Избранник Звёзд

      День клонился к вечеру, когда Кролик решил, что они могут возвращаться в лагерь. — Мы эту границу на десять раз проверили, — ворчала Осока. — Нет, надо было одиннадцатый!       Грачеус, замыкавший патруль, бежал позади соплеменников. Их в патруле всего было трое, считая его.       Небо было ясным, прозрачно-голубым и по-настоящему весенним. Подтаявший мокрый снег лип к шерсти и проваливался, когда на него ступала лапа воина. Порывами налетал ветер, всё ещё холодный и колючий, но теперь от него пахло приближающимися Юными Листьями.       Грачеус немного отстал от патруля, замедлившись, чтобы посмотреть, как лёд на озере покрылся причудливым рисунком тонких трещин. Осока и Кролик давно уже ушли вперёд, весело обсуждая личную жизнь какой-то общей знакомой из Речного племени. — Эй, пс, кроликожор! — раздалось из-за бугра по ту сторону ручья. Задумавшись, кот не заметил, как медленно дошёл до границы. Услышав оклик, он обернулся и увидел Львиносвета. Пушистый котяра сидел прямо напротив, дружелюбно скалился и постукивал кончиком хвоста по снегу. Рядом с ним стояла угрюмая и тощая Остролистая, всем своим видом выражая раздражение и недовольство. — Привет, вам чего? — он подошёл поближе к ручью. — Поболтать захотелось, — сквозь зубы ответила кошка из другого племени. — Угадай с трёх раз. — Не обращай внимания на Остролистую, она с утра не в духе. Вероятно, коты из Беззвёздного края совсем загоняли, — куда приветливее, чем сестра, ответил Львиносвет. — У вас случилось что? — насторожился Грачеус. Кто знает, что на этот раз послужило причиной встречи. — Да нет, мы просто охотились, увидели тебя, и решили поболтать. Ну, знаешь, без всех этих пророчеств, чисто по-приятельски, — его золотистый брат из Грозового племени явно пребывал в хорошем расположении духа. — Как Верескоглазка поживает? — Верескоглазка? — переспросил Грачеус. С какого перепугу Львиносвету понадобилась его соплеменница? — А что тебе до неё? — А, мы дружили неплохо раньше, потом как-то перестали общаться. Просто интересно, — беспечно пожал плечами тот. — Всё нормально. Встречается с Ветерком, вроде планирует котят, но это не точно. — Кстати о Ветерке, — чуть ли не прошипела Остролистая. — Скажи своему брату, что он мышеголовый придурок! Разодрал мне плечо на тренировке! Ненавижу его! — Осторожней надо быть, Ветерок хорошо дерётся, — хмыкнул Грачеус. — Не лучше меня, — вздёрнула подбородок кошка. — Как у вас с охотой? — отодвинув сестру лапой и пресекая возможную ссору, вежливо спросил Львиносвет. — Всё замечательно, спасибо, что поинтересовался. Дичь возвращается после Голых Деревьев. Как у вас? — не менее вежливо поинтересовался Грачеус. Хотя не сказать, чтобы его это волновало. — Нормально всё, — Львиносвет дёрнул кончиком хвоста. — Подружка как? Чертополох её зовут, да? — Надо же, запомнил, — чёрный кот усмехнулся. Львиносвет говорил так непринуждённо и беспечно, казалось, что они беседуют в одном лагере за трапезой, а не сидя друг от друга на расстоянии ширины пограничного ручья, будучи из вечно враждующих племён. — С ней всё абсолютно в порядке. Со своей помирился? — Со своей? Да нет, она всё того же мнения. Что я слишком важен пророчеству, чтобы мог быть с ней, — с досадой ответил золотистый. — Это грустно, — как бы из вежливости произнёс воитель пустошей, хотя особой грусти он, конечно, не испытывал. — Как Воробей поживает? Хотя стойте, не надо отвечать, сам угадаю. Как и все целители, лечит болячки, раздражает ваших товарищей своим брюзжанием и всё так же похож на старика, да? — Именно, — кивнула Остролистая. За всё время беседы, по ходу которой кошка больше молчала, на её лице впервые промелькнуло что-то, похожее на улыбку. Или даже усмешку. — И как там… ну… наша мать? — он не знал, как задать вопрос. Мог ли он назвать Листвичку матерью? Он, несомненно, восхищался ею. Самоотверженностью, тем, что не только ради своего, но и их благополучия, она отказалась от собственных детей. Хотя, казалось, всем кошкам их котята куда важнее племени. Наверное, Листвичке было трудно с ними расстаться. — Она живёт и не горюет, — Львиносвет заметно напрягся, дружелюбный настрой его пропал. Остролистая и вовсе ощетинилась, зелёные глаза её гневно блеснули: — Она не имеет права зваться нашей матерью! — Что, прости? Но она нас родила, — Грачеус удивился этой реакции. Ясно, что Листвичку они недолюбливали. Но что она им сделала? Хотя, с одной стороны… — Она отказалась от нас, солгала всему племени вместе с этой предательницей Белкой, и она не может быть матерью! Мать — это высшее звание, какое только может быть! — Остролистая тихо зарычала. — А она… она не мать, нет. Она никто. — А кто тогда, по-твоему, мать? — спросил её кот. Между тем, Львиносвет, отодвинувшись от встопорщенной сестры, усиленно делал вид, что его не интересует этот разговор, но ответил именно он: — Та, которая родив котят, воспитает их, а не отдаст своей сестре. — Какое… глупое понимание этого слова, — покачал головой чёрный. — Разве не она обеспечила вам счастливое детство и взросление? — Она? — с каким-то непонятным презрением, скривив губы, переспросила Остролистая. — Что сделала она? — Она отказалась от вас, чтобы вы не чувствовали себя ущербными. И росли в семье, чтобы вас считали чистокровными, чтобы вы не чувствовали косых взглядов. Она тоже пожертвовала. Вами, своими детьми, что были ей дороже всего. Уж кто настоящая мать — это она. — Ах, как по-матерински — отказаться от детей, соврать племени, и всё, чтобы спасти свою шкуру! — словно и не слыша его аргументов, воскликнула грозовая воительница. — А ещё, чтобы обеспечить вам жизнь без забот и тревог, без терзаний по поводу полукровности, чтобы вы хорошо жили и не нуждались и в чём, — сказал Грачеус. — Я не понимаю твою точку зрения, — Остролистая опустила шерсть на спине и загривке и поднялась. — Приятно было поболтать. Надеюсь, мы не скоро увидимся.       Она стряхнула прилипший к шерсти снег, развернулась и пошагала в глубину леса, в сердце своей территории. Кивнув на прощание, за ней поспешил и Львиносвет.       Грачеус ещё немного постоял. На пустоши спустились сумерки. На небе зажглись ещё бледные, далёкие, крохотные звёздочки. Загорался Серебряный пояс. Налетел очередной порыв ветра и, чтобы не замёрзнуть, кот развернулся и медленно пошёл в сторону лагеря, занятый своими мыслями.       Был ли он прав в дискуссии? Или точка зрения Остролистой была вернее? Можно ли было назвать Листвичку матерью? Без сомнений, она была ею, но достойна ли она этого звания? Облегчила ли она детям жизнь? Несомненно. Имели ли они право её ненавидеть? Грачеус не знал. Он не знал Листвичку совсем. Но почему-то он думал, что она сильно страдала, отказываясь от детей. Правда то была или нет, могла ответить ему только грозовая воительница. Но он точно знал, что она любила их всех, своих котят. И он надеялся, что когда-нибудь сможет узнать её поближе и, возможно, тоже полюбить, как должен сын любить мать. Ведь она несомненно этого заслуживала. За свою любовь, за страдания, за то, что она пыталась дать им (не ему, но его братьям и сестре) жить, не зная, что значит быть полукровкой, быть нарушением святого закона.       Грачеус знал, что Листвичка заслуживает если не любви, то уважения или поддержки своих детей, в какой бы ни были они обиде. Знал, что она — его мать. Не знал лишь одного, сомневался после разговора с Остролистой: а достойна ли она этого звания?       Но он точно знал, кто может ответить. Та, что в своём юном возрасте была мудрее многих взрослых, которая разумно взвесит все варианты и скажет, как правильно. Ответить могла лишь Чертополох.       И, идя в лагерь, он не заметил, как блеснули в темноте два янтарных глаза. Не услышал тихого «Спасибо, сын» и не видел, как с дерева спрыгнула стройная бурая с белым кошка, как стояла, глядя на бескрайние просторы пустоши, молчала и с тоской смотрела на поднимающуюся метель, а потом, развернувшись, отправилась к себе. Тихая, тоскливая, но полная какого-то странного счастья, с печальными нотками, от того, что хоть один её ребёнок признаёт её. Ну, пусть и не совсем.       Начинавшаяся метель только усилилась, когда Грачеус добрался до лагеря. Навстречу ему тут же выбежала Чертополох. Пушистая подруга смерила его гневным взглядом васильковых очей, фыркнула и выдала то ли возмущённое, то ли наоборот, радостное: — Явился!       И добавила уже чуть погодя, когда потёрлась носом о его щёку в знак приветствия: — Тебя где носило? — Да так, сейчас расскажу, — он обвёл взглядом полную соплеменников поляну. — Давай пойдём куда-нибудь за лагерь. — Там метель, — ответила Чертополох, но спорить не стала и выбралась через проход.       Рано они радовались приходу Юных Листьев. Вновь похолодало, неизвестно когда успевшие появиться тучи застилали небо. Мела и кружила вьюга.  — Я знаю одну нору, идём! — перекрикивая рёв ветра и пригибаясь к земле от метущего в лицо снега воскликнула белая кошка, превратившаяся в расплывчатое неясное пятно, слившееся со снегом. — Это не так далеко!       Они двинулись куда-то в сторону границы с Речным племенем, и вскоре действительно дошли до небольшой норы. Она была полузанесена снегом. Чертополох разгребла лапами вход и пролезла внутрь. Грачеус последовал за подругой, едва поместившись в проходе. Некогда большой лаз заметно уменьшился из-за снежного покрова. — Так это тоннель! — оглядевшись, как только оказался внутри, произнёс кот. — Тоннель, нора… какая разница, — пожала плечами Чертополох и чуть слышно заурчала: — Зато тут тепло, теплее, чем на пустошах. — Но всё равно холодно, — Грачеус распушил шерсть. — Давай лучше к делу. Мне нужно твоё мнение. Это касается моей матери.       Чертополох перестала урчать и посерьезнела: — Говори.       Кот рассказал ей о том, как встретил на границах Остролистую и Львиносвета. Поведал он и о том, как давно, когда он только родился, Листвичка отказалась от детей, отдав их Белке, рассказал всё, что знал о матери. Знал по большей части от разговоров с братьями и сестрой, их случайных обмолвок, по собственным наблюдениям, от Грача и соплеменников, если те иногда кратко упоминали эту тему. — Так что как думаешь… кто она? Предательница? Лгунья? — закончил он вопросом.       Чертополох медлила с ответом. Она села, оперевшись на промёрзлую стену тоннеля, закрыв глаза и раздумывая. Потом, наконец, произнесла: — Она — очень самоотверженная и несчастная кошка. Знаешь, в чём-то твои брат и сестра правы. Она могла не нарушать Воинский Закон, но тогда… не было бы вас. Не было бы тех, кто исполнит Пророчество. Не было бы у меня тебя, в конце-концов. Кто был бы моим другом, а? — Ты мыслишь немного эгоистично, — произнёс Грачеус. — Давай более объективно. — Ладно, — протянула Чертополох. — Да, она могла бы не нарушать Воинский Закон. Не сбегать с Грачом… но она не знала, что будут котята, и тем более… Закон и сердце часто идут порознь. Я ведь тоже полукровка. Моя мать стояла перед выбором сердца и Закона, и я стою перед ним. Каждую стычку с Речным племенем мне страшно, я на распутье. Я не могу нарушить Закон и я боюсь убить отца или ранить его. Это трудный выбор… впрочем, мне кажется, ты понимаешь. — Не совсем. Я могу подраться и с Львиносветом, и с Остролистой. Может, даже с Листвичкой. — Подраться. Но не серьёзно ранить, не убить, — покачала головой подруга. — Понимаешь, не говори, что нет. Так вот, сердцу не прикажешь. Она выбрала любовь и никто не в праве винить её за выбор. Каждый делает выбор и каждый отвечает за него. Так вот, — Чертополох на пару секунд остановилась и перевела дыхание. — Я могу лишь восхищаться тем, как она поступила. Выбор сделан, сделан в пользу сердца. И любви. Котята — последствия, но никак не ошибка. И она, как настоящая мать, любящая своих детей, пожертвовала собой, своим счастьем, чтобы им жилось хорошо, чтобы они были счастливы. Знаешь, что я скажу? Она больше, чем обычные королевы, достойна зваться матерью. А ещё она достойна уважения.       Чертополох замолчала. Грачеус тоже, но та и не ждала от него никакого ответа. — Ну что, возвращаемся? — наконец, спросил он. Мнение Чертополох было очень важно для него, может, ему стоило бы поблагодарить подругу, но вместо этого он спросил другое. — Ага, по такой метели. Нет, спасибо, меня замело, пока мы сюда шли, — ответила Чертополох. — Останемся тут. — Ну ладно, как знаешь, — он пожал плечами и, отойдя вглубь чернеющего прохода, подальше от входа, лёг там. — Лично я хочу спать. — Мог бы хоть «спасибо» сказать, — буркнула Чертополох, сворачиваясь клубочком у него под боком. — За что это? — За то, что я помогла тебе разобраться в отношении к твоей матери, конечно. Я ведь укрепила твоё мнение о ней, так? — Так. Спасибо.       Метель усилилась.       Смятение в мыслях чёрного кота улеглось.