Щенок

Лидии кусок в горло не лезет. Спагетти на вкус — чистый пепел, который она обычно стряхивает с сигареты. Молчание за столом давит на плечи, свет перегорающей лампочки подмигивает нервно, словно пытается что-то сказать. Лидия глотает вино большими глотками — обычно мать достаёт бутылку только для себя, но сегодня ставит ещё один бокал на стол и наливает до краёв. Лидия подозревает, что тут есть подтекст, что её подкупают, но просто пьёт и молчит, ожидая, что вот-вот и всё разрешится. — Подай мне соль, пожалуйста, — просит женщина, поднимая глаза от тарелки, и для Лидии это как знак, потому что другого, кажется, ей не дождаться. — Что ты сказала Айзеку? Мисс Мартин вопросительно выгибает бровь и протягивает руку. Лидия быстро суёт ей солонку и решительно отодвигает от себя еду, почти не тронутую. Она складывает руки на груди и наблюдает за тем, как мать жуёт, выдерживая паузу. — Что между вами происходит? — спрашивает женщина. — Я первая спросила, — отрывисто выдыхает Лидия, — и я не обязана перед тобой отчитываться. — Как и я. — Мама, пожалуйста, — сдаётся девушка, выдавая в голосе умоляющие нотки. — Айзек болен, ему и без того плохо. Пожалуйста, скажи, что ты не наговорила ничего лишнего. — Я сказала всё по существу, — отзывается мисс Мартин мягко, но твёрдо, отвлекаясь от еды. — Лидия, я не первый год работаю с подростками, я бы ни за что не перешла на личности. — Айзек не самый обычный подросток, — качает головой Лидия и ёжится, словно от холода. — Мы с ним говорили о тебе, — после небольшой паузы отзывается женщина. — Я попросила его держаться от тебя на расстоянии, сказала, что у тебя блестящее будущее, в котором ему не может быть места. Лидия вскакивает с места и начинает мерить столовую шагами. Она кусает губы и качает головой. — Мама, зачем… — Я была вежлива и не грубила, — уверенно отзывается мисс Мартин. — С ним всё будет в порядке. — Ты не можешь знать, — качает головой Лидия и с удивлением обнаруживает, что губы у неё солёные-солёные, как её личный яд. — Он дорог мне. — Хочешь знать, чем это закончится? Лет через пять он окажется за решёткой, яблоко от яблони… — Его отец над ним издевался, поэтому он теперь в тюрьме! — выкрикивает Лидия. — Ты обвиняешь в этом Айзека? — Его судьба очень печальна, Лидия, — с волнением отвечает женщина. — Я сочувствую ему всей душой, но не доверяю настолько, чтобы доверить ему свою дочь. Однажды он совершит какую-нибудь глупость, и я не хочу, чтобы тебе было больно. Лидия запрокидывает голову и чувствует звёздный свет на щеках. — Мне уже больно, — говорит она просто для того, чтобы что-нибудь сказать. — Спасибо за ужин. Лидия понимает, что ощущения доходят до той точки, когда способность чувствовать растворяется в пыли. Она запирается в ванной и не может сказать, ей больно или обычно, она любит или просто хочет кому-то противоречить. Лидия набирает его номер, но оператор говорит что-то о недоступности — ей знакомо, кажется. Лидия хочет позвонить Эрике, но пальцы не слушаются, она не может найти нужный номер в телефоне. Наконец, умывшись холодной водой и хорошенько зажмурившись до звёздочек перед глазами — отсвет тех самых звёзд, — она вспоминает номер домашнего. Лидия слушает гудки и не может усидеть на краю ванной — ей хочется куда-то бежать, что-то делать, но она не может просто так сесть за руль и приехать. Между ними происходит слишком много всего, теперь даже сделать шаг в сторону его дома — пытка, будто иголками в ступнях. — Лидия. У неё мурашки от голоса по ту сторону, потому что Мартин будто ледяной водой окатывают, которая мелкими кристалликами бьёт-бьёт по макушке, проникает под кожу, оставляя рваные раны. — Айзек? Ты в порядке? — Лидия… Я сделал что-то ужасное. Лидия хватает воздух ртом, сгибается пополам, страх спазмом скручивается где-то в животе. Она с третьей попытки открывает дверь — ей нужно на воздух, голова кружится, а пальцы судорожно хватают ключи от машины с тумбочки у двери. — Что случилось? Айзек? Ты в порядке? — Ты нужна мне, Лидия. Голос стальной, почти искусственный, впивается в висок, но потом всё смолкает, и короткие гудки набатом стучат в голове. Лидия забывает о куртке, натягивает разбитые старые кеды и не слышит, как мать кричит ей что-то вслед. Может быть, Лидия что-то отвечает, но вспоминает себя только внутри салона на дороге, которая всегда приводит её к дому Лейхи. Лидия, кажется, проскакивает на красный, но ей даже дышать тяжело, а различать цвета — просто невозможно. Она с трудом переключает скорости и молится, чтобы никому не пришло в голову её останавливать. На подъезде к дому Лидия почти врезается в бьюик Эрики, и девушка не понимает, радоваться ей или бояться того, что здесь не только Айзек с его стальным ненастоящим голосом, что Эрика тоже здесь. — Айзек? Где ты? Дверь открыта, и Лидия проглатывает ужас вместе с холодным вечерним воздухом. У неё внутри, кажется, всё подёрнуто инеем. Она оставляет отпечатки листвы и измороси на полу и движется на свет — в кухню, с которой теперь навсегда связано многое. — Лидия… Она теперь определённо опознаёт красный, потому что кроме него больше ничего нет. Айзек цветёт кровавым — руки, волосы, толстовка, джинсы. Лидия падает на колени и отбрасывает от него нож. На неё атмосфера давит, а губы Айзека — холодные, бледные — шепчут: — Зачем… не надо было приезжать… — Что ты сделал с собой?.. — Ей не надо было приезжать. Лидия ощупывает его руки, давясь слезами, пытаясь найти источник красного, но Айзек отталкивает её, сначала слабо, с каждой секундой возвращая себе способность протестовать. Он качает головой, утыкается в колени. Лидия касается его спины ладонями и чувствует, как Айзек дрожит всем телом. Лидия отбрасывает со своего лица медные пряди и замечает краем глаза что-то чужое, что-то, чего она сразу не заметила. «ей не надо было приезжать» Лидия вскрикивает, зажмуривается и вжимается спиной в кухонный гарнитур, желая раствориться, притвориться, что её здесь нет. Макушка отзывается острой болью — она натыкается на ручку дверцы. Лидия, не открывая глаз, нащупывает руку Айзека — тёплую, живую, в отличие от сломанной куклы в другом углу под раковиной. — Вызови полицию, — шепчет Лейхи, — я не смогу. Мартин кажется, что даже сквозь сомкнутые веки она видит Эрику — уже не такую яркую и леденцово-приторную, как прежде. У Эрики посреди кашемира — кроваво-красный цветёт, но уже не пульсирует, не дышит. Лидия поджимает под себя ноги, у неё душа испачкана тем, чем когда-то была Эрика Рейес. Лидия не чувствует больше ментола, только железный отвратительный запах крови. «ей не надо было приезжать»