Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

Когда волны забытья наконец выносят его на берег и он впервые открывает глаза, весь мир сжимается до крошечного пятна. Все, что сейчас существует, — это боль, скрип корабля и рука, которая приподнимает его за плечи, чтобы поднести к губам воду в оловянной кружке. — Где мы? — выдыхает он. Или думает, что выдыхает. Дурман вновь затягивает его в пучину сна прежде, чем он слышит ответ. * * * — Ты в порядке? — спрашивает он Флинта, когда вновь просыпается и в первый раз после операции видит его по-настоящему. Они находятся в капитанской каюте. Кажется, он лежит на койке Флинта — видимо, поэтому у того такой вид, будто он не спал уже давно. Капитан выглядит осунувшимся и еще более несчастным, чем на острове, хотя вряд ли страдает от голода и жажды. Флинт устало приподнимает бровь: — Тебе укоротили ногу на добрый фут, ты трое суток провел в беспамятстве. И ты спрашиваешь, в порядке ли я? Наверное, это действительно звучит странно. Но благодаря лаудануму Сильверу впервые за долгое время почти не больно. Не то чтобы он чувствовал себя хорошо — отнюдь; тело ощущается чужим и отяжелевшим, а сознание затуманено настолько, что ему кажется, будто он блуждает на ощупь в темноте. Но думать о ком-то другом легче, чем гадать о собственном будущем. Потому что он еще не вполне вернулся, и сам чувствует это. Смерть по-прежнему рядом, и он не может заставить себя взглянуть ей в лицо. Никогда не мог. — Я всегда был трусом, — говорит он, потому что если уж признаваться в таком кому-то, то только Джеймсу. В ответ лицо Флинта искажается — на нем борются смятение и протест. Но прежде чем он успевает возразить, Сильвер вновь впадает в забытье. * * * В одну из ночей он просыпается от того, что Хоуэлл трогает ему лоб и проверяет пульс. Он моргает, глядя в лицо доктора, освещенное пламенем свечи, и ждет. — Ну? — нетерпеливо спрашивает Флинт откуда-то из темноты. — Кризис прошел, жар спадает, — говорит Хоуэлл. — Теперь ему нужно хорошее питание. Сначала бульон, потом понемногу твердую пищу — галеты, например. Сильверу требуется несколько долгих мгновений, чтобы понять смысл услышанного: он не умирает. Он всё-таки будет жить. — Ха, — выдыхает он. Хоуэлл слегка вздрагивает, заметив, что он очнулся. Флинт немедленно появляется у постели, находит руку Сильвера, не обращая внимания на дока, и крепко сжимает пальцы. — Как ты? — спрашивает он. — Будто мешки ворочал. — Это правда. Где-то за спиной Флинта Хоуэлл собирает инструменты и выскальзывает за дверь. — И мне это смертельно надоело. Флинт садится на койку рядом с ним. Он не выпускает руки Сильвера, но отводит взгляд, всматриваясь в полумрак каюты и будто ожидая оттуда каких-то ответов. — Рано или поздно все это пройдет. Ты слышал доктора — ты идешь на поправку, — голос Флинта спокоен, но в нем слышится облегчение. Сильвер не говорит ему, что это, по большому счету, неправда: ногу ему уже не вернуть. То, что случилось, никогда не «пройдет». Но он выживет — и этого, наверное, достаточно. Он пытается сжать руку Флинта в ответ, но засыпает раньше, чем понимает, удалось ли ему это. * * * На этот раз, чтобы прийти в себя после операции, требуется гораздо больше времени. Наверное, из-за перенесенного голодания — или же дело в лаудануме, из-за которого он теряет счет часам и минутам. Время перестает существовать. В какой-то момент он начинает подозревать, что его держат на обезболивающих дольше, чем необходимо. Возможно, Хоуэлл напомнил капитану, как скоро Сильвер в прошлый раз стал пытаться ходить, и Флинт решил заставить его отлежаться. На самом деле об этом они могли не беспокоиться. Он не собирается выходить на палубу, к команде, раньше, чем сам приноровится к изменениям и заново научится держать равновесие. Кроме того, у него пока нет ни деревянной ноги, ни костылей. Он размышляет об этом в течение дня, потому что больше ему нечем занять мысли. Флинт исчезает где-то в глубине корабля, командуя людьми и проверяя готовность к переходу до острова маронов. Команде необходимы отдых и подготовка, прежде чем они начнут осаду Нассау, — и, кроме того, по мнению Хоуэлла, на суше Сильвер окрепнет быстрее. Можно задаться вопросом, какой мотив для капитана важнее, но Сильвер понимает, что вряд ли будет объективен. Постепенно ему удается бодрствовать все дольше — уже что-то. Когда это случается днем и рядом оказывается Флинт, между ними происходят диалоги наподобие такого: — Я никогда больше не хочу видеть это чертово место. Предлагаю обходить стороной весь этот квадрат на карте. — Он поворачивает голову на подушке и устремляет на Флинта серьезный взгляд. — Я твой квартирмейстер, и ты должен ко мне прислушиваться. Губы Флинта дергаются в усмешке, на миг обнажающей зубы. Когда-то эта усмешка пугала Сильвера, но теперь ему хочется коснуться этих губ пальцами, раздвигая их шире. Ему хочется трогать руками всё вокруг — просто чтобы напомнить себе, что у него еще остались конечности, помимо отсутствующей ноги. — Я учту твои пожелания, — говорит Флинт. Сильвер уже не помнит, о чем они говорили. Но судя по мягкому тону Флинта, можно предположить, что он, Сильвер, настоял на своем. Разумеется, настоял. Он ведь умелый манипулятор. Ему стоит произнести слово — и мир склоняется перед его волей. — О да, ты очень красноречив. Благодаря этому красноречию мне хотелось убить тебя всего дважды, — соглашается Флинт, явно позабавленный. Сильвер ненавидит лауданум. Он смотрит в окно каюты, сонно моргая на синее небо. Теплая рука Флинта лежит в его руке. Свежий морской ветер успокаивает, потому что толкает корабль дальше и дальше от проклятого острова. Он вновь переводит взгляд на Флинта, который погружен в чтение, сидя рядом в кресле и свободной рукой придерживая на коленях большую книгу. На нем чистая белая рубашка, ворот расстегнут, ткань по-прежнему обвисает на плечах из-за худобы. Сильвер не знает, сколько это длится. Может быть, пять минут — но ему кажется, будто так было всегда и ничего другого просто не существовало. Он ненавидит лауданум. — Я никогда не хочу больше видеть это проклятое место, — говорит он Флинту. Тот сжимает его руку — не отвечая, но показывая, что услышал. Это приятно — но этого недостаточно. Сильвер хочет, чтобы к нему прислушивались, а не утешали. — Я говорю всерьез. Я никогда не хочу даже слышать название «Сундук Мертвеца». Никогда в жизни. — Не вижу причин, почему ты должен его услышать, — рассеянно отвечает Флинт. — Пятнадцать человек, умирающие от голода на скале посреди моря, — не слишком веселая история для досужей болтовни в таверне. — Да, ты прав, — Сильвер верит ему и вновь расслабляется. Он играет с ладонью, лежащей в его руке, — поворачивает ее так и этак, рассматривает квадратные ногти, пытается понять, не появились ли на тыльной стороне ладони новые шрамы — или, может быть, веснушки. Флинт сносит это терпеливо, не отрывая взгляда от книги. Видимо, придется привыкнуть. Странно, что Британская империя еще не додумалась просто обронить перед Флинтом, идущим по тропе войны, какой-нибудь роскошный том в кожаном переплете. Можно биться об заклад, что самый грозный в Новом Свете пиратский капитан остановится его подобрать — пока вокруг него будут свистеть пули и падать бойцы. Он тихонько усмехается картинке, нарисованной собственным воображением. Потом — не слишком задумываясь над незнакомым доселе теплым чувством в груди — подносит руку Флинта к губам. Когда он опускает ее, тот смотрит на него расширенными от удивления глазами. Книга соскальзывает с колен и с мягким стуком падает на ковер, которым покрыт пол каюты, но Флинт, кажется, этого не замечает. — Ты потеряешь страницу, — говорит Сильвер и хочет перегнуться через край койки за книгой, но Флинт останавливает его, положив руку на грудь. Он поднимает глаза — и его целуют. С тех пор, как они в последний раз целовались, прошло… много дней. Джон смутно припоминает прохладные губы, которые касались его, когда он лежал в горячке. В остальном — в глубине души он начал уже было гадать, не приснилось ли ему все. Может, это был просто бред, который сознание, измученное голодом и жаждой, породило в поисках утешения и возможности отвлечься. По крайней мере, теперь понятно, что это было наяву, думает он, обнимая Джеймса за плечи и притягивая к себе. — Ты уже готов об этом поговорить? — тихо спрашивает тот. Джон распахивает глаза. Этой опасности он не учел. — Ты ведь не будешь пользоваться беспомощностью одурманенного лауданумом инвалида? Джеймс красноречиво глядит вниз — туда, где Джон прижимает его ладонь к своему паху. — Это совсем другое, — защищается Джон. Джеймс слегка сжимает руку, и он выгибается. — Другое, значит, — сухо замечает Джеймс — потому что он жестокий и беспощадный человек. Джон сдерживает стон и пытается собраться с мыслями, не обращая внимания на руку. — Разговор, который ты предлагаешь… требует… ясности мысли. А я сейчас не в том состоянии… черт, не заставляй меня больше говорить. Джеймс хмыкает. — Ну что ж, мы откладывали достаточно долго. Ничего не случится, если мы подождем еще пару дней. Спасибо богу и лекарствам за эту отсрочку. Джеймс качает головой, увидев на его лице откровенное облегчение, но распускает завязки его штанов и запускает руку внутрь. На некоторое время все мысли улетучиваются из головы: Джона накрывает волна удовольствия, и все чувства сосредоточены на одном — Джеймс-Джеймс-Джеймс. Здесь, за заботливо закрытой дверью каюты, есть только они двое и их тела, двигающиеся в унисон, пока возбуждение волнами разливается по телу. В конце концов Джеймс отстраняется и смотрит вниз с усмешкой. — Похоже, это не то, что тебе нужно. Джон со стоном откидывается назад и роняет голову на подушку, закрывая глаза. — О, поверь, это то, что мне нужно. Дело в проклятом лаудануме. Помимо этого — если бы я мог провести всю жизнь вот так, на мягкой постели и в твоих руках, я бы умер счастливым человеком. Джеймс подпирает голову рукой. — Я рад, что могу соперничать с матрасом. Джон пожимает плечами, ничуть не смущенный. — Мне до чертиков надоело лежать на земле и камнях. Теперь Джеймс откровенно смеется: — Я заметил. — О, заткнись и иди сюда. — Джон тянет его за ворот рубашки, пока Джеймс не поддается и вновь не накрывает его губы своими.