WWII

*** Меня едва держали ноги, потому что жирный нацист так быстро оказался слишком близко ко мне. При этом почему-то я не чувствовал страха – просто был в шоке. Он уводил меня в сторону практически держа за плечи, что-то кинув вмешавшемуся немцу. Я хотел было запротестовать, потому что нужно было оставаться ближе к выходу – там мог оказаться Айк, если его изолировали от меня и вели в толпе позади. Но я передумал. Сейчас моя задача – по крайней мере остаться в живых и в твердой памяти. Кто знает, что со мной сделали бы, окажи я сопротивление, особенно эта жирная махина. Одного еврея они уже подстрелили за шаг в сторону, на его месте мог бы быть и я. Не время глупить. Мы подошли к строению с красным крестом возле двери, очевидно, это был медпункт или вроде того. Я не очень понимал, что этот немец делает, и жутко напрягся, когда он несколько раз громко постучал. Дверь отворилась, и перед нами возник забрызганный кровью человек в белом халате, фартуке, медицинских перчатках и маске. От него пахло хлоркой и чем-то еще, из-под шапочки выбивались светлые пряди. Почему именно он отворил дверь и почему был в таком жутком виде – кто знает… Он бы привел меня в ужас, но все происходило слишком быстро. - Проверь эту ссадину на лбу, - небрежно кинул жирный, за шиворот впихнув меня в дверной проем, - никаких записей, чтоб все тихо, ясно? - Я все сделаю, - кивнул окровавленный доктор, и дверь бесшумно захлопнулась. Я оказался усаженным на стул. Врач быстро избавлялся от запачканной одежды, стаскивал грязные перчатки и маску. Я сразу почувствовал, что нервничаю. В окно я видел, что толстый немец по-прежнему стоял около дверей и оглядывался по сторонам. - Будет немного щипать, - доктор приложил к моему лбу ватку, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, - не бойся. Я не наврежу тебе. Он действовал быстро, даже несколько торопливо – очевидно, по той же причине, почему немец назидательно сказал «никаких записей». Это место не предназначалось для евреев. Или же тут не предполагались такие индивидуальные приемы. - Выпей вот это, - доктор вручил мне стакан воды и две маленькие таблетки. Я внимательно посмотрел на его дружелюбную улыбку и, дождавшись, когда он отвернется, положил таблетки в карман. Вода, впрочем, была кстати. Краем глаза я заметил, что доктор медленно прикрыл занавески и жестом попросил меня молчать. Я и так не сказал еще ни слова, но происходящее за окном объясняло эту меру предосторожности – очевидно, жирный немец говорил с кем-то старшим по званию. Отчитывался или вроде того. Кажется, им были недовольны, насколько я мог судить сквозь занавески. Мой доктор засуетился, собирая какие-то бумаги. - Сейчас пройдешь со мной, - тихо сказал он мне, - подожди минуту. Я проследил взглядом за тем, как он проворно подскочил к двери, приоткрыл ее и высунулся. - Герр Картман, вот бумаги, которые вы запрашивали, - серьезным тоном отрапортовал он, - герр майор, - я увидел в окно, как он отдал честь перед тем, кто отчитывал жирного. - Вольно, возвращайтесь к своей основной работе, - отмахнулся майор, по-видимому, заинтересованный в чтении нотаций и наведении порядков. Он неприязненно посмотрел на жирного, которого врач назвал Картманом, - а вы возвращайтесь к своей, офицер. На этом все трое разошлись, дверь все так же бесшумно закрылась, а доктор схватил меня за руку и потащил куда-то. - Эрик снова ставит меня в неудобное положение, - пробормотал он, мягко сжимая мою ладонь. Меня немного сбивало с толку все происходящее, но выяснять что происходит не хотелось. Мы быстро прошли по коридору с несколькими дверьми, никем не замеченные. Доктор осторожно приоткрыл дверцу, которая, наверно, служила черным ходом. - Ты зря не выпил таблетки, это аспирин. Голова перестанет так сильно болеть, - сказал он, не глядя на меня. Я хотел что-то возразить или соврать, но слишком удивился тому, что он знает. У фашистов есть третий глаз? В дверях возникло тело в форме. - Отлично справился, тупорылый, - грубо прорычал жирный офицер, - я у тебя в долгу, по рукам? - Ты не в долгу, а в заднице, Эрик, - парировал блондин. - Как скажешь. Поживем - увидим, - широко улыбнулся немец в ответ и дернул меня к себе, - пойдем. Мне оставалось лишь проследовать за ним. *** "Жизнь - это как дорога от одного страдания к другому, без конца, до самой смерти" - думал Картман, глядя на заключенных. Сегодня он дежурил в дневную смену, наблюдал за порядком, пока пленные занимались своим делом. На деле его, конечно, мало интересовал процесс погружения песка в бесконечные вагонетки, куда больше он был занят выслеживанием "своего" еврея. Картман сразу решил - это его жид. Он не мог это объяснить, да и не испытывал потребности в объяснениях. Зачем объяснять самому себе то, что ясно тебе без всяких причин. Но рыжего под номером 1002526 (Эрик запомнил номер практически с первого взгляда) в толпе полосатых не наблюдалось. С одной стороны радостно, что такому хлипкому мальчику не приходится таскать тяжеленный песок, бессмысленно пересыпая его с одного места на другое. Но отсутствие его в поле зрения заставляло медленно терять терпение. Эрик не знал, волнение это или что-то еще, но чувство было не из приятных. Учитывая, сколь много в этом месте было неприятного, ситуация начинала бесить. Тогда Картман схватил его за запястье, чтобы спрятать от глаз других офицеров, столпившихся поглазеть на вновь прибывших евреев, пока тех разгоняли по баракам. Еврейский пацан, видимо, давно не ел, настолько он показался Эрику легким и хрупким. Из-за его бессловесности ощущение только усиливалось, и Картман инстинктивно сжал руку жиденка сильнее. Тот явно не понимал, какого рожна делает немецкий фашист, и это действовало на Эрика еще более странным образом. Эта ненормальная, не свойственная человеку покорность, то, насколько рыжий еврей запросто позволял Картману распоряжаться собой, словно бы и не боялся ничего, это просто сводило с ума. Эрик довел жиденка до ближайшего к его территории барака и оставил там. Теперь он знал его барак, а значит знал, где его можно будет найти, и какое место необходимо будет пасти, чтобы жид не попал в неприятности. Иногда бараки просто ликвидировали, подчистую, не объясняя причин. По крайней мере, не объясняя их обычным унтер-офицерам. Картман поправил фуражку, чтобы прикрыть глаза от солнца. Вечером он намерен получить столовую. Уж там-то его жид никуда не спрячется. *** Этот жирный нацист сдавливал мою руку. Было не больно, но как-то странно. Он тащил меня за собой, как собачонку, а мне было как-то все равно на этот счет. Я пытался разозлиться на себя, встряхнуться, но понимание, насколько это бесполезно сейчас, срубало любую мотивацию на корню. Да и действительно - был ли смысл? Пока он не делал мне больно, можно было наплевать на все. Он приволок меня к медленно убывающей толпе евреев, которых загоняли в амбар. Таких амбаров было множество, видимо, здесь мне предстояло жить. Машинально я начал высматривать в толпе темноволосую макушку Айка, но никого даже отдаленно похожего не удалось обнаружить - все были слишком высокими для моего брата. Возможно, его отправили в совсем другую часть лагеря, куда-то, где собирали детей? Было ли здесь что-то подобное? Я мог бы спросить немца, который оставил меня здесь, но не очень хотел с ним разговаривать. - Шагай сюда, что вылупился, - грубо прикрикнул на меня нацист с автоматом, который отправлял пленных внутрь амбара. Рядом с ним стоял тот самый врач, который еще недавно обрабатывал мне рану на лбу. На его лице не прочиталось ни узнавания, ни вообще каких бы то ни было эмоций. Он быстро черканул что-то в бумаге, которую заполнял, и меня отправили внутрь. У меня сложилось ощущение, что такое уже было, и что такое будет постоянно - на тебя орут, тебя помечают в каких-то бумагах, тебя грубо запихивают в какое-то новое место, и так снова и снова. Как будто бесконечная очередь в аду. Меня сразу поразило то, насколько внутри было тесно. Будто я снова в вагоне, где люди вынуждены были стоять чуть ли не друг у друга на головах. Здесь было не пропихнуться, и везде высились кровати, в три яруса, похожие на строительные леса. Меня сопроводили до койки, закрепленной за моим номером. Надо же, как все строго и цивильно, я думал, нас просто свалят в кучу и оставят так спать. - Внимание! - со стороны входа раздался голос белобрысого доктора. - После ужина в порядке очереди душ, затем отбой. Подъем в пять. Оказывается, уже было время ужина. За всей этой суматохой и грядущими ужасами я и не заметил, что на улице вечерело. Как будто сам собой, в моих руках оказался высушенный хлеб и чашка с какой-то горячей жидкостью. Я даже не понял, откуда и как, голова была слишком в тумане. Вроде бы люди медленно подходили к дверям за ужином, или мы выходили на улицу? Я не понимал уже, что происходит вокруг меня. Я слишком устал. Даже пережевывать ломоть хлеба было трудно, вкуса не ощущалось, вода сильно горчила, но согревала. Люди вокруг молча жевали, а комендант нашего барака (знакомый мне врач давно удалился) то и дело поглядывал на часы. Когда отведенное на ужин время истекло (сколько это было? пять минут? три??), у тех, кто не успел доесть, сразу же все отобрали, побросали в мешки и унесли. Если кто-то пытался протестовать (хотя таких практически не было), получал удар в живот, сопровождаемый руганью. Если кто-то тормозил или мешкал, следовало то же самое. С нами обращались даже не как с животными, а как с мусором. - Разбиться на группы по шестеро! - рявкнул комендант. Душевая находилась возле дальней стены, за застенком. Вода текла едва-едва и была очень холодной, но смыть с себя всю дрянь и воспоминания о поездке и сегодняшнем дне было все равно приятно. Я слегка окоченел, но душ длился не дольше ужина, поэтому серьезно замерзнуть не удалось. Когда, весь мокрый, я непонимающе взглянул на нациста, который внимательно следил за нашими действиями в душе, он вшырнул мне в лицо мою же форму и прорычал, чтобы я одевался и отправлялся к своей койке. Натянутая на мокрое тело, форма неприятно липла и вызывала зуд. Она была настолько потрепанной, что невольно я задумывался, сколько людей в ней уже умерло. Из-за того, что одежда намокла, мне стало действительно холодно, и я слегка дрожал, переминаясь у койки. Когда наконец комендант объявил отбой, я вырубился, едва растянувшись на кровати. Этот день был бесконечно выматывающим, и я успел только подумать, что практически ничего не чувствую. Даже насчет Айка..