Избранник Звёзд

      В лагере было тревожно. Несмотря на то, что спустя три дня радость от посвящения в воители аж четверых котов ещё не стихла, соплеменников захлестнула тревога.       Голые Деревья были в самом разгаре. И пускай не такие голодные, не такие холодные, как бывали порой, но всё-таки очень тяжёлые, как и все снежные сезоны. В этот раз пришла новая напасть — болезнь.       Листолапка заразила Конопушку, та, в свою очередь, Утёсницу. Болезнь дошла и до Корноуха с Совкой. Пустельга метался от больного к больному, которых поместили в норе старейшин, предварительно выгнав оттуда Паутинника и переселив в предводительскую нору. Сам Однозвёзд перебрался к воителям, скромно заняв свободное местечко у выхода. Лечить их всех было трудно, трав было критически мало, а Утёсница и Корноух слабели на глазах. За три дня болезнь подкосила их обоих, вероятно, более восприимчивых к инфекциям. А вот Конопушка и Совка, например, переносили всё гораздо легче. Они, несмотря на кашель и чихания, продолжали мурлыкать друг с другом. Листолапка оставалась всё в том же состоянии, что и три дня назад.       Не было ни дня, чтобы Грачеус не думал о дочери. Как она? Выкарабкается ли? Глядя на Утёсницу, которая за какие-то несколько дней настолько сильно заболела, что уже не могла вставать с подстилки, слыша, как без перерыва заходится в лающем кашле Корноух, он думал не без мрачной угрюмости, что кто-то может болезнь и не пережить. И он надеялся, что это будет не Листолапка. Кот ощущал огромное чувство вины, давящее на плечи. Если бы он не пустил ученицу на лёд, если бы не ушёл, не позаботившись о её сохранности, если бы не думал только о том, как поскорее бы попасть домой, они все бы сейчас были здоровы. А ещё он и Чертополох не расстались бы.       Грачеус украдкой скосился на плетущуюся позади соплеменницу. Вид у неё был подавленный и очень несчастный. Жестокая Хмуролика, заметив разлад в их отношениях, словно нарочно поставила кота и кошку в один патруль, идущий сейчас на охоту.       Возглавлял его Однозвёзд собственной персоной. Он бежал сейчас впереди, разбрызгивая лапами снег, нападавший за ночь, и выглядел очень бодрым. Грачеус шагал следом за ним, думая то о Листолапке, то о Чертополох, то о том, зачем предводителя понесло по непротоптанным рыхлым сугробам, когда можно было пройти там, где снега меньше. Сзади шагала бывшая подруга, и он спиной ощущал на себе её взгляд, но что в нём было — понять не мог. После её «я тебя больше не люблю» он перестал пытаться поговорить, делал вид, что рад и доволен жизнью, что без неё ему хорошо, и никогда при ней не заговаривал с Ветролапом и не навещал Листолапку, следуя своему плану «дать Чертополох понять, что я и правда эгоист». Правда, как только та куда-то уходила, воин сразу же бежал расспрашивать дочь о здоровье и с радостью помогал Кролику тренировать Ветролапа.       Сзади Чертополох кое-как ползла Верескоглазка, бубня что-то о том, что совсем испортила свою шерсть. Все, кроме возглавлявшего патруль Однозвёзда, со стороны казались жутко озлобленными и недовольными. Не вытерпев ещё пары сугробов, под которыми скрылись кусты, и в которые всему патрулю не повезло вписаться, Грачеус спросил, догоняя впереди идущего кота: — Ты не думаешь, что, может, хватит ходить, пора охотиться? — Ты не думаешь, что не дорос мне указывать? — впрочем, предводитель ничуть не злился, и добавил с улыбкой: — Хорошая прогулка ещё никому не вредила. Но если так… всей толпой мы распугаем дичь вокруг. Поэтому мы с Верескоглазкой поищем за холмами, а ты и Чертополох можете попытать счастья где-нибудь здесь. — А нельзя мне не с тобой? — спросила Верескоглазка, пользуясь остановкой, чтобы отряхнуть шерсть, вымокшую в снегу. — Мне не нравится, что ты тащишь нас по сугробам. — Нельзя, — непреклонно ответил крапчатый. — Мне хочется с тобой поговорить кое о чём. — Только не думай наставлять меня на путь истинный, отец, — кошка закатила глаза и фыркнула. Обращение прозвучало с какой-то иронией, непонятной для тех, кто не вникал в их семейные отношения.       Не сказать, что Грачеус был доволен таким разделением. Не сказать, что Чертополох выглядела счастливой. И не сказать, что он не догадывался, зачем всё это разделение пополам было задумано. Хмуролика славилась в племени репутацией этакой тихой сводницы и примирительницы, а Однозвёзд тем, что, хоть и побурчав для приличия, выполнял все причуды своей глашатой. И не сказать, что Грачеус не знал, что там эта кошка сказала предводителю перед выходом их патруля из лагеря.       Но, к сожалению, удел его был подчиниться. Чертополох не проронила ни слова против, а Однозвёзд умело перевёл всё в русло разговора с Верескоглазкой. Впрочем, может, у него просто паранойя, и он зря подозревает всех в том, чего нет. Ведь предводитель мог захотеть поболтать со своей дочерью, так? Ну и что, что прямо в патруле. Ну и что, что с такой ехидной улыбочкой. Ну и что, что они с Верескоглазкой уже испарились.       Грачеус взял себя в лапы, огляделся. Не время думать о мотивах поступков других, время охотиться. Вокруг — заснеженная пустошь, никаких шорохов и примет дичи. Сзади мнётся Чертополох, видимо, не зная, как им быть — всё же, они вроде как теперь и не разговаривают.       Кот повернулся к воительнице. Та подняла голову, сощурила глаза и вопросительно глянула на него — мол, ты по поводу охоты, или что другое? — На правах старшего, — начал он, и Чертополох неодобрительно нахмурилась. — Я возьму на себя роль лидера в этом патруле. Так что ты идёшь направо, а я иду налево. Всё ясно? — Всё, — процедила кошка сквозь зубы. И, когда он уже собрался выбираться из этих сугробов, добавила: — Однозвёзд не это замышлял. — Меня не интересуют причуды нашего предводителя, который от скуки решил побыть свахой, — бросил через плечо Грачеус, надеясь, что выглядит сейчас достаточно холодно, отстранённо и гордо. — Мы должны подчиняться приказам, — в голосе Чертополох зазвучала усмешка. — Это закон. — Как жаль, что придётся его нарушить, — чувствуя, как мелко подрагивает кончик хвоста, прошипел кот, а после почти повторил её слова, сказанные ею ему не раз: — Ты ведь не желаешь со мной разговаривать.       Обернулся, чтобы увидеть, как она быстро смаргивает слёзы, как разворачивается и поникше плетётся в указанную сторону. На секунду в сердце вспыхнуло желание догнать её, остановить, попробовать вновь попытаться вернуть всё как было, но он подавил это чувство. Подавил и жалость, и надежду на то, что когда-нибудь они помирятся, вновь разгоревшуюся внутри.       Если уж доламывать отношения, то окончательно.

***

      Бежали дни, не замирая и не останавливаясь ни на миг. Грачеус жил по плану «проснуться-посмотреть на Чертополох-сходить в патруль-навестить детей-отдохнуть-поболтать с Кроликом или со Стрижехвостой-погоревать о Чертополох-выслушать Ветролапа о его новом приёме-сходить в патруль-лечь спать», и даже вписался в эту колею, хотя было немного трудно. Он вновь чувствовал себя молодым воином, у которого вся жизнь впереди, ни забот, ни хлопот, но ощущение это было ложным. Стоило на горизонте появиться сгорбленной фигурке Чертополох, как на плечи сразу наваливалась вся тяжесть непоправимых поступков, приведших их к расставанию.       За чуть меньшее время, чем луна, поправились Листолапка, Конопушка и Совка. Последний всё ещё чуть кашлял, но выглядел вполне здоровым. А вот Утёсница всё так же лежала. Её лихорадило, она часто пребывала в бреду. Корноух, которому тоже тяжело досталось, легче переживал болезнь, но только-только начал идти на поправку. — Ой, как давно я не была снаружи! — воскликнула Листолапка, когда Пустельга разрешил ей, наконец, покидать лагерь. — Я хочу увидеть Ветролапа. И Жавороночек. Как же я по ним соскучилась!       Она серой молнией помчалась в детскую, и уже оттуда донёсся радостный вопль «Осока, тётя Осока, я вылечилась!», звонкий смех крошки Жавороночек и лепет Малыша, который, кстати, вырос и был уже далеко не малышом. В свои полторы луны он был в два раза крупнее Жавороночек и походил больше на оруженосца, нежели на котёнка.       Грачеус проводил дочь, только что стоявшую рядом с ним, взглядом, и усмехнулся. Вот уж непоседа!       Чертополох, которая хотела сначала было подойти к дочери, но заметила рядом с ней кота и не стала, прошла мимо с невероятно расстроенным видом. Грачеус смотрел ей вслед, как она забирается под его любимый терновый куст, и думал, что они оба невероятные идиоты, если не могут преступить через гордость и помириться.       Она не могла простить его безответственность, болезнь Листолапки и многое другое, чем он неосознанно задевал её. Но прошли дни, и Грачеус понял, что все эти «я не хочу с тобой говорить» были нужны для того, чтобы не вспоминать лишний раз то, что ей не хотелось. Кот понимал, что все её слова навроде «я тебя не люблю» произносились ей лишь только чтобы заверить в этом саму себя. Но через несколько дней вся злость, вся горечь и боль как-то резко пропали, когда он увидел ночью, выбравшись на пустоши подышать свежим воздухом, как Чертополох печально смотрит в небо и умоляет звёзды подсказать, что ей делать. Она была так же, как и он, несчастна и разбита.       А после этого он вдруг перестал думать о расставании, как о чём-то непоправимом. Он смотрел на Чертополох и видел в ней всё ту же молодую, совсем-совсем юную кошку, которую так сильно любил. Он видел живущую в ней, где-то глубоко внутри, задорную воительницу с преданной верой в звёзды, верностью своему племени и проницательным взглядом. Он видел, когда она смотрела на него, думая, что он не замечает. Он видел и её любовь, и раскаяние, и горечь, и боль. Но он не мог перешагнуть через уязвлённую гордость, подойти первым, не мог простить её ложных «не люблю», не мог простить отчаяния Листолапки, когда она узнала от Ветролапа, что их родители больше не вместе. Не мог простить задумчивых зелёных глаз сына и его слов, сказанных вроде как Кролику, но которые он подслушал — «Лучше и вовсе быть сиротой, чем смотреть, как мать и отец перестают любить друг друга, и знать, что они не будут снова вместе».       А она не могла выкинуть из головы свою ревность, ярость и гнев за оставленную на льду Листолапку, обиду на то, что после рождения котят он почти не посвящал ей время. Она не могла простить его напускной холодности, хотя видела, что он сам разрывается между желанием всё вернуть и проучить её за резкие слова. Она не могла простить, что на попытку подойти первой пару дней назад он язвительно процитировал её «Я не хочу с тобой разговаривать». Она не могла простить всей той боли, захлестнувшей её, безумно его любившую, когда пришлось ставить вопрос о разрыве отношений. Она не могла простить саму себя за это решение, за то, что не желала с ним говорить, надеясь, что так быстрее сможет забыть, не могла простить себе того, что предала его — ведь сама когда-то клялась, что будет с ним всегда, что бы ни случилось, что ни Пророчество, ни Сумрачный Лес, ни смерть и ничего другое не станет ей преградой.       И они оба были слишком горды, чтобы признать свои ошибки, чтобы извиниться. И могли лишь молча смотреть друг на друга, думая, что никто не видит, избегать встреч и упрямо друг друга любить, но не прощать.       Чертополох не слушала, что ей что-то говорит Осока. Она смотрела на Грачеуса, который о чём-то беседовал со Стрижехвостой, подошедшей к нему пару минут назад, и внутри всё вскипало от ревности и ненависти к сестре. Как она может? Как она может так нахально улыбаться ей, весело общаясь с её бывшим другом, смеяться в лицо, делать вид, что не замечает боли сестры? Как она может специально вызывать в ней все эти эмоции, буквально на виду у неё ошиваясь вокруг кота? — Эй, — бурая королева толкнула сестру лапой. — Ты смотришь на них весь мой монолог. Просто подойди к нему, и всё. — Не могу, — Чертополох мотнула головой. Она сама выстраивала между ними ледяную стену, пресекая все его попытки какого-никакого, а примирения. А теперь он сдался и помогал ей растаптывать то, что ещё осталось от их отношений. И она не могла перейти границу гордости, первая пойти навстречу после того, как всё это начала.       Кошка подняла взгляд на Осоку. Сестра казалась ей образцом счастливой жизни. У неё был друг, которого она любила, который любил её, с которым у них не было никаких ссор. Была маленькая дочь, для которой Осока была чудесной матерью — не то, что она для Ветролапа и Листолапки. У неё не было проблем, совсем никаких.       Перед детской Ветролап показывал воодушевлённой Жавороночек охотничью стойку, а Листолапка делала вид, что она мышка, которую нужно поймать. Их маленькая двоюродная сестрёнка восторженно пищала, когда удавалось сцапать клочок серой шерсти своей старшей подруги. Рядом Малыш пытался угнаться за хвостом Усача. Ему помогала Конопушка, подталкивая братишку носом. Усач один из его брата и сестры общался с сыном их отца от другой кошки. Дроковница не хотела и знать о Малыше, рычала на Проныру, обвиняя его в том, что он предал память Росянки. А Валун просто не любил котят и поддерживал нейтралитет между полюбившим единокровного брата Усачом и ненавидящей и его, и Ивицу, и Проныру Дроковницей.       А может, всё-таки, что-то у неё было и получше других, думала Чертополох, замечая, как Проныра избегает Малыша, как на распутье стоят его дети, с юных лет невзлюбившие отца за его к ним пренебрежительное отношение, глядя, как Ивица тоскует от того, что вообще завела этого котёнка.       А ещё эта болезнь Утёсницы. О, её бедная мама! Она ведь, на самом деле, ещё совсем молодая. Она и дочерей родила, едва став воительницей, и ненамного старше самой Чертополох. А сейчас лежит в норе, пропахшей болезнью и травами, и даже подняться не может. Пустельга говорит, что с ней всё будет хорошо. Чертополох хотела верить, пыталась верить, но всё же не могла не молиться звёздам по ночам, чтобы они не забирали Утёсницу так рано.       Чертополох через силу улыбнулась Осоке, которая смотрела на неё с беспокойством, и перевела взгляд на Грачеуса, который что-то сказал Стрижехвостой, и та, надувшись, ушла. Потом нашла Листолапку, которая поддавалась Жавороночек, с громким смехом ловившей ее из охотничьей стойки. Ветролап наблюдал за этим, склонив голову плечу, как часто любил делать это его отец, глядя на что-то или на кого-то, и улыбался, улыбался, смотря на Листолапку, наконец выбравшуюся из затяжной грусти, навеянной и ссорой родителей, и болезнью, измотавшей ученицу.       Чертополох отмахнулась от Осоки и улыбнулась уже совсем искренне, чувствуя, как тепло разливается по телу. У неё всё ещё была семья, всё ещё была любовь, всё ещё была надежда. И пока это есть у неё, она не позволит себе быть несчастной.