Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

День четырнадцатый — Прости, ты хочешь быть — кем? — переспрашивает Сильвер, стараясь не показать, как оторопел от услышанного. — Фермером, — отвечает Флинт и задумчиво склоняет голову набок. — Выращивать тыквы с бобами для себя и немного сахарного тростника на продажу. Завести коз, и кур, и, может, парочку поросят. — Парочку поросят, — повторяет Сильвер. Они сидят на берегу в облюбованном им месте, он сам — на камне, Флинт — на песке у его ног, потому что только что закончил обмывать ему культю. Они заговорили было о том, что мечтают сделать, когда выберутся с острова, но разговор свернул на жизнь в Нассау после того, как будут выбиты англичане. И тут Флинт сделал свое признание. Радужные картинки сельского будущего в его изложении выглядят весьма подробными и продуманными. Вот этого, думает Сильвер, команда точно не должна услышать никогда, иначе бунта не избежать. Фермер, разрази его гром. — Но почему? — спрашивает он. — Я хочу сказать — неужели такой человек, как ты, сможет сменить опасную, но захватывающую жизнь на будничную рутину и не пожалеть об этом? — Будет спокойно, — отвечает Флинт, и по голосу слышно, что такая перспектива его более чем устраивает. — У меня будут книги. И не придется никого убивать — разве что курицу или поросенка иногда. Сильвер рассматривает его с удивлением. — Ты уже рассказывал мне свою историю, но я по-прежнему не могу понять, как ты вообще стал пиратом. Улыбка Флинта слегка тускнеет; впрочем, месяц назад Сильвер ожидал бы худшей реакции. — Мной двигали злость и ром. Но привыкнуть было непросто. — Он смотрит на Сильвера из-под светлых ресниц. — А ты? Почему ты решил помочь мне тогда — ведь шансы добыть золото были не так велики? И я наверняка казался тебе чем-то вроде тирана. Сильвер не может удержаться от смеха: — Чем-то вроде. Он не очень любит вспоминать то время: память — это лабиринт сомнений и сожалений, которые в конечном счете упираются в мысль, что, поступи он в какой-то момент иначе, у него до сих пор было бы две ноги. Но сейчас он сосредотачивается на воспоминаниях о Флинте — как воспринимал его тогда. — Я действительно видел, как ты делаешь — разное. В том числе ужасные вещи. Но… — он замолкает, стараясь подобрать слова. — У тебя была цель. Я понял это, едва увидев тебя впервые, — я никогда не встречал человека, который так упорно шел бы к своей цели. — Он смотрит вниз, на Флинта, слегка улыбаясь. — Конечно, в тот момент я считал, что эта цель — золото «Урки». Я не знал, что доверяю свою судьбу безнадежному идеалисту. Флинт с усмешкой качает головой: — Идеалистом был Томас. Я всегда был скорее… романтиком. — Он добавляет совсем тихо: — Миранда говорила это еще тогда, в Лондоне. Однажды я разгневал лорда Гамильтона, и она сказала, что никогда в жизни не видела таких отчаянных романтиков, как я. Сильвер обдумывает услышанное; ему больше не смешно. Он пытается представить себе человека, ради которого можно поссориться с лордом или начать войну с империей, и не может себе его вообразить. Занятый своими мыслями, он пропускает мимо ушей следующую реплику Флинта и встряхивает головой: — Что? — Я сказал: не считаешь ли ты глупостью, что поверил в меня? — Я никогда не считаю то, что делаю, глупостью. В ответ Флинт хищно усмехается и поднимается с земли. Сильвер не шевелится, ожидая, когда он приблизится. Флинт придвигается, оказываясь у него между колен, так непринужденно, будто делал это уже сотню раз. Он проводит руками вверх по бедрам Сильвера, сжимая их ладонями, когда не может сдержать легкой дрожи. — А это? — спрашивает Флинт, оказываясь от него в нескольких дюймах. На губах ощущается его теплое дыхание. — Это ты тоже не считаешь глупостью? Это наверняка можно назвать по-разному, если бы Сильвер об этом задумался — но задумываться он в обозримом будущем не собирается. «Глупость», однако, явно не то слово. Как может быть глупостью то, без чего нельзя обойтись? Не прошло и суток, а он уже не может представить себе, как проживет без этого хотя бы час на чертовом острове. Пожалуй, достаточно разговоров. Он наклоняется вперед и приникает к губам Флинта. * * * Возвращаться в лагерь время от времени необходимо, и они расходятся, чтобы подойти к нему с разных сторон. По пути Сильвер сильно хромает. Где-то в глубине сознания его грызет мысль о том, насколько сильнее стала болеть нога за последние несколько дней и как трудно было застегнуть ремешки на распухшей культе. Ему пришлось подождать, пока Флинт уйдет, чтобы не портить момент, потому что он знал, что не сможет перенести боль молча. Когда он подходит к лагерю и видит лежащего Билли, он почти рад тому, что есть чем отвлечься. Билли, распростертый на земле средь бела дня, — непривычное зрелище. Сначала Сильвер думает, что тот спит, но, приблизившись, видит, что глаза у него открыты. Он просто лежит — по всей видимости, временно обессилев в схватке с островом. Только сейчас Сильвер замечает, каким изможденным и осунувшимся выглядит Билли. При высоком росте он всегда был поджарым, а уж теперь его прозвище — Бонс, то есть «кости», — подходит ему, как никогда. Обычно Билли все время чем-то занят — и от этого легко забыть, что он страдает от голода так же, как остальные. Сильвер опускается на землю рядом с ним: — У тебя выдался тяжелый год, Билли. Тот отрывает глаза от небесной синевы и моргает, будто вспоминая, где находится. И через пару мгновений отвечает: — Кто бы говорил. — Билли со значением смотрит на деревянную ногу Сильвера. Намек неприятно царапает. — Это было ужасно, но хотя бы быстро кончилось. А ты был у капитана Хьюма несколько недель. Наверное, сейчас тебе все об этом напоминает. При упоминании Хьюма Билли бледнеет и отворачивается. Кажется, единственное, чего по-настоящему боится Билли Бонс, — это британский флот. И дело не только в Хьюме, у этого страха более глубокие корни, он живет у Билли в душе с тех пор, как тот был совсем юным пареньком и его насильно забрали в матросы. Билли никогда об этом не рассказывает, и подробностей Сильвер не знает. Но ему легко представить, какой ужас испытал Билли, когда понял, кто вытащил его из моря. Он вдруг задается вопросом, что именно Билли знает о прошлом Флинта. Распознал ли он приметы военного моряка, от которых капитану не избавиться, и не реагирует ли на них помимо собственной воли — как собака, которую один раз пнули, готова рычать на каждый сапог. — Могло быть хуже, — говорит Билли. — В прошлый раз я был один. На этот раз Сильвера в кои веки не раздражает любимая Билли идея братства. Некоторое время они проводят в необременительном молчании. Сильвер уже почти привык к тому, как часы на острове наполнены скукой; а может, он просто понемногу теряет рассудок. Все чаще и чаще в последнее время он чувствует, что легко впадает в оцепенение, выйти из которого удается лишь благодаря каждодневной рутине. В конце концов Билли прерывает молчание. Судя по его тону и тому, как тщательно он подбирает слова, этот разговор зрел уже какое-то время. — Знаешь, что сказал Дюфрейн перед тем, как уйти? — Билли делает паузу, хмурится, но продолжает прежним тоном: — Дюфрейн сказал, что вдвоем вы — ты и капитан — можете убедить людей в чем угодно, если будете действовать заодно. Сильвер еще помнит, какой подъем ощущал в первые недели после того, как Флинт вернул себе пост капитана. Тогда он говорил не от имени команды, а, напротив, обращаясь к ней — прилагая все усилия, чтобы убедить людей выполнять план Флинта. Тогда он впервые узнал вкус власти. Ему казалось, что им действительно по силам всё. И когда Флинт отказался от попыток добыть золото, он испытал, быть может, самое горькое за свою жизнь разочарование. Сейчас он только спрашивает: — Разве это плохо? Билли отмахивается от вопроса: — Не стану притворяться, будто понимаю, что между вами происходит. Я не хочу этого знать. Но мне кажется, что мой долг — спросить тебя: не кажется ли тебе, что сближаться с капитаном еще больше будет… неблагоразумно? Сильвер замирает: ему хочется всё отрицать, но слишком неловко, чтобы делать это. Он не говорит ничего. Билли беспощаден: — Я лучше, чем кто-либо, знаю, как трудно быть доверенным лицом Флинта. Мистер Гейтс был мне как отец, но я вынужден признать: он сделал ошибку, слишком приблизившись к капитану. Квартирмейстер должен держать дистанцию. Подумай: если, объединившись, вы имеете такую власть над людьми, что станет с нами, когда вы решите, что вам больше не по пути? Что будет, когда Флинт наконец сделает что-нибудь такое, чему ты не сможешь найти оправдания? — Билли замолкает, а потом добавляет, как будто мысль об этом только пришла ему в голову. — Или ваши интересы пересекутся? Вряд ли Билли успокоит то, что такое уже случалось, думает Сильвер. Скорее наоборот — узнай он обо всем, что они уже успели простить друг другу, он бы и вовсе пришел в ужас от их беспринципности. Он продолжает молчать. Билли качает головой: — Я беспокоюсь. Беспокоюсь, что разногласия между вами не просто развалят команду, но и лишат нас надежды на освобождение Нассау. Сильвер представляет Флинта, работающего в залитом солнцем саду где-нибудь в глубине Нью-Провиденса. Немногим ранее он с трудом поверил своим ушам, услышав об этом, но картину неожиданно легко вообразить: Флинт, с раздражением отгоняющий курицу от грядок в свете дня или с наступлением сумерек погружающийся в чтение какого-нибудь толстенного тома. — Об этом можешь не беспокоиться, — наконец произносит он. — Капитан твердо намерен отбить Нассау у англичан. «А я, кажется, твердо намерен помочь ему воплотить его мечту», — этого он не говорит, чтобы не смущать ни себя, ни собеседника.