Человечье дело

Мысли Джабаля ибн-Басира об этих трагических событиях были такими же безрадостными. Он шел по тайному ходу, подсвечивая себе магическим огоньком — и все время думал о паше Заиде и о том, что мало кто другой так много и часто говорит о Чести и о достоинстве бени-Азимов, как он. «Вижу, вы изрядно позаботились о Чести правящей семьи, Заид-бек, — думал ловчий, поднимаясь по ступенькам. — Так позаботились, что любому бени-Азиму впору вас на дуэль до второй крови вызывать. И не только ему, каждому, у кого совесть есть». Собственный поединок с Заидом ибн-Ахмадом Джабаль мог представить себе прекрасно — и с немалым удовольствием. Жаль, что оружие выбирает вызываемый, и это право подобный противник ему вряд ли отдаст. Ловчий бы взял саиф и джамбию, вместе. Кинжалом куда проще нанести увечье, с напоминанием о котором Заиду придется жить остаток дней — так, чтобы лекари не справились.  Джабаль вспоминал пустые дома в Купеческом, глядящие на него слепыми окнами без витражей, вспоминал ремесленников, умолявших его найти преступника со слезами на глазах, вспоминал несчастного Кияза — и невольно стискивал зубы, чувствуя, как к сердцу подкатывает волна холодной ярости. Мысль о том, что Заид ибн-Ахмад будет присутствовать на сегодняшнем дворцовом приеме, вызывала злую усмешку. Ничего не подозревающий, считающий, что никто даже не догадывается о его темных делах в Сефиде, с обычной своей гордой самоуверенностью беседующий с придворными маликами — о да, ловчий бы на него и вправду поохотился. Так замечательно, когда жертва не знает, что хищник смотрит на нее из-за ближайшего дерева. Это делает добычу легкой, а возиться с пашой Заидом Джабалю не хотелось совершенно, скорее уж быстро и некрасиво несколько раз ткнуть того джамбией в живот, как это проделали с сегодняшним покойником. В нарушение всех законов и Кодексов — но по справедливости: Заид-строитель не заслуживал ни дуэли, ни уважения к себе, ни внимания к своей Чести.  Он недобро хмыкнул, выпустил когти и полоснул ими по каменной стене тайного хода, а потом открыл дверь, ведущую прямо в Каср аз-Захаби, дворец ясминских правителей. Мокрый, но не чувствующий холода от бушующих эмоций, ловчий думал о том, что прием уже начался и никому нет дела до появления Джабаля во дворцовых покоях, но все же ему пора сменить как одежду, так и имя.  Скинув серо-желтые тряпки, он сунулся в первый попавшийся сундук: его сейчас устроила бы любая одежда, главное, чтобы сухая и чистая. Надев ширваль и на мгновение остановившись в задумчивости, ловчий ощутил, как на спину капает вода с волос. Выругавшись, он нервно расплел косу и подсушил волосы заклинанием, отчего они завились тугими колечками. Торопливо одевшись, он принялся расчесываться, ругаясь на «овечьи кудри вместо волос», а кое-как уладив с прической, подхватил книгу и отправился в Яшмовый зал, где проходил прием по поводу годовщины имянаречения амиры Сальмы. Хотя праздник сейчас занимал его мысли в последнюю очередь, ограничивать поздравление сухими формальностями он не мог и не собирался. Торопливо раскланявшись с попавшимися на пути маликами, он подошел к возвышению во главе стола, где сидели венценосные супруги и пустовало место для него самого, и первым делом многословно извинился за опоздание, хмуро покосившись на амира Хакима ибн-Саифа. Тот, к счастью, промолчал — видимо, решив не ругаться с сыном в такой торжественный день. Покончив с этой неприятной, но обязательной частью, ибн-амир Шаир ибн-Хаким наконец вручил благородной Сальме заблаговременно приготовленный подарок: собрание сказок и легенд Нордских земель. Он потратил неделю только на то, чтобы найти для книги хорошего переводчика на аравийский и теперь очень сильно гордился собой, и небезосновательно. Редкий подарок порадовал его мать, которая с удовольствием поблагодарила своего «милого Котенка», поцеловала и погладила его по кудрям, расчесанным с таким трудом, а потом искренне предложила не скучать рядом с родителями слишком долго. Шаир, однако, для начала все же сел рядом с ней, и вовсе не из приличия, а потому что пара кусков пахлавы вовсе не могла умерить здорового юношеского аппетита, нагулянного, пока он бегал улицами Сефида. Впрочем, набрав себе на тарелку целую гору еды, он постарался управиться с ней побыстрее — Заид ибн-Ахмад и связанные с ним проблемы никуда не делись и, выполнив сыновий долг, Шаир снова вернулся к ним мыслями. Найти среди гостей предмет его тяжких раздумий было несложно: статный и высокий оранжевый навь в рубиново-красной джуббе заметно выделялся в толпе. Ибн-амир недобро прищурился, проследив за ним взглядом, и ожесточенно вгрызся в фазанью ногу. Как бы ему ни хотелось расправиться с троюродным дядюшкой прямо на месте, любые резкие и поспешные действия принесли бы лишь вред. Шаиру нужен был план, а для этого ему требовалось кое с кем поговорить, подробно обсудив все обстоятельства. Придворного алхимика Ватара ибн-Насифа обнаружить в зале было не так просто, как пашу Заида: даже выходя в нави, что случалось нечасто, ученый предпочитал избегать шумного общения — и, как правило, отсиживался в каком-нибудь углу, за исключением случаев, когда его тащил куда-нибудь Шаир. Ибн-амир скользнул внимательным взглядом по стенам — и все же заметил длинноносый профиль Ватара аль-алима, сидевшего в кресле у стены. Торопливо доев оставшееся на тарелке, Шаир вытер руки, сказал амире Сальме, что пойдет общаться с гостями — и поспешил к единственному навю в Каср аз-Захаби, которому было известно, куда и почему ибн-амир Шаир исчезает из дворца и кто такой на самом деле вольный ловчий Джабаль ибн-Басир.  Впрочем, меньше всего сейчас ибн-амир хотел вызвать у кого-либо хоть малейшие подозрения, потому старался не выглядеть спешащим и озабоченным и вести себя как обычно. Так что на пути от стола к Ватару он успел облагодетельствовать улыбками и комплиментами около шести находящихся на празднике юных малик, а с двумя — поговорить о сегодняшней неожиданной погоде, и даже сочинить на данную тему пару стихотворных строк по просьбе одного ибн-эфенди, вмешавшегося в беседу. После чего беззаботно заметил, что, поскольку они во дворце, о творящемся за окном можно не сильно беспокоиться — разве что лошадь во время ливня в леваду не выведешь, и приходится занимать себя игрой на ситаре да смотреть в окно на Сефид за стеной дождя. Ватар аль-алим, бежевый светло-полосатый навь, одетый в желтую джуббу, заметил появление ибн-амира Шаира издали, так как поджидал его с нетерпением, переходящим в страх, что тот не появится вовсе. Когда наследник престола пришел, как обычно шумный и веселый, беспокойство перестало одолевать достойнейшего алхимика, позволив раздражению на безалаберность Шаира разыграться вовсю. — Мне нужно срочно с тобой поговорить! — подскочив к Ватару, сразу же сообщил ибн-амир, изобразив всем лицом и фигурой нетерпение и возбуждение. — О да, мне тоже весьма необходимо с вами срочно поговорить, многоуважаемый ибн-амир. Приблизительно последние часа полтора. Однако, к моему великому сожалению, я не имел данной возможности в силу вашего отсутствия. Не то чтобы с вами редко случались подобные опоздания, я к ним даже привык за десять лет, однако имянаречение благородной Сальмы — в числе тех событий, которые даже вы, Шаир-бек, со всей вашей безалаберностью, обычно не позволяете себе пропускать. Посему я уже успел всерьез задуматься, не придется ли мне беседовать вместо вас с вашим хладным телом, — говорил это Ватар тоном столь отстраненно-вежливым, будто ему было совершенно все равно, с кем вести беседу. — Ну нет, мое мертвое тело в этот раз точно никому не грозило, — весело ответил Шаир, понимающий, что на него злятся и, в общем-то, по делу, — за мной увязалось целых два боевых сахира, поэтому даже если бы я захотел попасть в опасные приключения, у меня бы ни человека не вышло. — Каких два сахира? — невольно заинтересовался Ватар. — Аджибаши и сакабаши янычар из Ремесленного квартала. Увязались и ходили, и ходили за мной — так что, увы, вообще никакой опасности не было. — И что, эти два офицера нарочно удерживали тебя в Сефиде и не отпускали, из-за чего ты и опоздал? Ибн-амир с облегчением вздохнул: по крайней мере, его начали ругать на «ты», что уже было хорошо. Все же когда твой лучший друг ведет себя так, будто старше не на два года, а на все двадцать, а знакомы вы с ним не много лет, а совсем недавно — это неприятно, даже если он абсолютно прав в своем раздражении. — Ладно, в самом деле, — сказал Шаир, почесав нос, — я извинился перед родителями — и ты тоже заслуживаешь моих самых искренних и глубоких извинений, учитывая еще и то, что я обязал тебя беречь мою тайну в мое отсутствие. И, тем более, учитывая твое знание, что я не по парку в Сефиде прогуливаюсь. Так что прости за столь сильное обо мне беспокойство, хоть меня и задержали причины весьма серьезные. И не думай, ради Всевышнего, что я совершенно не думаю о собственной безопасности. Потому что это не так, могу поклясться и Всевышним, и Честью. Равно я помню и о своих обязательствах что перед семьей, что перед тобой. — Я принимаю твои извинения. Как будто можно их у тебя не принять, ты же и мертвого уговоришь, — улыбнулся Ватар. — Так, может, объяснишь, что такое совершенно неопасное задержало тебя в городе, но притом потребовавшее участия пары офицеров из янычар? — Не здесь, — ответил Шаир. — Мы и без того слишком много болтаем на публике. А тут лишние уши и глаза есть, и даже целые лишние нави. Он недобро зыркнул на троюродного дядюшку Заида — и они вышли из зала.