Second Time Around

      Эмма снова просыпается в своей детской тюрьме из подушек. И на этот раз она решает не впадать в истерику, она не будет плакать, ведь она не ребёнок. Ну, то есть ребёнок, но не ребёнок. Она вытаскивает соску изо рта, предусмотрительно кладёт её рядом с собой, а не выкидывает, как в прошлый раз, — на всякий случай — и садится.       Подушки окружают её лишь с двух сторон, но возле ног ничего нет, следовательно, она сможет беспрепятственно вылезти, когда придёт время. А пока ей нужно кое-что сделать — попрактиковаться в речи.       Она уже сумела сказать «Реджина» и «голодная»… Ну, что-то вроде того. И «мама». «Мама» не так уж далеко от Эммы. Интересно, может ли она произнести своё имя. Если может, то, возможно, у неё получится сказать Реджине, кто она и вернуться с её помощью в нормальное состояние.       Она сосредоточила все свои усилия на том, чтобы её рот издал нужные звуки.       — Умма…       Тьфу ты. Нет, надо ещё раз.       — У… У… Умма.       Серьёзно? Да имени легче просто быть не может, а я и это не могу сказать. Я худший ребенок из всех.       Эмма ловит себя на том, что уже надувает губки, но тут же одёргивает себя. Может, она способна сказать ещё что-то? Как насчёт «магия»?       — Агья…       Да уж, Реджина точно поймёт меня.       — Агги… Агья… Дерьмо.       О, прекрасно, по крайней мере я могу ругаться.       Её запас терпения оказался довольно скромным, потому ей быстро это наскучило, и она решила, что пришло время выбираться из подушечных баррикад.       Она энергично перемещается вперед, подползая к краю кровати на своей пятой точке, и смотрит вниз. Кажется, не так уж высоко. И у нее есть памперс. Если ей удастся соскользнуть и приземлиться на зад, с ней всё будет в полном порядке. Дверь открыта, а значит, ей лишь остаётся спуститься вниз по лестнице и найти Реджину. Тогда, возможно, Миллс поймёт, что она не настоящий ребенок, и выяснит, что происходит.       Да, это хороший план, она уверена.       Какое-то время она раскачивается для получения импульса, и, когда её пятая точка наконец отрывается от кровати, она понимает, что траектория далека от желаемой. Вместо предполагаемого приземления на мягкое место она падает головой вниз, мимоходом ударяясь лбом.       И кричит.       — Ох, — восклицает Реджина, вбегая в комнату, и тут же поднимает Эмму на руки, прижимая к себе и баюкая в попытке успокоить её.       — О, солнышко, всё нормально, — говорит она, покачивая Эмму, но девочку не успокаивают даже прикосновения и голос Реджины.       Она рыдает ещё громче.       На ней нет ни царапинки, но сама ситуация её чертовски напугала.       Несмотря на вопли, Реджина садится на диван, усаживая Эмму себе на колени, и осматривает голову и тело на наличие каких-либо травм. Она ничего не обнаруживает и притягивает малышку к себе, держа её головку возле своего плеча. — Всё хорошо, детка, всё хорошо, — она повторяет это снова и снова, и Эмма наконец успокаивается. Её крики уступают место хныканью и редким всхлипываниям до тех пор, пока она окончательно не приходит в себя.       — Думаю, я должна сделать для тебя более безопасную кроватку, не так ли? — спрашивает Реджина. Эмма не хочет, чтобы она винила себя в этом, — она ведь сама захотела слезть с кровати — поэтому утыкается носиком в шею Реджины, чтобы та приняла этот жест как знак того, что Эмма не осуждает её.       — А теперь, как насчёт ужина? — она улыбается.       О, чёрт возьми, да!       Эмма усмехается, кивая головой, и Реджина несёт её вниз, сажая на тот самый высокий стульчик. Она кладёт на поднос несколько машинок, чтобы занять чем-то Эмму, пока сама будет готовить обед.       — В них когда-то играл мой сын, — улыбается она и поворачивается, чтобы уйти из комнаты. Эмма какое-то время молча смотрит на игрушечные машинки, хлопая глазами, и чётко решает для себя, что не будет играть с ними. Однако спустя пару минут она понимает, что ей безумно скучно, и перспектива поиграть в машинки уже не выглядит такой ужасной, поэтому она хватает две машинки и тут же начинает сталкивать их друг о друга.       Даа. А это забавнее, чем я думала.       Она продолжает «разбивать» машинки, сталкивая их разными частями, и парочка из них с грохотом падает вниз, прямиком к своей смерти, но Эмму это не волнует. Она хихикает и поднимает новую машинку для расправы.       Когда Миллс возвращается, она забирает машинки и ставит на поднос пластиковую тарелку, на которой лежат жареный сэндвич с сыром, без корочки и разделённый на несколько квадратных частей, ломтики яблока, нарезанная клубника, а рядом с тарелкой оставляет пластмассовую кружечку с носиком, наполненную соком.       — Не знаю, из какой чашки ты привыкла пить, но попробуем эту, ладно? — говорит она, садясь на свой стул. У неё самой на тарелке лежит немного курицы и овощной салат. Эмма, кажется, заинтересована в её еде больше, чем в своей, но всё-таки сосредотачивается на сэндвиче и фруктах.       Она быстро расправляется с жареным сыром и клубникой, однако к яблоку не притрагивается. Она бы предпочла картофель фри. Эмма берёт один ломтик яблока и бросает его на пол, тут же обращая свой взгляд на Реджину в ожидании её реакции.       — Милая, мы не бросаем еду на пол, — женщина наклоняется, чтобы поднять кусочек яблока и положить его на стол.       Эмма берёт еще один ломтик и протягивает его Реджине. — Укки.       — Тебе не нравятся яблоки? — уточняет Реджина.       Я НЕ ХОЧУ яблоки.       На этот раз она бросает кусок яблока на стол.       — Ладно, — Миллс вздыхает, — пожалуйста, перестань швыряться едой. Что ты хочешь вместо яблока?       Фри. НЕТ! Луковые кольца. Впрочем, Реджина вряд ли даст мне такое, даже если бы я смогла это произнести.       Эмма не знает, что делать, но она по-прежнему голодна, и тут её взгляд задерживается на тарелке Реджины. Это мясо выглядит очень даже аппетитно.       Реджина замечает это и смеётся. Она отрезает маленький кусочек и подносит вилку ко рту Эммы. — Хочешь попробовать, а?       Эмма кивает головой, открывая рот, и женщина кладёт туда кусочек курицы.       О Боже, она меня кормит.       Эмма смеётся, и она даже не знает, смеётся ли это в ней ребёнок, который получил желаемое, или это взрослый человек, смеющийся над нелепостью настоящей ситуации. Она думает, это одновременно и то, и другое.       В любом случае Реджина улыбается, продолжая кормить её курицей, и сама иногда откусывает немного. И Эмма спрашивает себя, что будет, когда Реджина узнает, что всё это время с ней был не совсем ребёнок.       Возможно, у неё получится убедить Реджину снова покормить её. Только на этот раз клубникой и взбитыми сливками. Будучи обнажённой. В ванной.       О Боже, о чём я думаю?       Не то чтобы подобные мысли пришли ей в голову впервые.       Эмма решает, что ей стоит отвлечься, потому берёт свою кружку и осматривает её со всех сторон. Она не уверена в механизме питья, но всё же помещает маленький носик крышки в рот, принимаясь пить. Мучительно медленно, и ей не нравится это.       Она ставит чашку и пытается сорвать с неё крышку, Реджина протягивает руки, чтобы остановить её, но слишком поздно — крышка отлетает, и сок с плеском разливается.       Дерьмо.       — Дерьмо!       Вот дерьмо, я сказала это вслух! Проклятая буква «р»!       Эмма смотрит на Реджину, которая на мгновение застыла в шоке, но спустя пару секунд разражается заливистым смехом. Эмма тоже смеётся, гадая, что сейчас творится в голове у Реджины, когда она смотрит на ругающегося ребёнка, полностью облитого яблочным соком.       — С тобой никогда не бывает скучно, да? Я и забыла, каково это — иметь малыша, — комментирует Реджина, пока вытирает её лицо салфеткой, — правда, мой сын никогда не ругался, — это звучит слегка укоризненно, но её голос по-прежнему мягкий и она улыбается, поэтому Эмма не беспокоится о последствиях. В конце концов, её уже стошнило на Реджину и она описалась на пол её спальни. Что такое в сравнении с этим немного ругани и пролитый сок?       Реджина вытаскивает её из стульчика и снимает с неё мокрую пижаму. Она выглядит задумчивой. — Два наряда за один день. Думаю, до сна ты побудешь в одном памперсе.       Она несёт Эмму в спальню, прижимая малышку к себе. Реджина в блузке без рукавов, и Эмме нравится касаться бархатной кожи Реджины. Она усаживает её на диван и собирается отойти, но Эмма начинает паниковать.       — Нина! Нина!       — Детка, я никуда не ухожу, я просто собираюсь включить мультики.       Нет, не время для мультиков!       — Нина!       Реджина вздыхает и садится рядом, проводя рукой по светлым локонам девочки. — Я тут, не плачь.       — Нина… — произносит Эмма, а затем указывает на себя, — Умма.       Тьфу ты. Опять «Умма».       — Нет, милая, Руби ещё не нашла твою маму, — говорит Реджина, всё ещё поглаживая её волосы. Похоже, «Умма» больше похоже на «маму», нежели на «Эмму», учитывая, что об Эмме Реджина вообще не думает.       Но она так просто не сдастся.       Она снова указывает на себя. — Ашш… Мм… Меня.       О! «Меня»! Плюс одно слово в копилку.       — Меня… ашш… Умма.       — Хотела бы я понять тебя, малышка, — Реджина качает головой.       Эмма сползает на диван, вздыхая.       — Но мы найдём твою маму как можно скорее, не переживай.       Это совсем не то, что беспокоит Эмму. Она уже чувствует, как слёзы застилают глаза, но она не собирается позволить им пролиться. Вместо этого она подползает к Реджине и укладывает голову ей на грудь. Так-то лучше.       — Ты довольно общительная маленькая девочка, — замечает Миллс, поглаживая Эмму по спине. Эмма не может не упиваться этим, настолько хорошо она себя чувствует. — Мой сын не был таким в этом возрасте. Он был крайне независимым! Да и сейчас. И я всегда задавалась вопросом, будет ли с девочкой по-другому. Не пойми меня неправильно, я люблю своего сына больше всего на свете, но… Мне всегда было интересно, каково это — иметь дочь.       Голос Реджины полон задумчивости и тоски. Эмма не может не отметить, что женщина только что пыталась разобраться в своих чувствах перед девочкой, думая, что та будет её осуждать. Вероятно, она сама себя осуждает. В конце концов, никто так не критикует Реджину, как её собственные сомнения.       — Генри всегда хотел брата или сестру, но… не думаю, что я была достаточно хорошей матерью для него. Как много ещё детей я должна обречь на подобное, чтобы измениться самой?       Что? Реджина, ты отличная мать!       Эмме хочется плакать, но на этот раз не за себя — за Реджину. Она понятия не имела, как неуверенно чувствовала себя Реджина в их взаимоотношениях с Генри. В каком-то смысле Эмме даже стыдно за то, что Реджина так откровенничает с ней, не зная, с кем на самом деле говорит, но в то же время она благодарна. Реджина всегда столь замкнута, и, возможно, теперь, зная всё недосказанное, она попробует сблизиться с женщиной в будущем.       — Думаю, у его второй матери ещё есть шанс, — вздыхает Реджина, — ещё одна вещь, которую она может ему дать, а я — нет.       Реджина, ты дала ему всё. Всё.       — Но что толку беспокоиться об этом, правда? — спрашивает Реджина, меняя свой тон на более лёгкий. — Сейчас мой сын счастлив, и это главное, а я всецело твоя, малышка.       Эмма улыбается.       Ей нравится внимание Реджины. Может, у неё получится сохранить его, после того как всё закончится.       Может она немного помечтать, не так ли?