Дорога — мой дом

      Они взобрались на этот холм на закате. На то, чтобы обустроиться, много времени не ушло. Вытащив из повозок тяжёлые, полные до краёв винные бочки, они отогнали лошадей подальше. Нескольких коз, напротив, подвели поближе, привязав к ближайшим деревьям. Животные испуганно блеяли, переминаясь с ноги на ногу и иногда дёргая верёвку. Но люди не обращали на них внимания.       Центр холма был негласно выбран местом трапезы. Взрослая имперка лет сорока, самая старшая из собравшихся здесь, вышла в самую сердцевину рощи. В руках её была роза, с длинными шипами на стебле и ярко-красными, словно набухшими лепестками. Её подопечные со смехом и ругательствами вытаскивали к центру бочки, стелили видавшие виды простыни, раскладывали на них глиняную посуду и фрукты, спелые яблоки, тяжёлые грозди винограда, перезрелые персики и множество различных ягод. Имперка вытянула руку с розой перед собой. Ладонь её осветилась, и цветок внезапно стал увеличиваться в размерах. Увеличивался и набухал красный бутон, удлинялись стебль и шипы, пронзавшие уколами пальцы. Имперка даже не морщилась, продолжая творить свою магию.       Тот, кто хотел владеть таким посохом, не мог не страдать.       Женщина бросила взгляд на находившегося неподалёку молодого имперца, которому едва ли было двадцать зим. Он сидел на окраине рощи рядом с рыжеволосой данмеркой и коротко стриженым редгардом, вместе они отрывали небольшие куски петрушки, салата эндивиля и лука, ссыпая это в больших размеров глиняную миску. Данмерка потянулась за кувшином и щедро полила зелень тягучим мёдом. Женщина чуть усмехнулась, отворачиваясь. Эта троица была неразлучна.       Дождавшись, когда медленно увеличивающаяся роза перестанет расти, женщина прекратила колдовать. Роза покрылась деревянной коркой. Имперка опустила руку чуть ниже, где задеревеневших, но не менее острых шипов было меньше, приподняла посох над землёй и резко вставила обратно, заставив его стоять ровно и не падать. Огляделась.       Вокруг разведённого в нескольких шагах от неё костра уже было расставлено бесконечное множество глиняной посуды, мисок, полных салата, блюд с зажаренным мясом кабанов и овец, тарелок, с горкой наполненных спелыми фруктами. Среди них ютились пузатые кувшины, таящие в себе уже разлитый мёд, бренди и вино, а также пока что — но лишь пока — пустые кружки. Имперка вышла из центра рощи, прошлась по кругу — и увидела искомое. Музыкальные инструменты лежали в кустах, ожидая своего часа. На барабанах покоились флейты и свирели, рядом с ними лежали лютни.       Женщина оглянулась на троицу, что искала глазами ранее — теперь они сидели в тени от остальных, очень близко друг к другу — слишком близко — и держали друг друга за руки. Имперка планировала сегодня испытать магический талант имперца — он называл себя Реман, прям как Реман Сиродиил. Имя, конечно, было не тем, которым его нарекли при рождении — зато оно было истинно настоящим, знаменующим начало новой жизни.       Тут ни у кого из них не было их первого имени. Так, её саму уже много лет звали Авреска. А друзей Ремана — Дерек и Марен. А кроме них были альтмер Цирандур, северянка Бекка, бретонец в летах Эдгар. С недавнего времени к ним присоединился ещё и каджит Яналир.       Авреска приблизилась к неразлучной троице. Марен заметила её сразу, Дерек, склонившийся над ухом Ремана и сам Реман — нет. Только когда тень имперки накрыла их прижавшиеся друг к другу фигуры, они подняли головы, но рук не выпустили.        — Рем, сегодня наш обычный ритуал выпадает честь провести тебе, — с долей торжественности оповестила Авреска. Огненноволосая данмерка с радостным изумлением перевела взгляд на своего друга. — Я решила, что твоя магия уже достаточно окрепла. Ты помнишь, когда нужно его проводить?       Реман поднял на неё ярко-голубые глаза.        — Да.       Авреска кивнула и удалилась вглубь рощи без лишних слов. Марен очень крепко сжала руку Ремана.        — Ох, Сангвин явно благоволит тебе, мой друг, — она придвинулась к нему поближе, прижалась оголённой из-за порванной до бедра юбки ногой. Реман освободил ту руку, которую она держала, и запустил под юбку, провёл по холодной коже, поднимаясь ладонью всё выше. Дерек проследил взглядом за движением его руки по пепельной коже.       Они ещё посидели минутку, прижимаясь друг к другу. Марен вздыхала, откидывая за спину огненно-рыжие волосы. Дерек поглаживал большим пальцем ладонь Ремана, голова которого лежала у него на плече. Раздавалось блеяние коз. Несмотря на весёлый смех и радостные крики, им казалось, что сейчас не существует никого кроме них и вечернего спокойствия.       Но спокойствие было слишком скучным, чтобы пребывать в нём слишком долго.        — Кажется, всё уже готово, — сказал Дерек, оборачиваясь на костёр, на котором разогревалось зажаренное со специями мясо.       Цирандур поочередно брал в руки разные кувшины, своей магией нагревая их и находившееся в них вино с пряностями. Кувшины, однако, перед этим все до одного успели побывать в руках Аврески, что подливала в них скууму в разном количестве. Неподалёку блеяла коза.       Троица поднялась и приблизилась к костру, вокруг которого уже расположились все остальные. Взяли в руки кружки, уже полные вина. Марен выпила первая, подержав вино во рту, проглотила и прикрыла глаза.        — Оно словно раз от раза вкуснее, — она вновь подняла веки, глядя на друзей своими лавандового цвета глазами, улыбнулась. — Пейте же!       Ей не было нужды просить. Они выпили, а потом снова, заедая разогретым пряным мясом, а потом ещё раз, закусывая ароматными яблоками и персиками. Блюда и тарелки пустели с дикой скоростью. Вино, почти незразбавленное водой, зато изрядно приправленное наркотиками, действовало быстро, наполняя живот, но в то же время заставляя чувствовать голод.       На окраине рощи блеяли козы.       Реман взглянул на друзей одурманено, наклонился, поднимая с земли глиняную миску, полную гроздей винограда. Быстрее других пьянеющий Дерек был уже не в силах стоять. Он и Марен без конца смеялись. Редгард облокотился о ствол дерева на окраине рощицы, запрокинул голову в громком смехе. Данмерка прижалась к нему, сжимая одной ладонью его руку. После посмотрела на виноград, подняла глаза на Ремана, и тот всё понял без слов. Оторвав несколько разбухших тёмных ягод, он поднёс ладонь к её рту. Марен приоткрыла губы, послушно принимая по одной виноградине и словно случайно касаясь горячими влажными губами чужих пальцев.       И без того разгорячённому Реману стало совсем жарко. Дерек уткнулся носом в огненные волосы стоявшей рядом данмерки. Марен приподняла ногу, проводя стопой по голени Ремана. Тот шумно дышал.       Блеяние козы стало громче.        — Марен! — прикрикнула Авреска, указывая рукой. Данмерка обернулась, увидела отвязавшуюся и стремительно сбегающую с холма животину. Захохотав, она погналась следом, путаясь в подоле рваного тёмно-розового платья.       Когда она оступилась о собственную ногу, Реман, на которого вино действовало медленнее, побежал следом. Дерек был не в состоянии бегать — только стоять, опираясь на древесный ствол. Впрочем, один он остался тоже ненадолго.       Уже давно стемнело, и, выбежав из освещённой пламенем костра рощи, он и Марен оказались в полной темноте. Девушка обернулась, увидела его и остановилась, продолжая смеяться. Когда она заливисто хохотала, обнажая в улыбке зубы, откидывая копну огненных волос за спину — она была прекраснее любой на свете женщины.       Впрочем, она и так была прекраснее всех в Нирне.       Реман подбежал к ней, желая поддержать, обнял, зарываясь носом в волосы. Она плохо держалась на ногах, и вскоре даже его крепкая хватка перестала действовать — они упали в траву, и Рем с удивлением отметил, что трава была мокрой. Должно быть, они даже не заметили быстро прошедшего по Западному лесу дождя, пока были в роще, окружённые деревьями.       От падения на какое-то время стало трудно дышать, но он был пьян, и длилось это недолго. Марен была к нему дико близко, её лицо было прямо над его лицом. Он улыбнулся, резко перевернул её на спину, оказываясь сверху. Она не переставала смеяться, пока он не поцеловал её, касаясь своим языком её языка. Но даже тогда Марен продолжала улыбаться, глубоко и жарко отвечая на его поцелуй, подаваясь вперёд, запуская руки в его тёмно-русые волосы.       Реман потянулся пальцами к передней шнуровке платья на груди, принимаясь дёргать и распутывать шнуровку.        — Порви, — невнятно выдохнула она в его рот.        — Что? — он отстранился.        — Порви-и, — громко простонала Марен, обнимая его спину ногами.       Он послушно схватился за ткань на её груди и резко потянул в разные стороны.       На Сангвиналиях они все всегда становились сильнее.       Платье с треском разорвалось до пупка, обнажая самое красивое на свете тело. Реман целовал её. Покрывал мокрыми поцелуями пепельную кожу на плечах, ключицах, на груди и животе. Марен жарко дышала, хватая его рубаху и дёргая на себя. Рем поддался, позволяя стащить с него кусок льняной ткани, и вернулся к её остывшим, сухим губам.       Марен обнимала его ногами, руками водя по спине, оставляя под своими ногтями белые, но стремительно краснеющие полоски. Реману казалось, что он сейчас сгорит, так ему было жарко, и внутренний огонь пронзал всё его тело, сосредотачиваясь внизу живота.       Марен убрала ноги и руками упёрлась ему в грудь, заставляя отодвинуться и прекратить поцелуи. Реман послушно отстранился, проводя пальцами по её небольшой груди. Марен быстро избавилась от порванной юбки платья и повернулась, упираясь в землю руками и голыми коленями. Внутренний огонь Ремана едва не вырвался наружу только от одного вида её полностью голого тела. Быстрыми движениями он стянул штаны до колен, прижался к её пепельной спине, покрывая шею и плечи поцелуями, принимаясь сжимать одной рукой её грудь, другой рукой упираясь в траву, зарываясь пальцами в холодную, рыхлую землю. Марен приподняла голову. Он поцеловал её за ухом.       И вошёл в неё.       Она тихо простонала, подалась своим телом навстречу. Реман целовал её, мял её грудь, двигался в ней, слушая страстные стоны, чувствуя её, ощущая себя единым с ней целым. Марен подняла правую руку, запустила пальцы в его волосы. Её стоны становились громче и дольше, а его рывки — резче и чаще. Марен упёрлась обеими ладонями в землю, погружая ногти и пальцы в траву, почти прижалась к земле грудью. Реман держал руками её бедра, двигаясь всё быстрее.       Его внутренний огонь пылал ярче и вздымался выше.       Реман вновь прижался к её спине и, чувствуя развязку, укусил пепельное плечо. Марен вскрикнула. Он толкнулся сильнее. И сильнее сжал зубы.       Внутренний огонь вырвался наружу с глухим рыком.       Марен, замолкнув, расслабилась, скрестила руки на земле и положила на них голову. Реман оставил её, разжал пальцы. Опустился голой спиной в мокрую траву. Данмерка какое-то время ещё тяжело дышала, переводя дух. Рем опустил тыльную сторону руки на лицо, прикрывая глаза. Пальцы были в земле. У Марен тоже, как он заметил, когда она выпрямилась и начала оглядываться в поисках платья. Она вся раскраснелась, хотя на её пепельной коже румянец приобретал скорее лиловый оттенок.       Когда он взглянул на неё в следующий раз, она уже накинула платье. Теперь оно обнажало не только ногу до бедра, когда Марен двигалась — сейчас можно было увидеть и грудь, если данмерка делала резкие движения или, тем более, наклонялась. Или если на неё дул ветер.        — Пойдём, — она улыбнулась Реману, подала ему руку.       Он принял её, встал рядом с девушкой и посмотрел в глаза. Ему казалось, что в эти лавандовые глаза он был готов смотреть вечность.        — Обратно в лагерь?        — Какое там обратно! — засмеялась Марен, разворачиваясь и ступая в ночную тьму. — Мы не нашли козу, помнишь?       Конечно, он не помнил.

~

      Козу они так и не привели. Она убежала слишком далеко, и когда Реман и Марен почти поймали её, то едва не столкнулись со скинградским патрулём на дорогах. Коза, словно увидев в стражниках спасение, побежала к ним, оглушительно топая и блея во всё горло. Данмерка и имперец, хохоча и постоянно целуясь, вернулись в лагерь.       За время их отсутствия от более или менее спокойной обстановки не осталось и следа. Было поздно, не только в плане степени черноты на небе, но и в плане выпитого вина, в плане поглощённой еды и скумы. В плане всего.       Авреска лежала под берёзами, широко раздвинув ноги и энергично двигаясь навстречу языку каджита Яналира. Её стоны сливались со стонами обнажённого Дерека, чьё загорелое тело прижималось к золотистой коже Цирандура, который жадно целовал его в шею. Эдгар смачно шлёпал по бледной, как снег, коже северянки Бекки, оставляя красные следы от ладоней на ягодицах и боках. Сжимал её горло, тянул за волосы. Бекка стонала как грязная шлюха.       Огонь внутри Ремана загорелся снова. Он посмотрел на Марен — она часто дышала, её грудь высоко поднималась, а губы пересохли. Она наблюдала за Авреской.       Авреска выкрикнула — особенно громко, а потом разразилась проклятьями. На пару мгновений она стихла, оттолкнула ногой голову Яналира. Тот, облизываясь, облокотился спиной о ствол берёзы.       Авреска поднялась, абсолютно голая, и направилась к Марен и Реману, невозмутимо и решительно, словно она оторвалась от чтения газеты, а не от секса с каджитом.       Реман заметил, что её тело хоть и не такое молодое и прекрасное, как у Марен — хотя такого тела, как у Марен, не было ни у одной женщины в мире — но всё же красивое.       Авреска подошла, какое-то время смотрела в глаза Марен. Данмерка жадно оглядывала её тело.       — Реман, пора, — повелительно — и торжественно — объявила Авреска.       Реман кивнул и направился к посоху.       Когда он взялся за шершавую деревянную поверхность Розы Сангвина, то решился обернуться.       Марен нежно касалась языком губ имперки и проводила пальцами по её груди.       Реман отвернулся и крепко сжал Розу, едва чувствуя за пьяным туманом и возбуждением как шипы, покрывающие посох, впиваются в ладонь. Он закрыл глаза, заглушил все звуки. До него не доносились вскрики Бекки и умоляющие стоны Дерека, ничего больше не было, только тьма и пустота. Он начал читать заклинания, и в какой-то момент всё вновь стало очень ярко и живо. И он ощутил счастье.       Он всегда ощущал счастье, когда Авреска пользовалась этим посохом. Но то, что он испытал, когда сам использовал его, нельзя было описать. Колдовать Розой Сангвина было всё равно, что быть с Марен — только лучше в сто раз. А он не знал ничего лучше, чем быть с Марен.       Реман стоял, отдавая магию этому посоху, отдавая ему себя — действительно, он явно чего-то лишался — а тут же наполняя образовавшуюся пустоту Сангвином. Это правда был Сангвин. Реман ни за что не смог бы описать, что именно представлял собой Принц Наслаждения в ту минуту, но Реману никогда в жизни больше не было так хорошо. Он дрожал от восторга и возбуждения, дрожал, чувствуя, как скуума течёт в жилах вместе с кровью, он словно ослеп и оглох, и чувствовал только бесконечное наслаждение, словно Марен касалась одновременно всего его тела.       Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя. Он открыл глаза — и увидел их. Они всегда приходили на каждый их пир, только раньше их вызывала Авреска… а теперь это сделал он.        — Я горжусь тобой, Реман, — услышал он шёпот имперки, и неожиданно обнаружил, что она стоит совсем рядом, поглаживая его по плечу. — Я знала, что ты сможешь.       Реман не обращал на неё внимания. Он с восторгом глядел на появившихся из ниоткуда дремор — двоих мужчин и одну женщину, к которым уже тянулись руки остальных. Бекка, вся в красных отпечатках, обвила длинными бледными руками шею одного из них, провела пальцами по пепельно-красной коже.       Реман почувствовал прикосновение к своей ладони. Он поднял взгляд и увидел, что Марен тянет его за руку к призванным даэдра. Реман улыбнулся и позволил утянуть себя в эту пучину.       С Марен он был готов тонуть где угодно.

~

      Веселье длилось долго — но не вечно.       Смешно, но всё испортила коза.       Тот скинградский патруль всё же пришёл. Заподозрил неладное и пришёл.       Они даже не сразу их заметили, увлечённые вином, скуумой и оргиями. Не заметили небольшой отряд шагающих в доспехах и во всеоружии стражников, подумать только.       Но они никогда не волновались из-за таких мелочей как стража. Авреска умела с ними справляться.       Однако даже спустя десятки лет Реман не смог забыть их глаза. Особенно одного из них — самого молодого. В его взгляде были шок и ужас. Смертельный страх. А потом — через несколько минут — боль и ненависть, которые Реман пронёс в своих воспоминаниях сквозь года и через долгое время увидел снова.       Стражники осмотрелись. Увидели созданий из другого мира — и много крови. Кровь была от коз, но это не имело значения, потому что вся окровавленная поляна, наполненная обглоданными костями и пропахшая скуумой и вином, выглядела слишком зловеще. Слишком опасно.        — Богохульство! Даэдропоклонники! — вскричал один из стражников. — Вы! Немедленно отправляйтесь с нами в замок.       На какое-то время в роще повисла абсолютная тишина. И даже до того, как все без исключения сангвинопоклонники громко расхохотались, все стражники почувствовали себя до нелепого глупыми.        — Хорош ржать, — рявкнул другой стражник, пониже и более крепкий, и достал меч из ножен.       Реман не помнил, как всё случилось. Он даже не успел заметить, как Авреска схватила посох, как взмахнула руками. Он не слышал её криков. Просто в какой-то момент абсолютно голые дреморы бросились на этих закованных в латы солдат. Бросились на них, поднимая руки, читая заклинания и хохоча, и смех их походил на скрип ржавых сапог. Вслед за ними бросились остальные.       Они были пьяные. Они были пьяные дешёвым вином и скуумой. Особенно скуумой. А ещё находились под заклинаниями Аврески, усиливающими их силу и жажду крови. А ещё под дурманом. Несколькими минутами ранее они заживо ели коз, отрывая от блеющих животных куски мяса.       Они не боялись стражников.       Ни один солдат ещё не уходил от них живым.       Но не в этот раз.        — Довольно! — заорала Авреска.       Перед глазами у Ремана прояснилось. Он увидел трупы. Несколько мёртвых тел с помятыми или пробитыми доспехами, с оторванными конечностями, с окровавленными пятнами вместо глаз, с мечами, которые торчали у них изо рта и пригвождали к земле.        — Тащите его сюда, — сладко улыбнулась имперка, и Реман увидел, что один из них всё же выжил.       Тот самый. Наиболее молодой из них. Он дрожал и, казалось, ничего не мог видеть. Его действительно трясло от ужаса, когда двое дремор подхватили его и, протащив несколько метров, бросили перед ногами Аврески. Имперка накинула порванное ранее платье, плохо прикрывающее тело, и внимательно осмотрела солдата.       Он был уже без шлема. Молодой бретонец, низкий, крепкий, со светлыми глазами орехового цвета и бледной кожей. Он действительно был бледен, как смерть. Реману почему-то стало смешно.        — Как тебя зовут? — пропела Авреска, жестом приказывая дреморам поднять стражника. Те подхватили его подмышки и поставили на ноги.       Солдат молчал.        — Я не привыкла к тому, чтобы меня игнорировали, — Авреска поморщилась. — Отвечай.       Взгляд у солдата был пустой и убитый. Он покосился на мёртвые тела своих товарищей. Имперка закатила глаза.        — У меня очень хороший настрой на то, чтобы с тобой поиграть, маленький стражник, так что если ты мне не ответишь, я должна буду применить силу.       Он молчал. Авреска пожала плечами и вдруг резко сжала рукой ему между ног. Её ладонь чуть засветилась.       И тогда стражник заорал.       Он орал от силы пять секунд, а Реману показалось, что прошло пять часов.        — А-а-алекс-с-сандр…        — Так-то лучше, разве нет? — Авреска улыбнулась и ласково погладила то место, куда только что направляла заклинание. — Что бы мне с тобой сделать, маленький ты мой стражник? На самом деле, я уже знаю. Я очень давно хочу попробовать это.        — Н-не п-п-прикас-сайся к-ко мне, ведьм-ма! — дрожащим голосом воскликнул бретонец. Его зубы так стучали, что Реман едва понял, что он сказал.       Авреска откинула назад густые чёрные волосы и расхохоталась.        — Я и не думала, мой маленький стражник! О, нет! Совсем наоборот. Я сделаю так, что ты сам захочешь прикоснуться.       Солдат посмотрел на неё с великим ужасом. И с болью.        — Н-нет…        — Но ты ведь даже не знаешь, что я имею в виду, — дёрнула щекой Авреска. — Нет-нет-нет. Значит, вот как мы поступим. Ты вместе со своими приятелями решил, что прерывать мирный праздник других людей, которые никому не мешали — это хорошо. Вы сами помешали нам только потому, что нам весело, только потому, что, в отличие от вас, мы не стараемся заглушить свои чувства. Потому что мы делаем то, что нам нравится, то, что мы хотим. Потому что мы не осуждаем друг друга за то, что нам нравится. И вам, и другим это настолько мешает жить, что вы постоянно хотите прекратить это и испортить нам всё веселье. Ты даже представить не можешь, как я от такого устала.        — Ч-что т-ты хочешь сд-делать? — он по-прежнему трясся, как лист на ветру. Если бы его не удерживали сильные руки дремор, он бы, скорее всего, давно уже упал на рыхлую землю и зелёную траву.        — Я хочу, чтобы ты понял, насколько тяжело нам сдерживаться. Чтобы ты понял, насколько это в принципе неправильно — сдерживаться. Чтобы ты не мог сопротивляться, чтобы понял, насколько приятно не сопротивляться. Чтобы ты понял нас, мой дорогой стражник.       Авреска крепко сжала в руке Розу Сангвина. И резким движением ткнула деревянным бутоном стражнику в грудь.       Окончания лепестков прожигали дыру в доспехах, и вскоре дошли до кожи. Солдат заорал дурным голосом, заметался, пытаясь вырваться, но дреморы держали крепко. Реман подошёл поближе и увидел, что следы на коже стражника были еле видны — видимо, он испытывал не физическую боль.        — ПРЕКРАТИ ЭТО! — заорал солдат так, что Реману вновь показалось, что он оглох. Дерек, стоявший справа от него, захохотал. Сам Реман нервно улыбнулся и облизнул пересохшие губы.        — Так-то лучше, — кивнула самой себе Авреска и наклонилась над совсем обмякшим в руках дремор стражником. Порванное платье открывало грудь и плоский живот, чёрные густые волосы разметались по спине, а щёки налились румянцем, покусанные губы покраснели. Авреска сейчас выглядела прекрасной… и ужасной. — Теперь абсолютно любое твоё влечение будет сильнее, чем когда-либо было или могло быть в будущем. Ты не сможешь это контролировать и наконец-то будешь делать то, что тебе действительно захочется. И ты будешь получать удовольствие, я клянусь тебе, мой маленький Александр. Ты не раз поблагодаришь меня за мой подарок. — Авреска перестала улыбаться и взглянула на дремор. — Уведите это куда-нибудь. Выбросите рядом с городом. Если ему повезёт, его сожрут волки, и он не доживёт до рассвета.       Но он дожил.

~

       — Это было действительно весело, — засмеялся Дерек, держа за руку Ремана и Марен и утягивая их вглубь рощи. Марен тоже задорно улыбалась, и глаза её пьяно сверкали в свете огня. — Да здравствует магия Сангвина. Это настолько прекрасное проклятье, что, клянусь даэдра, я и сам бы от такого не отказался!        — А ты потише, — Марен игриво приложила палец к губам. — А то Авреска услышит…        — Будете? — негромко спросил Реман, поднимая с земли один из последних кувшинов с вином и протягивая им. В роще снова заиграла музыка.        — Спрашиваешь! — воскликнула Марен, выхватывая глиняную посуду и за раз выпивая треть кувшина.       Вино, которое они пили и над которым колдовала каждый раз Авреска, всегда действовало быстрее и сильнее любого другого.       Дерек тоже выпил.       Реман допил остатки. Вскоре странные чувства, вызванные проклятьем Аврески и убийством стражников, улеглись, а через пару мгновений после этого и вовсе забылись. Теперь вокруг ничего не было. Только улыбающееся, загорелое лицо Дерека и узкое, прекрасное — Марен, а ещё громкая весёлая музыка, под которую хотелось плясать.       И они заплясали.        — У тебя такие красивые глаза, Реман, — пьяно улыбаясь, сказала Марен. — Они такие… голубые, — она засмеялась, как девчонка, хотя, по сути, она и была сейчас маленькой, беззаботной девчонкой. — Всю жизнь бы смотрела.       Реман, и без того раскрасневшийся от вина и скуумы, покраснел ещё сильнее. И внезапно почувствовал себя так, словно держал в руках Розу Сангвина.        — Марен… — протянул он.       Она засмеялась и, схватив его и Дерека за руки, закружила в танце. Они плясали и смеялись. А потом ещё выпили. А потом ещё плясали, прыгали, перескакивая через булыжники. Сбросили обувь, танцуя босыми ногами по мокрой и красной от вина траве, наступая на осколки стекла и не чувствуя их. Они держали друг друга за руки и танцевали по кругу, до умопомрачения, до головокружения, пока всё не потемнело в глазах.       Реман не знал, кто из них первым выпустил руку Марен. Возможно, это был он, а следом Дерек — или наоборот. Спустя годы это не имело значения. Но в какой-то момент ему стало легко, и он не сразу понял, что больше никто не держит его за руки. Всё ещё смеясь, он потряс головой, заставляя глаза видеть. И увидел. Но не сразу.       Увидел Марен, лежавшую на земле. Порванное платье, открывающее пепельную кожу груди и худого живота. Её огненно-рыжие волосы, разметавшиеся по камню.       Улыбка медленно сползла с его лица. Он повернулся посмотреть на Дерека. Тот глядел на неподвижно лежащую Марен — и смеялся.       Реман снова потряс головой, быстро приблизился к данмерке, сел рядом, приподнял её голову — и почувствовал на пальцах что-то мокрое. В тот момент в его голове мелькнуло только одно слово.       Нет.       Потом ещё одно.       Пожалуйста.       Пожалуйста, нет.        — Марен? — спросил он тихо, сам себя не услышав. Он закашлялся и крикнул: — Марен!       Дерек за его спиной дико смеялся.       Реман опустил её голову обратно на камень и медленно встал. Посмотрел на свои пальцы.       Нет.       Они были красные и липкие.       Пожалуйста, нет.       Дерек громко смеялся.       Реман обернулся.       Дерек согнулся пополам и не прекращал хохотать. Он хохотал и хохотал, а когда все начали оборачиваться и смотреть на них, продолжил ржать ещё громче и заливистее, чем раньше. Этот смех подхватили остальные, и вскоре Реман неверяще оглядывал хохочущую толпу незнакомых ему пьяных безумцев.        — Она мертва, — он снова сказал это так тихо, что даже сам себя не услышал.       Но его услышала Авреска. Она широко улыбалась.        — Она мертва! — Реман хотел крикнуть, но издал только хрип.        — Я знаю, — ответила улыбающаяся Авреска, приблизившись и окинув равнодушным взглядом бездыханное тело рыжеволосой данмерки. — И что?       Реману показалось, что его ударили по затылку чем-то тяжёлым. Ему стало очень холодно — и очень жарко.       И захотелось стереть улыбки с их лиц.        — Прекрати! — рявкнул он и бросился на Дерека, который всё ещё ржал громче остальных, громче, чем когда-либо в своей жизни.       Реман налетел на него и начал слепо бить.       А Дерек не сопротивлялся.       Удар. Он заехал по скуле. Удар. Попал по плечу. Удар. Пнул в живот. Надавил коленом. Удар. Разбил губу. Удар. Выбил зубы. Удар, удар, удар! Удар! Ещё удар! И вскоре лицо Дерека представляло собой сплошное кровавое месиво, а он всё так же продолжал смеяться, хотя, казалось, даже физически уже не мог это делать. Но он хохотал и хохотал без умолку, и Реман готов был поклясться, что это был самый ужасный звук, который он слышал.        — Заткнись! — проревел он, продолжая колотить, теперь уже действительно не видя и даже не чувствуя. Он бил, бил и бил, а все вокруг только смеялись.       Он бил, пока не прекратил слышать смех.       Тогда он остановился. Он всё ещё ничего не видел перед собой кроме полной темноты, так что ему пришлось подождать, пока к нему вернётся зрение — но первым вернулось обоняние. Он почувствовал вдруг так ясно, впервые за всю ночь — или за всю жизнь? — запах вина с примесью скуумы, запах жареного мяса, пряностей, запах яблок, персиков и груш. И острый, металлический запах крови. Он проникал в нос и в рот — и он заполнил собой всё.       Потом вернулся слух, и он услышал негромкие вздохи и тихие постанывания, и понял, что они всё ещё трахались. Он осознал, что эти больные ублюдки трахались, пока он избивал Дерека, они трахали друг друга, пока в метре от них лежала мёртвая Марен с растекающейся по камню из-под головы лужей крови. Они просто продолжали свою грёбаную оргию, пока рядом валялось два трупа людей, с которыми они провели много месяцев!       И тогда вернулись гнев и страх, а потом — чувства. Он почувствовал острую боль в руках, взглянул на кулаки, совершенно разбитые, окровавленные, с содранной кожей. И тогда понял, что вернулось и зрение.       Он посмотрел на то место, где должно было быть лицо Дерека — и увидел кровавую яму из ошмётков кожи, мяса и зубов, розовых от крови. Реман отшатнулся было, попытался встать или хотя бы отползти. И почувствовал то, что заставило его пытаться сильнее, но у него не получилось. И через несколько секунд его стошнило прямо в это кровавое месиво. В кровавой яме вместе с мясом, кожей и зубами теперь лежали кусочки фруктов и мяса в обрамлении из его блевотины. Когда Реман увидел это, его стошнило ещё раз. Он заставил себя ползти назад. Он полз, пока не оказался в темноте, за пределами света разведённого большого костра.       Тогда он на какой-то момент остановился. Во рту было так отвратно, точно туда нагадили гоблины, а внутри, в душе, было ещё отвратнее. Реман начал бездумно и яростно рвать траву и вытирать рот, стараясь заглушить вкус блевотины и крови, но не выходило. Он в бессилии упал на землю, коснулся лбом холодной почвы и лежал так какое-то время, пока до него вновь не стали доноситься громкие стоны, крики и шлепки. Тогда он почувствовал, что его сейчас либо стошнит ещё раз, либо он вернётся туда и убьёт каждого из них. И почему-то в тот момент Реман не мог понять, что из этого хуже.       Он заставил себя встать. Он дико шатался, но смог встать. Развернуться. И уйти, ни разу не оглянувшись…

~

      …для того, чтобы однажды вернуться.       Дейдре чуть дрожала. Ночи были холодными несмотря на лето, а она долго сидела без движения. Брата Мартина тоже трясло, но она не знала, только ли от холода? Вряд ли. Дейдре сомневалась в этом.       Она охренеть как сомневалась.       Зато была уверена, что он рассказал не всё. А только самую, самую малую часть. Она бы никогда не попросила его рассказать всё, больше того — она сама не хотела слышать всё.       Руки Мартина были очень холодные, и он правда дрожал.        — Мартин, — она обратилась к нему как к знакомому или даже другу, а не как к заказчику. — Мартин, пойдём в Кватч. Мы и так слишком задержались, понимаешь?        — По темноте добираться небезопасно, — он стучал зубами, как когда-то стучал ими на том же самом месте несчастный стражник. — Я знаю пару заклинаний, и у меня есть один свиток… Дай мне минуту.       «Да хоть десять», — подумала Дейдре, испытывая огромное облегчение, когда он поднялся и отошёл от неё. Она определённо должна была немного отдохнуть от его присутствия.       И определённо она больше не хотела никогда слышать какие-либо истории от этого священника.