"Пингвиньи" будни

Ковальски курит неторопливо. Не сказать, что удовольствие здесь в самом вдыхании терпкого дыма, скорее, в осознании своей власти над процессом — его качеством и продолжительностью. Это тебе не те две-три судорожные затяжки в отсутствие командира, а потом — шаманские скачки с блокнотом перед вытяжкой. Нет, вот от такого курения впору испытать хотя бы удовлетворение. Марлин не курит, но и не возражает. В её доме двадцать четыре на семь всё так, как того хочет хозяйка, и только раз она позволяет чужаку нарушить уютный установленный порядок. Если нарушается что-то одно, то почему бы не пустить к чертям всё остальное? Хоть на один вечер вырваться из зубодробительного самочинного порядка. Марлин лежит, расслабленно раскинув руки. Каштановые волосы рассыпаны по нежно-жёлтому покрывалу, а сухие губы приоткрыты. В такие моменты женщина особо пленительна в естественном своём очаровании: немного взъерошена, но глаза под чуть опущенными веками полны хмельного блеска восторга, а разгорячённое тело сладковато тлеет негой. Но Ковальски этого не замечает, а сама Марлин и не желает выставлять напоказ. Это не тот случай, когда она потянется ещё слабыми руками к чужим плечам и увлечёт обратно на кровать, и не тот случай, когда она прижмётся к его боку мягким молодым телом, а он наклонит голову, чтобы ощутить под щекой пушистую макушку. С самого начала всё происходящее окутывает какая-то парадоксальность: фальшь и предельная честность в одно и то же время. Будет неприличным и неуместным враньём сказать, что им не стыдно потом смотреть друг на друга. Но почему-то это происходит снова и снова. Это был дождливый штормовой вечер, в который Ковальски решительно не хотел никого видеть, и Шкипер, словно прочитав его мысли, воплотил желание в жизнь, пару часов назад отбыв с оставшейся командой на бейсбольный матч. Правда при этом из какой-то детской, мелочной вредности он сменил код охранной сигнализации. Для Ковальски не было секретом, где их искать, и что-то ему ненавязчиво подсказывало, что и Шкиперу было прекрасно известно, куда отправился сегодня его первый лейтенант, так и не вернувшийся к оговорённому времени. Это был вечер, в который Ковальски решительно не желал никого видеть, он был полон мыслей о собственном ничтожестве и бездарно прозябаемой жизни, но бесславно погибнуть под сваленным деревом ему бы не позволило самолюбие. Это был вечер, в который Марлин уже не желала кого-либо видеть, и теперь, пролив вино на дорогое красивое платье, она горько смеялась над своей недавней решимостью, над своей шальной уверенностью, над дурацкими девчачьими фантазиями. Марлин давно ждала и наконец решила, что пора бы расставить все точки над «i». Но час и пару-тройку — кто уже считает? — бокалов вина назад она внезапно и кристально чисто осознала, что это самое «i» на протяжении всего времени существовало только в её голове. И уж от кого она не ждала понимания в этом вопросе, так это от Ковальски. А Ковальски, в свою очередь, не ожидал через пару-тройку бокалов обнаружить в обычно ветреной и смешливой соседке понимающего слушателя. Это был тот вечер, когда назло всему бесчувственному и надменному миру хотелось натворить каких-то несусветных глупостей в надежде быть услышанным. Глупостей, о которых наутро и на трезвую голову, будешь страшно сожалеть, точно они одним взмахом разрушили последнюю спасительную нить к тому, что было сутью и мерой вещей. Но потом, осознав, что хляби небесные не разверзлись, вода не поглотила сушу и во взглядах окружающих так и не проскользнуло чего-то особенного, они оба ощутили странное разочарование, хоть ни за что не признались бы в этом ни друг другу, ни кому-либо ещё. И это повторяется. Из желания удостовериться в чём-то, ещё раз испытать мир или всё из той же вредности. А потом снова и снова. Только у Марлин появляется блондинистый парик. А у Ковальски — одеколон командующего офицера.