскольку я вас до самой вашей двери проводил.       — За что вам большое спасибо, Джабаль-бек! Не откажусь от вашей помощи и в другой раз, — улыбнулась девушка.       — На здоровье, драгоценная, — лучезарно улыбнулся ловчий в ответ, отдавая ей корзину. — Не волнуйтесь, я о такой прелестной навье позабыть не смогу!       Умудрившись, таким образом, вызвать у Самиры еще одну улыбку и при этом совершенно ничего прямо ей не пообещать, Джабаль поспешил обратно, перепрыгивая через ступеньки, чтобы поскорее поделиться с янычарами результатами своей сыскной работы.       — И много вам поведала милейшая навья? — немедленно поинтересовался Фанак-аджибаши, и ловчий повторил сказанное Самирой дословно, так как обладал прекрасной памятью на слова, которой справедливо гордился. Эта способность Фанака порадовала: «Вовсе небезнадежен», — решил он, а вслух сказал:       — Везунчик вы, Джабаль-бек, и нам тоже с вами повезло: можем ноги не ломать, три дома обходя. Так что мы с Тариком-сакабаши теперь проводим вас до квартиры убитого, как вы хотели, и даже внутри, может, чем поможем, раз уж вы нас выручили. Лошадку вот только свою привяжите, уж будьте любезны.       Джабаль невольно поднял глаза к небу, подставив оранжевое лицо под дождевые капли, поскольку в этот самый момент мысленно спрашивал Всеотца, за что тот послал ему в наказание аджибаши, не желающего отвязаться и на минуту, и долго ли ему придется претерпевать подобное.       — Между прочим, я был прав, — сказал он и повел коня к ближайшему навесу.       — Позвольте поинтересоваться, в чем именно? — хмыкнул Фанак.       — Убийца — один из тех, кого убитый шантажировал, вероятно, его заказчиков.       — Ничего подобного, Джабаль-бек, — весело ответил аджибаши. — Факты — не хорошенькие девицы, чтобы на них так стремительно кидаться, вы бы с выводами не торопились.       — Вам что, споры со мной удовольствие доставляют? — возмутился ловчий.       — Невероятное, — еще веселее сказал Фанак, — вы же поэт, Джабаль-бек, язык у вас подвешен хорошо. А мне, может, в участке и поговорить как следует не с кем — и тут я вдруг счастливо обрел вас!       Джабаль фыркнул и, привязав жеребца, поспешил к дому убитого.       — Только возражаю я вам не из любви к препирательствам, разумеется, — продолжил янычар, последовав за ним. — А потому, что подслушанный спор мог с равным успехом вестись и с кредитором, который нашему покойнику ни в какую верить не хотел, что у того деньги появятся, потому все плохо кончилось. Впрочем, факт шантажа вы умелым обхаживанием барышень с корзинками практически доказали, тут я возражать не собираюсь вовсе.       — Ну, хоть в чем-то не возражаете, и слава Всевышнему, — вздохнул ловчий.