Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

День шестнадцатый — вероятно Сильвер уже множество раз убеждался на собственном опыте: хуже может стать всегда. Несколько дней назад он даже не представлял, что ему может быть так мучительно больно — или так отупляюще скучно. И вот, пожалуйста. Какое-то время он провел, впадая в забытье и вновь выныривая из него. Иногда, когда он просыпался, было темно. Потом снова стало светло. Он потерял счет времени. Прямо сейчас он привален к камню. Он ценит заботу. Мертвецов к камню не приваливают, их оставляют лежать на земле или отволакивают на другой конец острова. Но он пока жив, поэтому — камень. Он, кажется, уже привык смотреть на мир снизу вверх. Это не так уж плохо. Земля под ногами имеет куда более разнообразный состав, чем просто грязь и галька, как он предполагал раньше. Рядом с ним идет спор и грозит перерасти в настоящую драку. Сильвер не до конца осознает окружающую реальность. (Неужели он превращается в подобие Рэндалла?) Он не видит, что именно сейчас происходит: обзор ему закрывают ноги Флинта, который стоит, решительно заслоняя собой его и его камень. На самом деле матрос по имени Пью вряд ли представляет в этот момент прямую угрозу. Нет, он просто предлагает: — Мы зря тратим на него паек и воду, капитан. Он все равно долго не протянет. А раз он скоро помрет от заражения крови, то его долю можно разделить между остальными — тогда у нас будет больше шансов. В сущности, это те же самые аргументы, которые приводил сам Флинт, когда они попали в штиль. — Радуйся, что я не отдал ему твой паек, — говорит Флинт стальным голосом. — Потому что он куда нужнее команде, чем ты. От лихорадки Сильвер соображает очень плохо, но даже в этом состоянии он подозревает, что капитан мог бы найти и более дипломатичный ответ. Наверное, это было неизбежно с самого начала. В конце концов, они пираты, а не святые. Узы братства не всесильны. Сильверу это прекрасно известно: когда ему было семь, родной брат оставил его на улице, чтобы завербоваться на торговое судно. Он попытался договориться, чтобы Джона взяли туда же юнгой, но когда это не сработало, просто пожал плечами, похлопал Джона по плечу — и был таков. Человек должен работать, чтобы снискать себе пропитание. Пропитание. У лихорадки есть одно преимущество: с тех пор как начался жар, Сильвер почти не замечает голода. Желудок будто отделился от тела и плавает где-то сам по себе. Возможно, паек действительно лучше отдать кому-нибудь другому. Он не замечает, как уходит Пью, но чувствует, как Флинт садится рядом. Он собирается указать капитану на его просчеты, но подобрать слова оказывается слишком сложно. Поэтому он лишь приваливается к Флинту плечом и вздыхает, надеясь, что тот уловит иронию. — Что такое? Больно? — немедленно спрашивает Флинт. — Всё время, — устало отвечает он. — Но если бы тут была стена, я бы сейчас побился об нее головой. У Флинта такой вид, будто он не понимает, о чем речь, и Сильвер сдается. Кроме того, к ним приближается Билли. Старый добрый Билли. Он наверняка объяснит Флинту, в чем тот не прав. — Пока что я пресек разговоры про паек, — говорит Билли без предисловий, не оправдывая его надежд. — Но, боюсь, в ближайшее время нас ждут проблемы. — Ради всего святого, присядь на корточки, что ли, — бормочет Сильвер. Билли вздрагивает, смущается и следует его просьбе. Пару мгновений он встревоженно разглядывает Сильвера, прежде чем вновь повернуться к капитану. — Что с людьми? Сколько у нас недовольных? — спрашивает Флинт. — Немного, не больше пяти. Но команда стала болтать про… про вас двоих. Про то, чем вы занимаетесь. — К чести Билли, говоря это, он сохраняет на лице непроницаемое выражение. Флинт не обращает на эти слова никакого внимания. — Следи за ними. Мы столько протянули не для того, чтобы сейчас допустить бунт. Билли кивает и хочет подняться на ноги. — Билли? — зовет Сильвер. Тот снова опускается на корточки. — Вылей остатки рома. — Людям это не понравится, — неуверенно отвечает тот. — Все и так озлоблены… — Если они ворчат по поводу воды, ром им точно не нужен: от него только сильнее жажда, — говорит Флинт. — Избавься от него. Билли неохотно кивает и уходит. — Я теперь как Рэндалл? — спрашивает Сильвер у Флинта. Тот смотрит на него озабоченно: — Ты бредишь. — Не брежу, нет. Я вот думаю: может, это что-то вроде возмездия? Флинт отводит взгляд. — Не знал, что ты в такое веришь. Сильвер решает, что на приличия плевать, и опускает голову ему на плечо. Не то чтобы так было удобней сидеть, но ему так спокойнее. — Не могу сказать, что верю. Но когда тебе все детство забивают голову разговорами про адское пламя и серу, они неизбежно становятся частью полотна, на котором ты… к черту, — говорит он, потому что забыл, куда ведет метафора. — Неважно. Он искоса смотрит на Флинта, надеясь, что того хотя бы забавляет его неожиданное косноязычие, но Флинт выглядит совершенно несчастным. Сильвер рассматривает мрачный профиль и вспоминает, сколько раз это уже было, — сколько раз он оказывался в переделке бок о бок с капитаном. И гадает, сколько им еще осталось. Как глупо. Он умирает — и при этом думает только о том, что не хочет оставлять Джеймса здесь одного. Интересно, неужели это и называют любовью? Разве не должна она быть более — красивой? Более — нежной? Или, быть может, это единственный вид любви, доступный таким, как они? Любовь, которая существует лишь как противовес — всему, что обрушивает на них мир, пока они борются за свое место в нем. Ему хочется сделать для Джеймса еще хоть что-то, не превращаться в бесполезный труп у его ног, в еще один призрак, который будет мучить его и подталкивать к новому кровопролитию. Но болезнь пожирает ногу, будто пламя — фитиль свечи. Он видит мысленным взором, как она крадет у него минуту за минутой, миг за мигом, тихонько уволакивая их прочь, стоит ему отвернуться. Однажды, когда он поднимет взгляд, окажется, что времени уже не осталось. Сейчас он был бы почти рад избавиться от культи. Что угодно — лишь бы прекратилась боль. Но к чему останавливаться на этом? Почему не продолжать кромсать его дальше, отрезая понемногу, пока не останется только говорящая голова и бесцельно бьющееся сердце?