"Пингвиньи" будни

Ганс недолюбливал женщин, а уж умных женщин – тем более. Они вовсю пользуются в своих интересах гендерными стереотипами, против которых их недалёкие товарки по Х-хромосоме так яро борются. Они не обременяют себя понятиями чести, ведь всегда будет думающий членом идиот, который скажет: «Ну это же баба, чего с неё взять!» Если перейти дорогу такой, она не накинется на тебя с кулаками, а будет наблюдать поодаль, не подавая виду, и выжидать подходящий момент для своей мести. Их не осудят за психологизм, это их неотъемлемая черта – чутко читать окружающих и подмечать комплексы, слабости, – это даёт им карт-бланш на непревзойдённые в своём изяществе манипуляторные игры. Все эти черты и скидка, которую по умолчанию даёт им патриархальное общество, делает из них страшнейших врагов. И не нужно быть семи пядей во лбу психологом, чтобы понять, что эта – одна из них. Ганс не любил женщин, а особенно умных. Что ж, справедливости ради стоит сказать, что Римма Блюхен не любила мужчин. Любых. – Чёрта с два я с ней буду работать! – воскликнул датчанин, скрестив на груди руки. У Риммы дёрнулся уголок губы. – Не вопи, – произнесла она медленно, словно пересиливая брезгливость, – чем раньше начнём, тем раньше закончим. Не думай, что я писаюсь от восторга при виде тебя, но наше мнение здесь никого не волнует. – Я не собираюсь делать всю тяжёлую работу, только потому что ты женщина. – Я не собираюсь доверять твоему чувству вкуса, только потому что ты педик. Ганс захлебнулся возмущением. – Эй, вы двое! А ну-ка цыц! Мне не важно, как вы это сделаете, но к приезду ревизора МакСлейда вы должны превратить эти уродливые кусты образцовые топиари! Иначе… – Да, мадам Альберта! – вытянувшись по струнке, хором отозвались заключённые тюрьмы Хобокена.