Эффект незаконченного действия

15. Гельм помял сигарету пальцами, а потом отложил, так и не прикурив. Свой лимит на сегодня он почти исчерпал, в пачке осталось всего две штуки. Поджав губы, он откинулся на спинку офисного кресла, отворачиваясь к окну. В лучах заходящего солнца Лос-Анджелес с такой высоты был прекрасен. Ни уличной суеты, ни грязи. И где-то по его улицам бродит его личная головная боль на протяжении вот уже недели. …На первый взгляд казалось, что этот сталкер мало чем отличается от десятков других его предшественников. Письма с угрозами вперемешку со своими сексуальными фантазиями… Но что-то дергало, а своей интуиции Вильгельм привык доверять. Дима привлекал к себе психически нездоровых людей, они тянулись к нему каждый со своим «тараканом», как слетаются пчелы на мед. Потоки писем, как бумажных, так и электронных, комментарии в Интернете. И если раньше этим вопросом в его штате занималось два человека, то теперь Гельму пришлось увеличить их число до шести. И это уже почти пугало. Но все они, пишущие эту галиматью, на поверку оказывались не способными причинить Диме настоящий вред. Но автор этих писем, что лежали сейчас у него на столе, был совсем другой. Он описывал свои будущие действия четко, сильно, почти скупо, но с такими деталями, что сомневаться в том, что человек знает, о чем говорит, не приходилось. А еще он сообщал почти о каждом шаге Димы, словно тщательно следил за ним и знал его планы. К поискам автора письма подключили полицию, но ей Гельм не доверял: у полицейских и без того полно забот. Он пытался справиться своими силами, но время шло, а результатов не было никаких. Только письма стали еще более изощренными. А сегодня утром охранники задержали курьера с букетом цветов, который показался им подозрительным. При беглой проверке курьер оказался работником курьерской службы, и его быстро отпустили, а вот цветы… Нет, Дима бы не умер от той химической гадости, которой их обрызгали, но в больницу бы попал наверняка. Никаких внешних физических повреждений, просто сильнейший галлюциноген, наркотик. Возможно, объединять эти два «дела» в одно было ошибкой, но Гельму так не казалось. И за Диму было страшно. Еще месяц назад Гельму бы даже не пришло в голову, что Диму нужно убрать на время поисков с глаз, но сейчас Гельм думал об этом все чаще. Куда-нибудь, где его искать не будет никто и никогда. Никаких родственников или известных друзей-знакомых. Полетят все сроки, придётся платить неустойку, но подозреваемых слишком много, а Дима один. И охране Гельм тоже не доверял. Сталкером может оказаться кто угодно. Но как это объяснить это Диме, с учетом того, что о самих письмах он не в курсе? Незачем ему это знать, он и так дерганный. Что ж… Значит, придется решать этот вопрос самому. И надеяться на благоразумие. 16. День первый. Пустота. Он написал эту песню, когда закончилась «Фабрика». Его выворачивало наизнанку, когда он записывал демку, но тогда это ему помогло. Сейчас — он боялся включать телевизор, чтобы не наткнуться там на НЕГО. День второй. Апатия. Режиссер тупо отправил его к медикам, только бы не видеть совершенно невыразительного лица. Тень прежнего Влада, который сходил с ума от беспокойства и по десять раз переигрывал каждую не понравившуюся ему сцену. День третий. Пустая квартира и абсолютная тишина. Слышно как на кухне тихо пищат часы, отмечая каждый минувший час. Шестьдесят минут. Время от времени телефон разражается нервной дрожью и натужным гудением виброзвонка. Но Влад просто лежит на диване и смотрит на светящийся прямоугольничек дисплея. А под щекой у него отнюдь не подушка, а свернутые валиком мягкие трикотажные штаны и футболка Димки. Страшная штука: любовь. Представляешь себе как в сказке. Ромашковое поле и влюбленные бегут через него друг другу на встречу, чтобы никогда друг друга не отпускать. А на деле сдохнуть хочется. Улыбаешься окружающим только, чтобы не упекли в дурку с каким-нибудь зубодробительным диагнозом. Нервные срывы для начала, а потом какой-нибудь маниакально-депрессивный синдром. А вечером — на диван, к скомканным, сбитым простыням и свернутым в валик шмоткам. Это безумие… Через неделю он все-таки заставил себя подняться и навести порядок. Включил плазму и принялся слоняться по комнате, стирая с мебели накопившуюся пыль. Взгляд скользнул по экрану. Яркие пятна. Ведущий на МТВ взахлеб рассказывает о какой-то очередной выходке — картинка меняется, и на экране крупным планом Димка. Как в тумане обрывки фраз. Знать не знаю, виделись разочек, но ни о какой свадьбе не может быть и речи. Влад выключил звук. Хотелось сжаться и забиться в угол. И сидеть там, как мышь под веником. И молчать. Чтобы ни один звук из внешнего мира не пробился больше сюда. Никогда. Но завтра нужно встать и добраться съемочной площадки. Потому что отпущенная ему неделя закончилась. Вот только облегчения затворничество не принесло. …Съемки, съемки. Только на этот раз все страшнее. Разум медленно, но верно подошел к той грани, за которую готов был заглянуть и его герой. Ничего нет. Никого нет. Отец, которому интересно только повыгоднее его продать. Бесконечная борьба за выживание. Подняться. Приехать. Сменить маску и снова шагать по острию ножа. Балансировать на грани. Неизменной оставалась только почти почерневшая серебряная цепочка и звездочка-кулон с острыми лучами. …Зима пришла незаметно. Просто пришла, вынудив съемочную группу ускорить работу раза в три. По утрам работникам приходилось полностью убирать снег со съемочной площадки, потому что по сценарию на улице стоял поздний ноябрь, а актерам и, в частности, Владу, как исполнителю главной роли, мерзнуть. И мерзнуть жестоко. Таскаться по полуразрушенному зданию в вязанном свитере и пуховой безрукавке было не очень-то комфортно. По вечерам он приезжал домой и, выпивая кружку глинтвейна, валился в постель. Даже обжигающе-горячий душ не помогал. Ему было холодно. Просто холодно и пусто. …Заметившая его на обязательной вечеринке по случаю чего-то там особо важного Даша пришла в ужас. И буквально на следующий день приволокла целый пакет лекарств и уютную мягкую флисовую толстовку. Этот маленький эпизод отчего-то вызвал на губах улыбку. После того, как уехал Димка, у него не было никого. Но не проходило и недели, чтобы Даша не позвонила и не попыталась растормошить его. После недели, проведенной в тишине, она не на шутку испугалась и на правах хорошей знакомой стала наведываться иногда. Затворник. Пресса его не трогала. Мальчик-трудяга. А что не светится нигде, так ведь съемки же. …Звонок в дверь застал его на кухне. Влад тщательно отмерял специи, стараясь не переборщить и не превратить вино в нечто совершенно неудобоваримое. Он открыл дверь даже не глянув на экранчик домофона. Все равно чужие не ходят. Тем более не станут звонить именно ему. На автомате открыл входную дверь и вернулся в кухню. Даша сама войдет. Отцу тоже больше чем необходимо внимания он уделять не собирался. А вот глинтвейна придется приготовить еще одну порцию. — Заходи, я на кухне. Холодно. Ты за рулем, или тебе тоже глинтвейну сварить? Гельм только хмыкнул. Откуда такая встреча? Или Влад его не узнал? Тогда почему открыл дверь? Такая доверчивость почти умиляет. Но ему задали вопрос. — Свари. На улице прохладно, — отозвался он и прислонился спиной к входной двери, ожидая хозяина. Крохотную кастрюльку с вином Влад не уронил только чудом. Осторожно поставил на плиту и, скрестив руки на груди, вышел в коридор. Без сомнений, это продюсер Димы. Гельм просто стоит в его квартире. Просто стоит здесь и никуда пропадать не собирается. Что, Сокол, допился до глюков? — Простите… не ожидал увидеть вас. На миг стало немного стыдно. За собственный внешний вид. Спортивные штаны, вязанные шерстяные носки, футболка с каким-то смешным принтом и флисовая кофта. — Проходите. — Здравствуй, — Гельм стряхнул с плеч редкие снежинки, которые еще не успели растаять. Кинул на Влада быстрый взгляд, отмечая осунувшееся лицо и круги под глазами, и еле слышно вздохнул. Мальчик не в лучшей форме. Гельм снял длинное пальто, ботинки и, поймав взгляд Влада, вскинул бровь, словно спрашивая: «Ну и куда идти?» Влад жестом пригласил его следовать за собой. Хорошо хоть руки не дрожат. Можно снова занять себя, хотя бы ненадолго. Поставить кастрюльку на плиту, достать пару толстостенных бокалов-чашек для ирландского кофе. Отчего-то именно из таких бокалов он любил пить глинтвейн. Когда ароматное горячее вино было разлито по бокалам, тянуть время стало попросту невозможно. Вот только он не знал о чем говорить с этим человеком. Влад поставил перед ним бокал и сел напротив. — Вы ведь не просто так в гости заскочили, не так ли? У меня нет фото и видео, которые бы компрометировали… Диму. Я не просил у него ни денег, ни помощи. И мне от вас совершенно точно ничего не нужно. Ни теперь, ни… — он на миг запнулся, но потом с кривой усмешкой выдавил: — когда-нибудь. — Если бы ТЕБЕ было что-то нужно, то тогда ТЫ бы пришел ко мне, — заметил Гельм, обхватывая бокал ладонями и делая глоток. — Но это я здесь. И я пришел к тебе с просьбой. Диме угрожает серьезная опасность. Очередной маньяк-сталкер, которого боюсь даже я, — наглая ложь, но здесь и сейчас она просто необходима. — И на то время, пока мы его ищем, я бы хотел, чтобы Дима исчез. Твоя квартира представляется мне лучшим убежищем для него, — Гельм немного поколебался, а потом все-таки достал и положил перед Владом одно из писем. То самое, читая которое он сам невольно вздрогнул. Влад медленно протянул руку. Пальцы коснулись бумаги. Взгляд бегло скользнул по строчкам. Краска сошла с его лица. Даже губы побелели. Если ЭТО обратная сторона известности — тогда к черту такую известность. Ему живется просто потому, что теперь мало кому интересна судьба Влада Соколовского. Дима. Снова. Будет. Здесь. Сидеть в кресле. Смотреть новости. Кутаться в плед. Диме грозит опасность. И не абстрактная, а вполне материальная. Потому что тот, кто написал ЭТО… Нужно держать себя в руках. И не позволять эмоциям отразиться на лице. — Я уеду завтра утром, — он поднялся из-за стола и, вернувшись в коридор, нашел второй комплект ключей. — Вот, возьмите. Можете привозить его в любой момент. — Ты не понял, — Гель даже не шелохнулся. — Я не собираюсь выселять тебя из твоего собственного дома. Как я понимаю, вы вполне мирно ужились. К тому же есть один момент… Он ничего не знает об этих письмах. И я бы предпочел, чтобы и не знал. Он слишком сильно на них реагирует. Тем более, на такое. Я понимаю, что прошу много, но все-таки попрошу. Позови его. Позвони и просто пригласи к себе. Я дам ему отпуск, и он ничего не узнает. — Это невозможно, — Влад покачал головой, глядя в глаза незваному гостю. Он Бикбаеву нахрен со своей любовью не сдался. Нет, не Бикбаеву. Бергу. — Мы… попрощались, если можно так сказать. Я не могу «просто позвонить» и «просто пригласить». Он догадается. Не идиот. Это не отговорки… Вильгельм. Я для господина Берга ровным счетом ничего не значу. — А он для тебя? — мягко, почти вкрадчиво поинтересовался Гельм, чуть сузив глаза. Попрощались… И почему он не удивлен? История циклична. — Вас это совершенно не касается, — вскинулся Влад. — Это моё личное дело, и я никому не позволю в него лезть. Он не поверит. Потому что расставшись, не звонят и не приглашают в гости. Или может мне ему в лоб шантаж устроить и типа насильно здесь держать, пока вы там разберетесь? Так это логичнее будет выглядеть… Внутри его ломало. Он совершает ошибку и ошибку непоправимую. Димку он не вернет никогда. Да и нечего возвращать. Потому что нельзя быть с человеком, который не любит, а просто позволяет себя любить. Рано или поздно, но он сломается. — Я боюсь за него. Я могу сыграть зажравшуюся суку. Только… вряд ли он вообще когда-нибудь людям верить будет. Я не знаю, о чем вы думали, когда приехали ко мне, но я — не выход. — Ты максималист и еще такой ребенок, — Гельм покачал головой. — Время идет, а это значит, что ты мог изменить свое мнение. И позволь сказать тебе кое-что… Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что безразличен ему. Я нахожусь рядом с ним круглые сутки, и я вижу то, что даже он не замечает. Просто позови его. И он поверит любым твоим словам. Только потому, что хочет в это поверить. Телефон в кармане. И такое впечатление, будто он жжется даже через мягкую плотную ткань домашних штанов. Хочется. Отчаянно хочется увидеть его снова. Снова обнять, целовать самые восхитительные губы на свете, любить его хочется, со всей силой и отчаянностью, на которую Влад только способен. — Вы ведь понимаете, что делаете, — как-то обреченно сказал Влад. — Мне паршиво без него. А мы были вместе только неделю. Я эти семь дней ни на какую славу не променяю, но, для меня это самоубийство. — Выбор за тобой, — Вильгельм пожал плечами, а потом потянулся и коснулся серебряной звезды на его шее. — Зачем ты носишь это? — Я люблю его, — Соколовский с тяжелым вздохом поднялся из-за стола. За окном мело. Совсем скоро Новый год. Еще неделя съемок и ему придется думать, куда девать себя дальше. Работа хоть как-то отвлекала от мыслей. Как только все закончится — Димка снова безраздельно захватит все его мысли. Влад долго смотрел на темный дисплей телефона. Решиться непросто. Не ради себя. Ради него. Чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы ни единый волос не упал с его головы. Чтобы никакой псих его не коснулся. В трубке — длинные гудки. Тогда он сказал «Прощай», но удалить номер телефона так и не сумел. — Нет! — Гельм рванулся вперед и, почти вырвав телефон из рук Влада, оборвал звонок. — Не сейчас. Сначала я должен вернуться и дать ему отпуск. Иначе он действительно обо всем догадается. — Ну он же не знает, где вы. — Влада ощутимо потряхивало. — И если я позвоню, он спросит о том, дадите ли вы ему пару дней…, а вы с неохотой и скрипом… Блин, если я не позвоню сейчас, я просто не решусь на это еще раз!!! — Он тоже слишком хорошо меня знает, — Гельм сдвинул брови. — Он просто не придет просить у меня отпуск в канун Рождества. Если бы не эти письма, мы бы мотались по концертам и праздникам круглыми сутками. И если я вдруг отпущу его… — Вильгельм отвернулся, напряженно размышляя. Может, стоит все-таки рискнуть? — Ты же понимаешь, что если он догадается, то поймет, что это Я попросил тебя об этом? — Вы последний человек, с которым мне хочется общаться, Вильгельм. И ЕМУ об этом известно. Нам негде с вами пересечься. Я никогда не был вашим поклонником. — Ты зря его недооцениваешь, — признания Влада Гельму были безразличны. Ему всегда было плевать на мнение людей, за исключением нескольких человек. Этот мальчик в список не входил. — Хорошо, звони, — он отпустил телефон и отступил на шаг, отворачиваясь и надеясь, что не ошибся. Влад залпом допил остатки вина в своем бокале. По телу растеклось тепло, а внутреннее напряжение немного отпустило. Даже зашумело в голове. Хорошо… Главное, чтобы хватило на счету денег на один звонок. Каким бы продолжительным он ни был. Снова вспыхнул дисплей, высвечивая фото: смеющийся Димка, за обе щеки уплетающий мясной пирог, а в трубке послышались гудки. 17. — Черт! — Дима выругался и, жестом отправив нерадивого менеджера дальше заниматься своим делом, потянулся за вибрирующим телефоном, надеясь, что это Гельм, которому он сейчас выскажет все, что думает об этом финне, скинувшем на него всю свою работу, а сам исчез по каким-то делам, в которые Диму, естественно, не посвятил. Но стоило только кинуть взгляд на дисплей, как дыхание сорвалось. Сердце гулко стукнулось о грудную клетку, а потом заколотилось где-то в горле. Этого не может быть. Просто. Не может. Может, он ошибся номером? Дима оглянулся и поспешил отойти туда, откуда голос его никто не услышит. Еще один взгляд на фотографию смеющегося Влад, и он, прикрыв глаза, принял звонок: — Да? — Здравствуй, Димка, — от хмеля слегка заплетался язык. Удивительно как быстро можно опьянеть, если сильно нервничать и залпом выпить горячего вина со специями. — Здравствуй, — выдохнул тот, сжимая пальцы в кулак от пронзившей вдруг боли. Влад просто пьян. А чудес на свете не бывает. — Я идиот, Бикбаев… — выдохнул между тем в трубку Соколовский. Хорошо, что Димка этого не видит. Не видит, как он жмурится. Не видит, как кусает губы, силясь не заорать. — Кли-ни-чес-кий… Мне хреново без тебя, Димка… — Извини, — искренне выдохнул Дима, прислоняясь к какой-то стене позади себя. — Ничем не могу помочь. Я ведь тоже идиот, Влад. — Это ты извини меня, Димка… — Влад прислонился лбом к холодному стеклу. — Я должен был сказать тебе… Я люблю тебя, Бикбаев. Даже если тебе не нравится это слышать. Я все равно люблю тебя, — Соколовский мучительно усмехнулся. — Через неделю у меня съемки заканчиваются… Приезжай, а? Дима резко отвернулся, чтобы никто не видел его лица. Искаженного, перекошенного от отчаяния. Он смог, он внушил себе, что тогда ему все это показалось. Что не говорил Влад этих слов. А теперь… И что, черт побери, теперь со всем этим делать?! — Ты же знаешь, что я не могу, Влад, — говорить было невыносимо. Хотелось бросить, все бросить, взять билет на первый попавшийся самолет и лететь, лететь к нему, даже с пересадками. — Скоро Рождество, у меня… каждая секунда расписана. — Хотя бы на день. Фигаро тут, Фигаро там. Самый лучший подарок на всем белом свете. Ты знаешь, что это ты? — Сколько ты выпил, Влад? — Почему ему все больше кажется, что все это — пьяный бред? И завтра, как только Соколовский проспится, он даже не вспомнит об этом разговоре. — Бокал глинтвейна, Дим. — Не верит. Поделом, Соколовский. — Я на улице в одном свитере снимаюсь, а у нас холодно и снег уже давно лежит. — Черт, Влад… — Новый год скоро. А он уже и забыл, что это такое — нормальный праздник дома, а не на очередной сцене. Хотя прошлый год ему даже понравился. Он пел дуэтом с Гельмом в Хельсинки, в его «родном» клубе, и это было действительно потрясающий Новый год. — Прости. Но мне мало одного дня. Даже если Гельм отпустит меня, я не приеду на один день. Прости. — Я… ладно, хорошо. Я рад слышать тебя, Дим… Правда рад. Надеюсь, ты не сердишься на меня, — судорожный выдох. Как можно тише и ладонью прикрыв микрофон. — А знаешь, я все равно буду тебя ждать. — Я не сержусь на тебя. Я просто по тебе скучаю. Как же глупо это все… — Дима потер висок, словно это могло помочь избавиться от начавшейся тупой головной боли. — Не-а, не глупость… — и едва слышным шепотом. — Я люблю тебя. Увидимся… когда-нибудь? — Увидимся. Увидимся, Влад. Когда-нибудь. — Надо заканчивать этот звонок. Он и так всю душу вынул. Но почему-то пальцы не слушаются. И он слушает, слушает дыхание Влада там, через океан. Звонок оборвался сам. Хорошо хоть хватило денег на то, чтобы поговорить, чтобы сказать все. Ему не хватило бы решимости нажать на сброс. — Он… занят. — Влад обернулся к Вильгельму и улыбнулся. Жалко и устало. — Конечно, он занят, — Гельм крутанулся, поворачиваясь к нему. — На один день? — Это чувство, которое не очень приятно жжется внутри — это ведь не ревность, нет? — Но спасибо за попытку. Надеюсь, что она оправдает себя, — он скользнул взглядом по интерьеру кухни и направился к двери. — Спасибо за глинтвейн. Я сообщу тебе, если Дима соберется к тебе. — Хорошо, — кивок в ответ. Кружится голова. Такое чувство, будто он потерялся среди радиоволн. И собрать себя из кусочков не может. И желание только одно: чтобы он скорее ушел. Страшное чувство, как будто его только что препарировали под микроскопом, да так и оставили распятого на кусочке стекла. — И Влад… Я многим готов пожертвовать в этой жизни ради собственного спокойствия. Но Дима в этот список не входит. Надеюсь, ты не наделаешь ошибок. Иначе я тебя по стенке размажу, — спокойно, даже скучающе произнес Гельм на прощание и, подхватив пальто, вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Влад вернулся на кухню и сел на диванчик. Долго неверяще смотрел на бокал напротив. Из него пил Гельм. Он был здесь. И то, что он сказал… Страх проснулся с запозданием. Накатил удушливой волной. Влад сжался, пряча лицо в ладонях. Он попытался. Позвал. И пусть Димка не сможет прилететь — он его услышал. И простил. Только бы с ним все в порядке было! Остается только ждать. Рождество и Новый год. Впервые за долгие годы Влад возненавидел праздники. 18. Дима метался по комнате, бросаясь от стены к стене, и тихо рычал, только усиливая свое сходство со львом в клетке. Гельм вернулся утром, и он словно с цепи сорвался. В голове звучал и звучал голос Влада, и Дима никак не мог заставить его заткнуться. «Люблю тебя… люблю…» — Замолчи… — он зажал уши ладонями, словно это могло помочь, а потом снова заметался. — Заткнись! «Приезжай… хотя бы на день»… — Черт! — Дима крутанулся и подлетел к окну. Распахнул створки и втянул свежий чуть морозный ночной воздух. Хотя бы на день. Просто увидеть, заглянуть в глаза. Понять что-то для себя окончательно. Но Гельм его не отпустит. Он и так в последнее время почти не оставляет его одного, загрузив работой. Хорошо хоть, что теперь перелетов меньше: Гельм решил всерьез взяться за «покорение Америки», и все время они проводят тут. Но в его сутках теперь даже не двадцать пять часов, как раньше… К черту все! Он заслужил передышку. Впереди рождественский марш-бросок, и ему нужно отдохнуть. Хоть чуть-чуть. Один день. Он немного просит. Бикбаев поджал губы и выпрямился, вскидывая голову и разворачивая плечи. Он не нытик. И давно ненавидит жалость. Особенно к самому себе. Если ему нужен этот день, он пойдет его и возьмет. …Дверь номера Гельма была приоткрыта, словно он ждал его прихода. Дима стукнул для порядка и толкнул ее, переступая порог. — Гельм?.. — Я здесь, — донеслось откуда-то сбоку, и Бикбаев прошел в сторону еще одной приоткрытой двери. Кто-то, может, скажет, что кабинет в номере — бесполезная роскошь, но только не для них. Здесь Гельм оборудовал себе что-то вроде переговорного пункта по последнему слову техники и сейчас, похоже, только-только закончил с кем-то разговаривать по скайпу. — Почему не спишь? — он вскинул на вошедшего Диму усталый взгляд, но Бикбаев только передернул плечом. — Не спится. Гельм кивнул, принимая его ответ, и опустил взгляд в какие-то бумаги, произнеся: — Я тут подумал о том, что стоит купить здесь какой-нибудь небольшой домик, в котором можно будет оборудовать студию. Это обойдется дешевле, чем все это время жить в отеле. К тому же избавимся от лишнего обслуживающего персонала. Что ты думаешь об этом? — Что согласен. Мне нужна хотя бы иллюзия личного пространства, — за это время Дима успел взять себя в руки, и отвечал вполне спокойно. — Мы задержимся здесь надолго. Так что к выбору стоит подойти серьезно. Это займет какое-то время. У тебя есть какие-то пожелания? — Много пространства. ПУСТОГО пространства. Находясь в толпе, начинаешь ценить одиночество. И звукоизоляция. — Тишину ты тоже ценишь, я уже понял, — тепло фыркнул Гельм. — Может, составишь мне компанию? Вот оно… Шанс. Дима подобрался, как перед прыжком, а потом как можно безразличнее произнес: — Может, лучше отпустишь меня на это время? Если все равно будешь занят. Гельм вскинул бровь: — Куда-то собрался? Дима отвел взгляд. — Да. Мне нужно, Гельм. — В Москву? — Да, — твердо ответил Дима, на этот раз смотря в его глаза. — Я не прошу у тебя неделю. Но хотя бы один день отпуска я заслужил. — Дорога туда и обратно займет сутки, — невозмутимо отметил Гельм. — И ты знаешь наш график. — В нем нет ничего того, что нельзя отменить или перенести. Ты сам отказался от двух благотворительных концертов на этой неделе. И собираешься заниматься покупкой дома. Гельм, ты же знаешь, что я все наверстаю. — Ты знаешь, что Корея рассматривает твою кандидатуру на участие в открытии Олимпийский игр? — Только рассматривает? Тогда это не так интересно. И какое это имеет отношение к… — Они могут пригласить тебя в любой момент на предварительное «прослушивание». Ты знаешь, что я не могу упустить такой шанс. — Черт, Гельм, от Москвы до Кореи ближе. И я буду там раньше тебя, — Дима начал заводиться. — Хм?.. — Гельм тихо фыркнул, а потом откинулся на спинку, потирая подбородок, и Дима замер. Он не сказал сразу «нет». А это значит, что у него есть шанс. — Хорошо, — наконец выдохнул продюсер. — Можешь отдыхать, пока я буду заниматься домом. Но Дима… — Я все знаю, — тот еле удержался от того, чтобы не взвизгнуть от радости. — Я на телефоне и готов к вылету в любой момент. — Умница, — хмыкнул Гельм, снова возвращаясь к бумагам, и Бикбаев буквально вылетел за порог. Гельм подождал, пока до него донесется стук закрывшейся входной двери, а потом вытянул телефон, набрал номер, а когда на той стороне ответили, коротко бросил: — Он приедет. 19. …и ни слова больше. Ни когда приедет, ни во сколько. Два слова. И гадай, как знаешь. Влад сначала понять не мог, кто же ему звонит и о чем вообще речь. А когда понял — готов был расцеловать даже суровую мадам костюмера. И холод нипочем, и на проблемы плевать, и депрессию как рукой сняло. Звонок сорвался. Влад раздосадовано застонал, глядя на сухую подпись: «Вы пропустили один звонок с номера «Димка» Смс-ка пришла парой минут позже. «Вылетаю ближайшим рейсом. Буду у тебя через 12 часов». Влад мотыльком порхал и всячески любил целый мир. И только одно не давало покоя. То самое письмо, привезенное Гельмом. Угрозы Димке. Страшные, жестокие, изощренные. Даже думать не хотелось о том, какой извращенный ум мог до такого дойти. С чувством, с толком и придумкой. …Скупив, наверное, полмагазина, чтобы лишний раз не дергаться, он быстро забросил все в холодильник дома, он позволил себе ненадолго расслабиться. Читая новости в Интернете, он размышлял над тем, а хватит ли маньяку желания и возможностей следовать за намеченной жертвой? Думать о Димке как о жертве было жутко. Нет. Не жертва, и ни в коем случае ею не станет. Никогда и ни за что. Димка приедет. И он станет беречь его как зеницу ока. И любить. И убеждать в том, что все это на самом деле. ***** Самолет в последний раз «лег на крыло», и Дима невольно зажмурился, когда свет заходящего солнца ударил по глазам. Черт… После почти двенадцати часов без сна в глаза словно пески насыпали. Хотя он сам виноват. Как всегда. Он мог просто выспаться, но мысли, водившие хоровод у него в голове, не отпускали. Дима вытер выступившие слезы и вздохнул, прикидывая, что будет делать, если Влад не встретит его. Российских рублей у него нет, значит, чтобы расплатиться с таксистом, нужно найти обменный пункт. Черт его знает, где он может находиться в Шереметьево. А светить собственным лицом лишний раз не хочется. Ладно, будет решать проблемы по мере их поступления. В конце концов, попросит того же таксиста остановить у ближайшего «обменника». Стюардесса последний раз прошла между рядами, проверяя ремни, и самолет пошел вниз. Шасси, гул двигателей, работающих на предельных оборотах, и самолет коснулся земли. Спасибо за приятный полет. Осталось еще немного подождать, и он ступит на землю. Наконец-то… **** Он прилетел из города ангелов, совсем как настоящий ангел. И Влад ждал его у выхода. Терпеливо, безжалостно давя в себе острое желание выхватить из рук какого-нибудь чудака табличку и размашисто написать: «Мистер Берг, Л-А, "Шереметьево" приветствует вас!». Но у выхода из ВИП-зала чудаков с табличками не было. Не заметить Влада было сложно. Встречающих у терминала не было, и его высокая фигура заставила сердце Димы пуститься в бешеный галоп. Он шел по коридору, не торопясь, хотя больше всего на свете хотелось сорваться с места и пробежать, пролететь это расстояние и заглянуть в глаза. Но вместо этого Дима надвинул капюшон зимней куртки поглубже и, поудобнее перехватив ручки сумки, кивнул улыбающейся девушке-администратору и вышел в зал аэропорта. Очень сильно надеясь, что в его глазах нельзя прочитать всего того, что сейчас кипит внутри. — Привет, Влад… Каким чудом Соколовскому удалось подавить желание обнять это нахохлившееся чудо — он и сам с трудом понимал. Просто отнял сумку, улыбнулся солнечно и кивнул в сторону выхода. — Больше всего на свете мне тебя обнять хочется, и поцеловать, — шепнул он. — Только боюсь, что объятиями дело не закончится. Дима только тихо, тепло фыркнул и зашагал следом за Владом, стараясь не сильно дергать головой, чтобы не слез капюшон. Надо было очки из сумки достать. Не ярко выраженные солнечные, просто очки. На вид безобразны, зато в них его никто не узнает. Зал, металлоискатели остались где-то сбоку, дверь, люди с чемоданами… Здесь никому нет до них дела, и это радует. Осталось только добраться до машины. Дима еще ниже опустил голову, кутаясь в куртку от порывов зимнего ветра. Под ногами снежная каша. Как он и думал… Странно, еще год назад он бы сморщился. Сейчас ему это нравится. — Да, это тебе не побережье, здесь снег, — добрались до машины они рекордно быстро. Бег трусцой по дорожкам, которые тщательно расчищали служащие порта, минутка-другая петляний между машинами на парковке, и Влад уже бросает сумку на заднее сидение. — Медведей с твоего последнего посещения не прибавилось, и для того, чтобы согреться я пью глинтвейн, а не водку. — Эй, тут кто-то забыл, что я с Дальнего Востока? — Дима нырнул в салон и выдохнул, откидывая капюшон с лица. — А у шутки про медведей борода уже до пола. Надеюсь, ты угостишь меня своим глинтвейном? — Естественно угощу, — Влад завел двигатель и включил печку, прогревая салон. — Зря я, что ли, ящик сухого вина купил, м? — Ого… — Дима покосился на него, протягивая руки к теплому воздуху и чувствуя какую-то… неловкость. — Хорошо приготовился к зиме, Влад. — Зима… — Соколовский вздохнул. — Я боялся, что это будет зима без тебя. — Я не знаю, как долго задержусь здесь, — Дима отвернулся к окну, нарисовал узор на замершем стекле. — Гельм может позвонить в любую минуту. — Я… понял. Но сейчас ты здесь. И в эту самую минуту совершенно точно не сбежишь, — ехать с Димкой — сплошное удовольствие. Его мягкое присутствие, деликатное, уютное, его улыбка, ямочки на щеках. Он с каждым годом становится все красивее. И с каждым вздохом все желаннее. — Это было трудно, Влад. Возвращаться в эту жизнь, — Дима резко выдохнул и повернулся к нему, меняя тему. — Где собираешься встречать Новый год? — Черт его знает, — честно ответил тот. — Предлагали пару корпоративов. Я же и актер и типа певец. И надо личиком посветить, но не хочется. Просто кино и театр — это одно. А чьи-то потные ручонки из своих штанов вытягивать — другое. Дима хмыкнул: — Ничего не меняется, — он немного помолчал, а потом осторожно спросил: — Как ты? — Скучал по тебе страшно, — признался Влад. — Если бы не работа, свихнулся бы через неделю. Зато пересмотрел бОльшую часть твоих концертных записей. Ты отчаянно жег со своим продюсером на прошлый новый год. Это было круто. — О, даааа, Гельм решил немного тряхнуть стариной. Это было феерично. Жаль только, что недолго. Я… пересмотрел все твои фильмы, Влад. Ты действительно нашел себя. И почему после «Снов» за тобой еще не бегают толпы фанаток? — Не знаю, может, у меня не тот типаж? Или мой фанатский корпус более… интеллигентный? — Соколовский фыркнул. Гонялись, почему ж не гонялись. И цветы в театре дарили, и на спектакли специально «на Соколовского» ходили. — На самом деле у меня роли такие. После «Паники» все может и поменяться. Девушкам нужны парни типа Уиллиса в «Крепком орешке», а не пенсне-ботаники. — У тебя тот самый типаж. До сих пор, наверное, педофилы в твою сторону косятся. Я же помню твоих фанаток со времен «Фабрики». А вообще… Так лучше. Когда они где-то есть, но не пытаются влезть в твою личную жизнь, — Дима откинул голову, закрывая глаза. Помолчал немного, а потом тихо, еле слышно произнес: — Я скучал… Влад невесомо коснулся его руки ладонью. Он тоже скучал. С ума сходил. От ревности и злости. Что не сдержался. Что там, где-то рядом есть девица. Что гроздьями вешаются всякие… — Я ревновал тебя к той девахе. — Я помню, — Дима улыбнулся уголками губ. — Но я действительно никогда не имел с ней ничего общего. — Отелло нервно курит в сторонке в сравнении со мной, когда дело касается тебя. Они чудом миновали пробки и тянучки, объехали стороной одну аварию и вскоре Влад уже сворачивал в арку дома. — Узнаю моего Владиуса, — Дима потянулся и выпрямился, улыбаясь. Подождал, пока Влад припаркуется и выбрался из машины. Содрогнулся от показавшегося холодным после салона воздуха и, забрав свою сумку у Соколовского, поспешил к подъезду. — Надеюсь, у тебя есть горячая вода, и шмотки мои ты не выкинул. — Я спал с ними в обнимку, — смущенно заявил Влад, неуклюже открывая дверь. Он пропустил Димку вперед и протиснулся следом. — Они тобой пахли. Дима только покачал головой, чувствуя себя до ужаса странно. Тепло, приятно. Смущающе и до жути напряженно. — В любом случае спасибо, что не выкинул, — Дима первым вышел на седьмом этаже и застыл перед дверью, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. От этой стандартной вроде двери веяло уютом. И тихим счастьем. Всем тем, чего ему так отчаянно не хватало. — Под расстрелом, — хмыкнул Соколовский, открывая дверь. Легонько подтолкнув гостя вперед, шагнул следом и прижал Димку к стене, захлопнув дверь ногой. — Как же я по тебе соскучился! Губы чуть обветренные. Кожа — холодная с мороза. Но это — Димка. И Влад с тихим стоном удовлетворения прижался к его губам. Дима выронил сумку и обхватил его за плечи, отвечая. Сильно, почти яростно. Как жил он без этого все это время? Спина, волосы, напряженное тело. И отнюдь не мягкие губы, которые он ласкал своими и никак не мог остановиться. — Ненормальное… счастье мое… сумасшедшее… — шептал Влад, лихорадочно целуя холодные щеки, губы, глаза и кончик покрасневшего носа. — Как же я люблю тебя… Димочка мой. Спасибо тебе… А Диме хотелось кричать и еле слышно стонать. Оттолкнуть и прижаться сильнее. Не слышать никогда и слушать, слушать… — Влад… — дыхание не хватало, слов — тоже. Словно искры плясали на губах, коротя нервные окончания. Наверное, надо было отстраниться, оттолкнуть. Но… — Отпусти меня, Владик. — Ему нужно в душ, нужно переодеться. — Не могу… Не хочу я тебя отпускать, — Влад принялся лихорадочно сдирать с него куртку. Это было непросто, учитывая то, что поцелуй ему разрывать не хотелось тоже. Поцелуй, объятия, прикосновение тел. Каким чудом он стряхнул обувь и не навернулся — тоже осталось загадкой. Он чувствовал только бешеное биение Димкиного сердца, тяжелое дыхание и свое сумасшедшее возбуждение, готовое в любой момент разорвать тело почти болью. — Мне нужно в душ, Влад. — Шарф, кроссовки… И снова объятия и не разомкнуть губ. — Владик… — рвется с языка яростное, почти злое «Хочу тебя», вибрирует на губах, но не звучит. Пока не звучит. — Конечно… — Куртка, свитер, его свитер тоже долой. В душ, так в душ! Из джинсов вытряхиваться будет неудобно. Ладно, это не проблема. Влад застонал, когда, наконец, стащил с него футболку и губами прижался к обнаженное груди. Дима зашипел сквозь зубы от возбуждения и сжал пальцы на его плечах, словно это могло помочь обрести мгновенно утраченный контроль. Но руки словно сами соскользнули ниже и ниже. Ладони провели по бокам, ногти царапнули кожу сквозь майку. А потом Дима потянул ее вверх, уже почти забыв, что хотел в душ. В душ? Идти? По стеночке, не иначе. Влад пребольно налетел на дверную ручку, коротко ругнулся, но тут же завел руку за спину и, шагнув вперед, крутанулся, вжимая Димку в стену напротив. Присел на корточки, покрывая поцелуями плоский живот, щелкнул пряжкой ремня и, чуть не ломая ногти, расстегнул молнию. Резко сдернул джинсы вместе с бельем, щекой потерся об узкую полоску темных волос, сбегающих от впадинки пупка к паху. — Душ? — Да, — выдохнул Дима, кажется, на грани сознания. Потянул Влада вверх, заставляя подняться, и приник к губам, раздвигая их языком и вламываясь в рот. Больно от возбуждения, но еще больнее, когда надо оторваться, отстраниться. Хотя бы для того, чтобы раздвинув створки, войти в кабинку и вывернуть краны. От ударивших по плечам сначала ледяных, а потом горячих струй, Дима зашипел, вскидывая голову и подставляя лицо. Влад присоединился к нему минутой позже. Грудью прижался к спине, ладонями погладил грудь и живот. — Я хочу тебя, — громким шепотом на ухо. Дима чуть повернул голову, легко коснулся губ: — Мне нравится твое желание, — он выгнулся, потерся бедром о возбужденную плоть Влада. — И оно совпадает с моим. Пальцы с нежной силой обняли возбужденный член Димки. Осторожно двинулись вверх-вниз. — Ты или я?.. Дима громко застонал, откидываясь на него: — Я… Влад… слишком устал… для физических упражнений… ммм… хочу тебя… — Ноги дрожали, и Дима уперся ладонями в кафельную стенку. Еще немного, и он просто сползет на пол, скуля от возбуждения и удовольствия. Масло для тела. Другой смазки в душе не найти, а на то, чтобы выбраться из кабинки и устроить поиски — нет ни сил ни желания. Пальцы осторожно скользнули внутрь напряженного тела. Нет, надолго его терпения не хватит. Особенно когда Димка выгибается так. Острые крылышки лопаток, ямочки у крестца, красиво очерченные мышцы под бархатистой кожей. — Черт, Влад… — прошипел Дима, чувствуя вторжение. Нетерпеливое, немного болезненное. Но такое желанное. Вперед и уткнуться лбом в стенку. По спине и плечам бьют струи воды, но все это где-то за краем сознания. — Только… осторожней… — Обещаю, — снова шепот на ухо. Пальцы проникают чуть глубже, лаская изнутри, поглаживая. Даже если крышу окончательно сносить станет причинить ему боль — последнее дело. И еще глубже, на всю длину, задевая бугорок простаты. У него никого не было. Никого. После Влада. С ума сойти можно! Дима тихо вскрикнул и качнулся назад, чтобы продлить касание, доставившее такое удовольствие. И забылись дискомфорт и боль. — Еще… Сделай так еще… — у него слишком долго никого не было. И это… ведь Влад. — Хочу тебя… Перед глазами звездочки. И вспыхивают они всякий раз, когда Димка сладко вскрикивает и протяжно стонет. Пальцы скользят назад и снова, чуть резче внутрь. О стену головой колотиться хочется. — Так, хороший мой? — Да… — дышать трудно, очень трудно. Но хочется большего. Так зачем себе отказываться? — Давай, Влад… Тесно. Почти до боли. И входит он осторожно, позволяя привыкнуть хоть немного, пока не замер, уткнувшись в Димкину шею. Колени дрожат, но он находит в себе силы поддерживать ЕГО. Дима чуть истерично фыркнул, пытаясь справиться хоть и с легкой, но все же с болью. — Надо было «тренироваться» в твое отсутствие… — немного вперед и назад, привыкая, расслабляясь. — Двигайся, Влад. Соколовский тихо зарычал и укусил его за плечо в ответ на «тренироваться». Подался назад и снова толкнулся вперед, вливаясь в ритм. Тело откликалось на каждое движение, на каждый обжигающий поцелуй. — Мне тоже?.. Надо было «тренироваться»?.. — Надо… проверить… — Дима улыбнулся и тут же застонал, откидывая голову на его плечо. Ладони беспомощно соскальзывали с мокрой стены, волосы налипли на лицо… Неторопливый ритм, изматывающий. Но он чувствовал Влада в себе. И это было… лучшее, что могло быть — Обязательно… выслушаю твои… рекомендации, — вряд ли это будут рекомендации. Скорее это будут стоны. Громкие, жаркие стоны, вскрики, которые Димка будет стараться задушить, всхлипы, тихое рычание. Хорошо. Толкаться глубже, сильнее, яростнее, обнимая его обеими руками. Дима не мог долго продержаться. Просто не мог. Слишком… хотел. Слишком ждал. И когда Влад надавил чуть сильнее, вошел глубже и резче, вскинулся, содрогнулся и тонко, протяжно застонал, почти заскулил, с силой цепляясь в его руки. Только бы… не упасть… — Люблю тебя, — горячечно выстонал Влад, срываясь следом за ним в изматывающий оргазм. Движения его замедлились, и он замер, тяжело дыша. Вода потоками текла по плечам, по спине, по лицу. Он осторожно выскользнул из расслабленного Димки. Капли семени растворились в горячей воде. — И я… тебя… — еле слышно выдохнул Дима, так, что его шепот поглотил шум воды. Он покачнулся и все-таки осел на мокрый пол, пытаясь отдышаться и уйти от тугих струй, чтобы не били они так сильно по ставшей такой чувствительной коже. Влад выключил воду и сел рядом с ним на пол, обнимая за плечи. Плитки были горячими, в кабинке было жарко от водяного пара, и шевелиться не хотелось. Совсем. Соколовский поцеловал мокрое плечо, маячившее перед глазами. — Спасибо… — любит. Шелестом едва слышным за шумом воды. Любит. Димка его любит. Влад обнял его за плечи. — Спасибо, родной. Дима медленно опустил глаза, даже не пытаясь разобраться в клубке эмоций. Страх, неловкость, облегчение, удивление, тепло, радость. Наверное… Он бы предпочел, чтобы Влад не услышал этих слов. Никогда не услышал. Пусть нечестно, но… Признаться самому себе в том, что это — правда, оказалось тяжелее всего. Но он любит. Действительно любит. — Влад… — И что сказать? Нечего говорить. Значит, молчи, Бикбаев. Соколовский коснулся губами его виска. — Давай вытираться, а? Сейчас разморит, так тут и уснем. — Я еще не принял душ, — Дима хмыкнул и чуть напрягся, пытаясь понять, в состоянии ли встать, и как держат ноги. — Так что я займусь именно этим, а ты иди, не то простудишься. Влад широко улыбнулся и совсем по-кошачьи потянулся. — Извини, что помешал водным процедурам!.. — Он поднялся на ноги, стараясь держаться прямо, раздвинул створки кабинки и шагнул на коврик. — Жду тебя в постели. Или на кухне, если ты голоден. — Не хочу есть, — Дима тихо фыркнул и, не удержавшись, шлепнул по заднице Влада, а потом поднялся с пола. — Но если притащишь глинтвейна в комнату, буду благодарен. — По рукам, — Влад закрыл за собой двери кабинки и после трех минут ожесточенных растираний, обернул бедра полотенцем и вышел из душа. Прошлепал на кухню, достал из холодильника початую бутылку вина, отмерил ароматной темно-бордовой жидкости ровно на два бокала, поколдовал со специями и поставил кастрюльку на слабый огонь. Одеваться он не видел смысла. Выпить вина и вытянуться на постели. Спать, обнимая любимого человека, слышать его дыхание. Соколовский процедил ароматный напиток в бокалы и присел на кухонный диванчик, подобрав под себя ногу. Дима вышел спустя десять минут. Расслабленный, распаренный, умиротворенный. Провел по влажным волосам и прошлепал сразу в комнату, ведомый желаниями собственного тела. Откинул одеяло и юркнул в постель, со стоном удовольствия вытягиваясь и выдыхая. Хорошо… Боже, как же хорошо… Влад вошел с двумя бокалами в руках. Сел на постель, скрестив ноги по-турецки, и протянул один из бокалов Димке. — Вот, это чтобы спалось лучше. — Спасибо, — с чувством произнес Дима и сел. Забрал у Влада бокал, сделал глоток и прикрыл глаза от удовольствия, чувствуя, как горячее вино растекается по пищеводу. И говорить — не хочется. А кажется, что нужно. Что-то объяснить, что-то… рассказать. Но слов почему-то нет. — Ты стал легче дышать, — Влад свой напиток выпил почти залпом и, опустив бокал куда-то на пол, вытянулся на постели, устроив голову на коленях у Димки. — Вы все-таки пообщались с хореографом? — Да. И не скажу, что это был приятный разговор, — Дима улыбнулся и отставил свой почти пустой бокал в сторону. — Спасибо. Мне действительно легче, — он провел кончиком пальца по его лбу, очертил скулу. — Я хочу, чтобы этот Новый год ты был со мной. Здесь или у черта на куличках — все равно. — А я согласен. Хоть на «здесь», хоть на «чертовы кулички», — Влад повернул голову и губами поймал кончики его пальцев. — Спасибо, — Дима улыбнулся, склонился, мягко коснулся его губ, а потом рухнул на подушку, раскидываясь «звездой» на широком диване. — Надеюсь, что это будет все-таки где-нибудь поближе. Соколовский стащил с себя полотенце и бросил куда-то на кресло. Влез под одеяло, устраиваясь поудобнее, и обнял Димку за талию, свернувшись у него под боком уютным клубком. — И не важно — у самого синего моря или где-нибудь за полярным кругом. Слушай, мне всегда было интересно, как чукчи в чумах любовью занимаются. Там же холодно! — Боже, Соколовский, — Дима распахнул глаза и расхохотался. — Что за мысли тебе лезут в голову. Хотя… хочешь попробовать? — он вскинул бровь и покосился на Влада, пофыркивая от смеха. — Отморозить задницу? Ты себе этот хрустальный звон представляешь? — Влад с деланным ужасом воззрился на него. — Неееет. Я теплолюбивое растение. — И это еще меня называют неженкой, — Дима повернулся, запуская пальцы в волосы Влада. — Черт… Мне так не хватает твоих прядей… — Я не могу позволить себе длинные волосы, — Влад выдохнул ему куда-то в бок. — Мои герои — обычные парни, а не экстравагантные хайрастики. — Я понимаю, — Дима вздохнул и закрыл глаза. — Но мне их все равно не хватает. — Постараюсь так коротко больше не стричься, — Влад гладил его теплый бок под одеялом и улыбался. Так хорошо и так спокойно ему уже давно не было. Зачем он пытался вычеркнуть Димку из собственных мыслей? Из души. Это невозможно. Бикбаев входит в жизнь для того, чтобы остаться в ней навсегда. Забыть его невозможно, как невозможно остановить время. Он просто однажды воцаряется в сердце. Он вызывает сильнейшую бурю чувств. У кого любви, у кого ненависти. Но равнодушными он не оставляет. Он сам сущий маньяк, если готов ждать. Ждать, следить за каждым его шагом, ловить каждое его слово. Но у него есть то, чего нет ни у кого больше в целом мире. У него есть любовь Димки. И именно эту любовь он будет стараться сохранить, чтобы снова и снова глядеться в его глаза, целовать его губы и слышать его голос. Не с экранов телевизоров. А в телефонной трубке и так, как сегодня. — Я много думал и знаешь, я хочу быть достойным тебя. В смысле, слава-деньги это здорово, но я хочу, чтобы у меня была возможность вот так же срываться к тебе. Приезжать на два, три дня, на неделю… — Димка поерзал и вздохнул. Влад поднял на него взгляд и усмехнулся. Димка спал. Мягкий, уютный и нежный. Беззащитный. — Я люблю тебя, хороший мой… — Соколовский подтянулся и осторожно коснулся расслабленных губ своими губами. Он так и уснул, осторожно обнимая спящее свое сокровище.