Человечье дело

Однако почтенный Кияз ибн-Хамиз более не проживал нигде. Пустующий дом пока что не выглядел запущенным, но шансов быть снова заселенным у него оставалось мало, после того, как несчастный купец повесился на его стропилах. Печальный исход истории поведали янычарам немногочисленные соседи самоубийцы, качая головами и сокрушаясь о том, как не везло бедолаге, от которого, к тому же, недавно ушла жена, прожившая с ним девятнадцать лет. В отличие от перенаселенных термитников, недавно ими покинутых, эта часть города была удивительно пустынной: часть домов стояла с заколоченными ставнями, в одном наоборот -- видимо, вытащили драгоценные витражи, и он стоял, зияя провалами пустых окон. Будто некое изгоняющее навей проклятие легло на улицу, и от этого вида делалось печально, даже если и не задумываться о грехах тяжких преступлений, легших на несчастный Сефид. Стоя под дождем, который все никак не хотел прекращаться, все трое думали самые невеселые мысли о судьбах города, покуда вода пропитывала их одежду насквозь. Но если с пороками навей и тяготами судьбы ничего поделать было невозможно, то хотя бы укрыться от дождя и обсохнуть было где. Медленно ступая, они побрели вниз, в поисках тепла в этом холодом и отчужденном городе, полном равнодушия к случившейся декаду назад трагедии. В ближайшей чайхане, попавшейся на их пути, до покойного торговца тоже никому, разумеется, не было ни малейшего дела: несколько пар навей и одна шумная компания в углу были увлечены чаепитием и беззаботными разговорами. Здесь царила настолько благодушная и теплая атмосфера, будто за стенами заведения не было ни серой пелены дождя, ни неприятностей. Джабаль, порядком уставший за сегодня, да к тому же по-прежнему голодный, набросился на чайханщика, едва ступил в дверь, заказав такую гору сладостей, что ей можно было бы накормить добрую половину ловчих Сефида. Аджибаши, решив, что им с Тариком после этого можно вовсе ничего не брать, уселся у окна за низкий столик, задумчиво глядя в окно. Доведение до самоубийства гнело даже повидавшего виды Фанака. Все-таки нави обычно если и совершают столь великие преступления, то сгоряча, схватившись за острый кинжал, и позже часто сожалеют о содеянном. А продуманное изведение несчастной души отдавало чем-то совершенно безнавьим. Что уж говорить о ловчем, который воспринял случившееся весьма близко к сердцу, поэтически чуткому и юношески пылкому. Потому, едва усевшись за стол напротив Фанака-аджибаши, он громко и возмущенно сказал: — Эта человечья история куда мрачнее, чем мне представлялось! И чем дальше в ней разбираешься, тем хуже становится! Начали с поджогов, продолжили убийством, теперь вот оказывается, что честного торговца до погибели довели… — Тут он вздохнул, налил себе чаю и схватил со внушительных размеров блюда, стоящего на столе, сразу два куска пахлавы. — Представить не могу, что еще доведется тут раскопать! Утопление десятка навей в Хамре безлунной ночью? Похищения женщин и стариков? Запрещенная магия? А главное — решительно неясно, ради чего сии бесчестные жители амирата, кем бы они ни были, идут на подобное попрание совести. — Конкретных предположений у меня пока нет, — хмуро ответил аджибаши, — но появиться должны. В конце концов, оно на добрую половину происходит в моем квартале, а значит, и головная боль — моя. И очень серьезная. Про себя же он порадовался: «И слава Всевышнему, что хотя бы про вторую думать и болеть голове аджибаши Купеческого квартала, тогда хоть подмоги с него можно будет толком стрясти, а не как обычно». — Вешать их надо, — сказал Тарик и покрутил в пальцах взятый из пиалы орешек в меду. — Повесить бы всех, кто такое творит, к человечьей матери, да и дело с концом. А не разбираться. Фанак вздохнул: — Простая ты душа, Тарик, и честная, вот и не понимаешь, что когда такие дела творятся — добраться до того, кто за этим стоит, а уж тем более повесить, не так уж просто может оказаться. Высокого полета птицы не всякому стрелку доступны. «Я бы, пожалуй, поохотился, — подумал Джабаль, недобро усмехнувшись. — И не исключено, что с большим успехом». Вслух он, впрочем, делиться своими опасными и дерзкими замыслами не стал, вместо этого задумчиво сказав: — И вправду, птичка наша такого полета, что с земли так просто не разглядишь… А мне бы хотелось знать, что это за навь весьма почетного положения и столь причудливых понятий о Чести. И тут судьба, благоволящая Джабалю в этот день, назвала имя. От соседнего столика донеслось: — Заид-строитель, разве не знаешь? После чего громко воскликнувший это тигрово-полосатый навь перешел на нормальную речь и принялся рассказывать собеседнице, что известный всему городу паша Заид после возведения во славу Ясминии и бени-Азимов Университета собрался увековечить их славу также и постройкой акведуков. — Вода в домах не только у жителей близ бульвара и в кварталах Знати будет, а даже и у нас! — с удовольствием делился он. — Город, конечно, изменит свой лик, как в свое время с Университетским и Диким кварталами было, ну так старое всегда должно уступать место новому, как отмирает трава, чтобы проросла свежая. Воистину, это была подсказка от самого Ата-Нара! Во всяком случае, так подумал молодой ловчий, потому что теперь все, буквально все, легко укладывалось в единую канву, стоило добавить к истории расчистку земель под будущие акведуки. Навей выселяли, а если они не уходили сами — тут-то и включались потравы, поджоги и разорение, чтобы освободить нужное для строительства место. Фанак-аджибаши, тоже прекрасно слышавший разговор и, разумеется, пришедший ровно к тем же выводам, что и Джабаль, едва не поперхнулся своим чаем. — Ну уж, — кашлянув, сказал он, — когда я говорил, что может быть непросто, даже и помыслить не мог, насколько! У нас тут не просто редкая птичка, а шахский сокол. Гиблое дело, и вправду, ничего более гиблого давно не припомню. Ловчий, услышав это, нахмурился и даже в раздражении хлопнул себя ладонью по колену. Ему самому до отвращения не нравилось, что в этой чудовищной истории замешаны бени-Азимы, но аджибаши, по его мнению, слишком нагнетал. В конце-то концов, это всего лишь шахская семья Ясминии, и незачем о них говорить, как о непобедимых правцах! Если уж на то пошло, Заид-строитель даже не входил в число ближних родственников правящей ветви. Подумав последнюю мысль, Джабаль вдруг удивленно округлил глаза и даже задержал дыхание, потом хмуро глянул за окно, потом почесал нос и наконец подскочил с места, даже не доев очередной кусок пахлавы. — Простите, любезнейшие, — торопливо сказал он. — У меня срочное дело, и я вынужден бежать, увидимся позже. Откровенно сказать, если бы Фанаку-аджибаши не довелось однажды лично видеть Муззафара ибн-Заида, он бы в это мгновение подумал, что насмешливая судьба столкнула его с сыном фигуранта по делу. Но хотя и Муззафар, и Джабаль оба выделялись оранжевыми лицами, это однозначно были два разных навя, так что аждибаши оставалось лишь продолжать гадать о происхождении торопливо сбежавшего юноши и надеяться, что в своей горячности он не помчится к бени-Азимам, выводить пашу на чистую воду.