Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

К тому времени, как заканчивается шторм, Сильверу кажется, будто за это время он успел прожить девять жизней; он чувствует себя опустошенным и неспособным говорить, будто измученное животное. В какой-то момент в ночной темноте дождь слабеет насколько, что онемевшая кожа перестает его чувствовать, и он проваливается в сон. День четвертый Голод и неспокойная ночь выматывают всех, но сегодня у них появляется новый повод для оптимизма: рачки. Разгул стихии, подобный прошедшему шторму, нарушает покой всех земных тварей; здесь он взбаламутил донный осадок и запечатал норки, где обычно прятались мелкие ракообразные. Люди решают разделиться на группы по четыре-пять человек, чтобы осмотреть оставшиеся от прилива лужи в надежде собрать достаточно для приличной трапезы. Вся одежда, которая была на них надета, промокла насквозь. Под жаркими лучами солнца вода начинает испаряться, и духота становится нестерпимой. Один за другим они сбрасывают всё, кроме исподнего, а некоторые избавляются и от него. Лагерь становится похож на двор загруженной работой прачки. Сильвер раздевается до пояса, но остается в штанах, чтобы не выставлять напоказ ногу. Билли — скромник, каких редко встретишь на пиратских кораблях, — тоже не спешит обнажаться, только снимает рубаху и наматывает ее на голову, чтобы не напекло солнцем, потому что Билли — образец благоразумия. Сильвер провел детство в приюте, потом оказался среди пиратов, где скромность не в почете, и видел достаточно плоти, чтобы, как ему порой кажется, и вовсе перестать ее замечать. Обнаженные плечи, мускулистый торс, выступающие косточки на бедрах — почему, собственно, это должно привлекать больше внимания, чем другие факты повседневной жизни. — Тебе не нравится, как Билли распределяет людей? — раздается сбоку голос Флинта. Сильвер понимает, что уж слишком засмотрелся. «Наверное, на меня начали действовать голод и жара», — думает он. А вслух говорит: — Нет, все в порядке. Просто мечтаю о хорошем улове. Когда Сильвер проснулся, Флинта в лагере не было: он будто сквозь землю провалился, что непросто на таком маленьком острове. Но когда Сильвер начал уже задаваться вопросом, куда запропастился капитан, тот вернулся с известием, что на берегу есть чем поживиться. Сильвер смотрит на него и не может не отметить, что Флинт, как и прочие, поддался жаре. Оказывается, у него есть веснушки. Они плотно рассыпаны сзади на шее и по плечам, но редеют по мере того, как спускаются вниз по спине и груди. На талии кожа бледная, поясница выглядит до странности уязвимой в палящих лучах солнца. К своему ужасу, Сильвер внезапно слышит собственный голос, спрашивающий без всякого повода: — А ты никогда не думал о Билли? Я имею в виду… — тут он осекается, нехарактерным для себя образом растеряв слова. Какие, собственно, выражения подойдут, чтобы спросить капитана, не испытывает ли тот плотского влечения к своему подначальному? Но именно об этом он только что и спросил. — Никогда, — отвечает Флинт, сразу поняв, о чем речь. — Что, правда? Значит ли это, что Томас Гамильтон был исключением, или… — Сильвер замолкает снова, немедленно осознав, что пренебрегает не только хорошим тоном, но и оказанным доверием. Он и сам не понимает, почему вдруг потерял чувство меры и болтает, что приходит в голову, вопреки разуму и учтивости. Но когда он отваживается взглянуть на Флинта, то видит, что того, кажется, не оскорбило упоминание о Томасе. Вместо этого он задумчиво глядит на Билли и его великолепную спину, постепенно исчезающую за склоном вместе с остальными. — Не стану отрицать, у Билли есть… достоинства, — говорит Флинт, и если бы Сильвер знал его чуть похуже, он бы решил, будто Флинт смущен. — Но, помимо очевидной двусмысленности положения, отсутствия интереса с его стороны вполне достаточно, чтобы навсегда поставить в этом точку. Ты ведь не мог не заметить, что он за человек, — за все это время? В тоне Флинта слышится какой-то подтекст, но сейчас Сильвер не в состоянии разобрать, какой именно. — Я заметил, — тянет он, потому что непоколебимое целомудрие Билли является в равной степени предметом удивления и насмешек по всему Нассау. — Разумеется, заметил. Но разве это мешает восхищаться со стороны? Флинт сдержанно пожимает плечами. — Быть может, дело в моей службе во флоте. Или в лондонской жизни. Но я никогда не смотрю ни на кого в этом смысле, если уверен, что мне не ответят тем же. — Он глядит на Сильвера так пристально, что тот непременно испытал бы неловкость, если бы взгляд Флинта не оставался таким же твердым и спокойным, как всегда. — Я никогда не мог бы… заинтересоваться Билли, потому что знаю, что этот интерес никогда не стал бы взаимным. Сильвер не знает, что на это ответить, — и тем более не знает, зачем завел этот разговор; через некоторое время Флинт отходит прочь, чтобы присоединиться к рыбакам. * * * Нога болит так сильно, что Сильвер на время сдается и остается в лагере, где пользуется уединением, чтобы наконец, впервые за последние несколько дней, отстегнуть деревяшку. Кожа набухла от влаги и слезает лохмотьями, потертости красные и болезненные. Сильвер перестает сдерживаться и несколько секунд просто хватает ртом воздух от боли. Дыхание звучит громко и отчаянно в небольшой ложбине, где они устроили лагерь, и он рад, что рядом нет никого, кто бы его услышал. Когда боль немного стихает и становится переносимой, он обнаруживает, что ему совершенно нечего делать, кроме как погрузиться в размышления. В обычных условиях его бы это не смутило. Но здесь ему не к чему обратиться мыслями, кроме предметов, которых он предпочел бы не касаться. Быть может, эта неизбежная необходимость иметь дело с тем, о чем пытался не думать, и делает пребывание на необитаемом острове таким мучительным. Например, сейчас. Он сидит в лагере, изнывая от скуки и медленно поджариваясь под ползущим по небу солнцем, — и при этом не может перестать вспоминать вчерашний день и те перемены, которые он принес. Сильверу кажется, будто он перешел какую-то черту. Разговор с Флинтом — и то, как обрушившийся дождь будто отгородил их от всего остального мира… Он всегда обращал на Флинта больше внимания, чем на кого-либо еще. Это он готов признать. Когда-то он, вероятно, объяснил бы это инстинктом самосохранения: потенциальной добыче положено бдительно следить за каждым движением хищника. Но с тех пор прошло уже много времени, теперь всё иначе. И он все равно не может отвлечься мыслями от капитана — от его присутствия, его действий, его настроения. Островок, на котором они оказались, мал, но уж во всяком случае больше «Моржа». Почему же ему кажется, будто Флинт всегда рядом, всегда в поле его зрения? Почему мысли все время возвращаются к нему, будто он — некая точка отсчета? На этом богом забытом острове Сильверу нечем заняться, кроме как думать, но направление, которое принимают мысли, беспокоит его едва ли не более, чем вполне реальная угроза жизни. * * * Команда возвращается после полудня, добыв столько рачков, что их хватит на целое пиршество, и к тому же — благодаря инженерным талантам мистера Де Грута — с тремя небольшими рыбинами. Сильвер использует все свое влияние, чтобы убедить матросов не запивать долгожданный ужин ромом. Нужно, чтобы паек пошел им впрок, максимально подкрепил их силы, а алкоголь, хоть веселит на время, этому не способствует. К счастью, предвкушения еды на сей раз достаточно, чтобы подбодрить даже самых недовольных. Они сооружают из щепок что-то вроде жаровни и к закату успевают хоть немного наполнить пустые желудки. Уильямса по-прежнему нет.