Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

День пятнадцатый За ночь что-то изменилось в его состоянии. Сильвер приподнимается на локте и едва не теряет сознание от усилия. Когда туман в глазах рассеивается, он понимает, что дыхание безнадежно сбито. Мысли путаются, но одно ясно: у него жар. С неожиданным для самого себя спокойствием он тянется к культе и расстегивает ремешки, но спокойствие покидает его, когда он обнаруживает, что не может снять деревяшку. Нога распухла и нависает над кожаной чашкой. Он не может просунуть под край даже кончик пальца. Он все равно пытается это сделать — и в этот момент действительно теряет сознание. Приходит в себя он чуть позже, лежа на боку. Лицо испачкано грязью, а внутри нарастает паника. Культя горячо пульсирует. — Мистер Сильвер? Это Бен Ганн. Он опускается перед Сильвером на колени и помогает ему сесть; руки у него бережные, но это лишь раздражает. Ганн смотрит на него с тревогой: — Сэр, простите мои слова, но выглядите вы неважно. Позвать Билли — или, может быть, капитана? — Второе предложение он добавляет с оттенком колебания в голосе. — Нет, — резко отвечает Сильвер. — Нет, Бен, не нужно. — Он облизывает губы и пытается собраться с мыслями. Последнее трудно, как никогда. На него тяжело наваливаются жар и отупение. — Сабля при тебе? — спрашивает он, помолчав, и, когда Ганн неуверенно кивает, уточняет: — Руки не дрожат? — Дома я мог обойти весь пасторский дом со свечой в руках так, чтобы пламя даже не шелохнулось. — Прекрасно. Тогда перережь здесь. — Сильвер дотрагивается до ноги и едва удерживается от рыка, когда Ганн просто пялится на нее в смятении. — Но, сэр, как вы тогда будете ходить? Сильвер скрипит зубами. — Бен, пока я не могу даже сесть, не то что ходить. Мне нужно снять деревяшку и посмотреть, что там. Ты поможешь разрезать или нет? — «И не мог бы ты, ради всего святого, сделать это, пока не пришли Флинт или Билли?» Ганн неохотно кивает, но не двигается с места. Сильвер сверлит его взглядом. Ганн смотрит в ответ. — А, — наконец говорит он, вздрагивая. — Вы имеете в виду — прямо сейчас? Наверное, это к лучшему, что Сильверу едва удается сидеть прямо, а то бы он, пожалуй, уже вцепился Бену Ганну в глотку. Злость сменяется тревогой, когда Ганн плашмя просовывает клинок под кожаную оболочку. Нога распухла так, что лезвие пролезает с трудом и неприятно впивается в кожу. Одно неверное движение — и оно рассечет ему ногу. Ганн кидает на него тревожный взгляд: — Плотно сидит, мистер Сильвер. Он лишь скребет пальцами по грязи, сжимая кулаки, и скрежещет зубами: — Режь уже наконец. Очень медленно и осторожно Ганн начинает пилить чашку. При каждом движении лезвие давит на культю, и Сильверу приходится приложить усилия, чтобы не потерять сознание. Мир вокруг становится серым. — Какого дьявола здесь происходит? — раздается зловещий голос сверху. На лицо Сильвера падает тень. Он открывает глаза — разве они были закрыты? — и, взглянув вверх, видит вернувшегося Флинта. Несколько человек из команды наблюдают за сценой из-за его спины. Значит, вокруг уже собрались зрители. Этого только не хватало. Ганн, чертов придурок, побледнел под загаром, как смерть, и в ужасе таращится на капитана. Руки его застыли в неподвижности; Сильвер отпихивает их и осторожно вынимает клинок из-под чашки. Затем, не медля больше, раздвигает края надреза и освобождает ногу. Избавившись от давления, он чувствует такое облегчение, что у него перехватывает дыхание. Но потом смотрит на культю и вообще забывает, как дышать. Натянутая кожа на конце стала лиловой до черноты. От нее тянутся вверх такие же темные прожилки — будто враги пробираются вглубь территории. Пожалуй, так оно и есть. Он видел достаточно смертей, чтобы распознать начинающуюся гангрену. Сильвер отрывает взгляд от омертвевшей плоти и поднимает глаза на людей вокруг. Он не смотрит — не может посмотреть — в лицо Флинту. Ганн беспокоился, как он будет ходить, но, кажется, это не то, о чем следует волноваться. Если за ними в ближайшее время не придет корабль, дни Джона Сильвера сочтены. * * * Вся эта суета с ногой высасывает из него последние силы, и он, прямо под яркими лучами дополуденного солнца, впадает в забытье. Просыпается он уже ближе к вечеру и растерянно моргает, видя мир под непривычным углом. Через пару мгновений он понимает, что голова лежит на чем-то, отличном от голой земли. А еще пару мгновений спустя в поле зрения появляется обгоревшее на солнце веснушчатое лицо, и он понимает: «что-то» под его головой — это бедро Флинта. Его голова на коленях у капитана, и это происходит средь бела дня в лагере. — А что подумает команда? — выдавливает он из себя. — К черту команду, — отвечает Флинт. — Ты никогда не хотел сделать такую наколку? Или, может, гравировку на клинке? На лице Флинта не появляется ни тени улыбки. Сильвер слегка пожимает плечами и вновь умолкает. Молчание не назовешь приятным: ломит налитое тяжестью тело, а мрачная тень Флинта реет над головой и явно выжидает подходящего момента, чтобы сказать… — Ты не умрешь. Сильвер кривит губы в усмешке без тени веселья. — Ты уже всё решил, да? Рад, что с этим мы разобрались. Фигура наверху прямо-таки источает ощущение бессилия вперемешку с раздражением. — Не могу поверить: я совсем забыл, какие финты ты умеешь выкидывать. Но почему сейчас — именно сейчас… — Джеймс, — говорит Сильвер, потому что — к черту всё, он очень устал, и если ему суждено здесь подохнуть, то можно хотя бы напоследок притвориться, будто они достаточно близки, чтобы звать друг друга по имени. — Пожалуйста, перестань. Я не хочу спорить. У него нет сил на то, чтобы как-то смягчать свои слова, поэтому они падают камнем и, кажется, остаются лежать между ними, как предвестники конца. — Не понимаю, как сейчас можно сдаваться, — настаивает Флинт. — Когда ты точно знаешь, что рано или поздно придет корабль, и у тебя есть… — он осекается. Сильвер гадает, каким должно было быть окончание фразы. «У тебя есть долг перед командой»? «У тебя есть я»? Но он не может ответить на то, что так и не было сказано, поэтому просто говорит: — Я не сдаюсь — или сдаюсь, не знаю. Какая разница? Я не могу убедить гангрену подождать. Мне не с кем бороться. Пальцы легко касаются его виска — так легко, что он мог бы вообразить, будто это лишь почудилось ему в горячке. — Просто держись. Как можно дольше, — тихо произносит Флинт. Сильвер вздыхает и закрывает глаза: — Я буду. Не то чтобы мне хотелось на тот свет. После паузы Флинт говорит — Сильвер никогда не думал, что его голос может звучать так неуверенно: — Ты назвал меня Джеймсом. — Да. — Сильвер открывает глаза и смотрит вверх, на него. — Ты против? Странное выражение мелькает в глазах Флинта: будто оттуда, как из-за занавеса, выглядывает совсем другой человек. — Почему я должен быть против, — наконец отвечает он. — Это мое имя.