Dark Shelter

я не отвечаю за ваше эмоциональное состояние после прочтения, потому что со своим-то справиться не могу. это последняя глава. и мне действительно тяжело прощаться с персонажами, но в каком-то плане я рада, что заканчиваю эту работу, потому что она очень тяжелая. я просто хочу сказать, что если вы чувствуете, как вам плохо, не нужно скрывать это. в одиночку всегда тяжелее справиться, а еще — спасибо вам всем за отзывы, за невероятную поддержку, за теплые слова и оценки "нравится". огромное спасибо паблику LETTERS, который помогал мне на протяжении написания работы, выкладывая цитаты и привлекая публику (: в), также, огромное спасибо Насте (ladypain) за невероятную поддержку и просто потрясающие арты, после которых хотелось писать-писать-писать очень много. и еще раз скажу, как сильно я благодарна всем, кто был со мной, кто оставался неравнодушен к Дарку, к моему ребенку, самому сложному и непоседливому (я же могу назвать свой фанфик своим ребенком? никто мне не запретит ведь хд). это была самая сложная, без преувеличения (!) моя работа, которая требовала огромных сил для написания, потому что Джастин буквально высасывал из меня всю радость: D всем тем, кто спрашивал о правдоподобности, отвечаю, когда знаешь, что такое паническая атака и как с ней справляться — рассказывать об этом становится легко. на самом деле, все методы по борьбе с тревогой и ПА, которые я использовала в фанфике я брала в чудесной группе no fun club, а также на разных сайтах по психологии. если у вас есть проблемы, то боритесь с ними, ребята. не создавайте себе темных убежищ. а еще, сегодня 30 марта. и через пару дней будет ровно 6 лет со смерти Хейли, почему я так обращаю внимание на эти детали? я не знаю. тяжело расставаться со всем этим. надеюсь, что вас не разочарует концовка. я долго боялась подойти к ней, потому что не знала, как точнее описывать всю эту жуть. многие из вас, те, кто писал в комментарии и личные сообщения, были правы. я пыталась до самого конца держать интригу. не знаю, получилось ли у меня. еще раз спасибо всем за поддержку. (эта речь больше, чем сама глава). я вас бесконечно люблю. скоро вернусь с новой работой. по традиции, существующей со мной с 2013 года с вами была BreatheMe, спасибо, что и вы были со мной. хорошего прочтения! много не плачьте <3

***

      Подошвы кроссовок испачканы в грязи; из-за тонкой ткани старых адидасов мерзнут ноги, так что все время приходится шевелить пальцами. Флисовая кофта на два размера больше не защищает от сильного ветра. От него вообще ничего не защищает — ни высокие деревья, ни даже стекла машины. И дождь, бьющий по плечам, заставляет дрожать все сильнее. Прогноз погоды обещал последние теплые дни перед зимой, но их никто так и не дождался.       К ногам прилипают опавшие листья с комками грязи, а наступая на сухие ветки можно услышать хруст, который заставляет вздрагивать. Как такое получилось, что теперь каждый шорох стал пугать до одури? И даже тишина, по-настоящему мертвая, нервирует не так сильно, как шум ветра и листвы. На местном кладбище сегодня пусто. Но это даже хорошо. Им никто не сможет помешать.       Уходит много времени на то, чтобы найти нужную могилу. Во время поисков приходится задумываться о том, сколько всего людей похоронено на этом кладбище. Сколько тысяч душ покинули тела, сколько миллионов людей оплакивало те дни, когда им приходилось приходить сюда, когда приходилось возлагать цветы, целовать холодные камни и надеяться, что это поможет. Есть очень хорошая цитата: «Похороны не для мертвых, они для живых». И живые надеются, что они достигнут момента, когда их боль утихнет, когда их собственные души найдут упокоение. А до тех пор им придется возвращаться в это место, чтобы отдать дань своим близким. Только разве это имеет смысл? Для кого это имеет смысл? Он натыкается на могильную плиту, у которой совсем недавно стоял в том самом черном костюме, и его слез не хватало, чтобы выплакать достаточно. Он буквально спотыкается о нее, замечает лишь месяц смерти: «август» и имя, из-за которого разрывается сердце, и ускоряется к нужному месту.       Среди огромного количества могил та, которую он так долго искал, была ничем не примечательной, такой же черный обелиск, ровная трава, только никто из близких так и не нашел упокоения — на могиле все еще лежат свежие цветы, даже если уже прошло слишком много времени. На холодном камне золотыми буквами выбито:

Хейли Роуз Роббинс любимая дочь и сестра 18 марта 1994 — 2 апреля 2011

      Капли недавно прошедшего дождя скатываются по могильной плите, капают на лепестки букетов, впитываются в землю, заросшую травой. Нашла ли ты свое упокоение, Хейли?       Он проводит пальцами по ее имени, будто хочет забрать все эти буквы с собой, будто хочет, чтобы они никогда не появлялись на этом камне выбитыми, но уже ничего нельзя вернуть. И он знает, что он все испортил, что он все разрушил, что сам вытащил эту деталь механизма, без которой тот перестал работать. Он оставил все сломанным. И это уже никак не починить, преимущественно, внутри него, потому что эта его жизнь стала такой мерзкой, убогой, что иногда он просыпается ночью от удушья, плачет так громко и так долго, что начинает раскалываться голова, а подушка насквозь промокает от слез. И это единственный человек, который никогда не найдет упокоения.       Дырки от игл на левой руке невероятно чешутся, так что он царапает предплечье, надеясь сорвать с себя всю свою кожу, потому что так сильно он все это ненавидит, но ничего не может с этим сделать. Он хочет забраться пальцами в свои мышцы, выдергивать из себя все вены и кровеносные сосуды, хочет выпотрошить себя полностью, хочет выкинуть из себя всю гниль, но она впиталась в его тело.       Он хватается пальцами за могильную плиту, прислоняется к ней лбом и понимает, что не имеет права просить прощения. Где-то вдалеке воют сирены полицейских машин, шуршат листья на деревьях, стучит его сердце слишком громко, давая понять, что он все еще человек. Он мог бы разбить себе голову о холодный камень. И ему хотелось это сделать. И он это так ненавидит. Он глотает сопли и слезы. Он шепчет, задыхаясь: — Я не хотел.       Больше он ни на что не способен.       Он садится на землю, все еще прислоняясь лицом к камню, и плачет. Но он никогда не сможет выплакать всю эту боль.

***

— Я предупреждаю тебя, — говорит Хейли, сжимая в кулаке маленький пакетик. — Я знаю, — он устало трет глаза. — Я заплатил тебе, так что ты обязана мне отдать это гребанное… — Я могу отдать тебе деньги, — отступает она. — Потому что я не хочу, чтобы ты это делал. — Просто пообещай, что это останется между нами. — А…       Ее прерывает машина, заезжающая на парковку Воллмарта. Фары светят прямо в их лица, и ребята на секунду теряют себя в пространстве. Хейли быстро сует пакетик в карман его куртки. Прежде, чем убежать, она останавливается и открывает рот, чтобы снова попытаться произнести его имя, но у нее не хватает духу.

***

      Они сидят в кондитерской на окраине города, куда суются лишь проезжие, чтобы перекусить во время поездки. Хейли гладит парня по волосам и целует его слезы. Его трясет; он не может взять в руки даже чашку холодного кофе — оно сразу расплескивается на его одежду и на маленький круглый стол. — Мне очень жаль, — говорит Хейли так тихо, чтобы только парень мог услышать. — Но ты сможешь с этим справиться.       Он всхлипывает, закатывает рукав кофты и показывает ей следы от иглы, разбросанные по предплечью. Она осторожно проводит по его синим венам холодными пальцами, так нежно и заботливо, что ему на миг становится лучше. — Маркус?       Он молчит.

***

— Раньше это было нашим убежищем, — говорит Хейли, проводя рукой по пыльным полкам, по деревянным стенам, через которые проникает безжалостный ветер.       Так она его называла. «Безжалостный», потому что он был похож на истерику Джастина, на темно-синие волосы Лекса, на ссоры с Аароном. Она задвигает ногой клетчатый плед под ряд полок, прикрепленных прямо от пола до потолка. Парень проходит за ней. — И что вы здесь делали? — неуверенно спрашивает он, натягивая капюшон на голову. Из его рта идет пар. — Просто разговаривали, — она пожимает плечами, достает с полки банку из-под колы. — Есть МДМА. Мы еще не привезли сюда остальное. — Что-нибудь тяжелое? — надеется он, садясь на старый влажный матрас. Он полностью под ним прогибается. — Ты же знаешь, я не посмею тебе дать порошок! — Давай таблетки, что есть. Потому что я сейчас распадусь на части, — он ложится на бок, не затаскивая ноги на матрас, так они и висят, касаясь скрипучего пола. — Эфедрин?       Она выдвигает маленький ящичек из старого письменного стола, кашляет от пыли и достает маленькую синюю упаковку. Она колеблется несколько секунд, прежде чем парень подзовет ее к себе. Он знает, о чем она переживает, он сам не хочет делать многих вещей, но у него больше нет другого выхода. По крайней мере, он так думает. — Посмотри на меня, — он берет ее ладонь и силой усаживает на матрас рядом. — Посмотри, как я похудел, почувствуй, как меня трясет, Хейлс. — От эфедрина еще больше похудеешь, — пытается шутить она, но все, чего ей хочется, это плакать. Так громко, чтобы услышали все в округе, чтобы пришли им на помощь. Двум заблудившимся детям, застрявшим на полпути к верной смерти.       Его потряхивает несколько раз. Он обнимает себя руками, а Хейли ложится рядом с ним, желая забрать всю эту дрожь себе. Они долго говорят обо всем произошедшем, об их детстве, о лучших друзьях. Они знают, что теперь оба связаны тайной, что должны хранить ее до самой смерти, потому что отступать уже нельзя.       У него под глазами синяки, губы обветрены, и из некоторых ранок течет кровь. Его запястье можно обхватить двумя пальцами, а ребра выпирают так сильно, что ему больно лежать в любой позе. Он скрывает свое тело под несколькими слоями одежды, под толстовками и майками больших размеров. Ему почти не удается держать руль в руках, потому что нет сил. Он достигает последних стадий — когда не помогает ничего, кроме расплавленного порошка. Он принимает наркотики с тринадцати лет. Именно тогда его жизнь начала рушиться. Он крепко обнимает Хейли, а когда она засыпает, то вытаскивает из её кармана пачку эфедрина и проглатывает две таблетки.       Больше он не чувствует себя плохо.

***

— Почему Оливер ходит к психологу? — спрашивает он, сидя на лавочке на парковке. — Черт его знает, — Калеб выкидывает сигарету. — Его папаша избивает, вроде, но ты знаешь Оливера, он никогда ни в чем не признается. А откуда ты знаешь об этом? — Джастин ходит к тому же психиатру. — Я не знал, что Бибер чем-то болен, — усмехается Калеб. — Расскажи-ка побольше.       Он сомневается совсем недолго, потому что знает, что Калеб никому ничего не расскажет. И он повествует об их отношениях с Хейли, о поцелуе, который видел на вечеринке. В следующий раз он покажет ему интимные фотографии Хейли, которые сделал специально для шантажа. Калебу, конечно, это понравится. Калеб его похвалит за сообразительность.

***

      Его пальцы дрожат, сжимая руль, голова затуманена, а перед глазами — белая пелена. Еще чуть-чуть и он сойдет с ума от желания, потому что он уже давно не принимал его «лекарства». Возможно, он никогда не осмелится назвать порошок «наркотиком», это все еще «лекарство», это все еще кажется безобидным и законным, хотя Хейли говорила, что это останется с ним навсегда, он не верил.       Как же ему было плохо прямо в тот момент — вены выступали на лбу, скрип зубов, казалось, был громче музыки, орущей из магнитолы. Как же ему было плохо. Все органы внутри будто тряслись, стучали о его ребра и он почти ничего не соображал — ему хотелось рычать от этой слабости, но нужно было держаться, как обычно, потому что в эту секунду: — Ты чего? — спрашивает Джастин, пристегиваясь. — Не знаю, — отвечает он, озираясь, стараясь не придавать пристальному взгляду Бибера большое значение. — После аварии не могу ездить спокойно. — Сейчас мы не пьяны, — он пытается его успокоить. — Все будет в порядке, заводи уже.       Ему хочется воскликнуть: «помоги мне!» Но он продолжает молчать, чувствуя, как ко рту подкатывает рвота.

спаси меня, Джастин, заметь, что со мной происходит, вытащи меня, потому что я срываюсь

— Слушай, — язык его немного заплетается, но он все еще старается перекрикнуть голос Билли Джо. — Слушай, ты не знаешь, будет ли этот Калеб на вечеринке?       Он щелкает зажигалкой, держа руль одной рукой, но газ в ней закончился, так что он просит Джастина достать вторую. С первого раза не получается: друг слишком занят, распевая песню. Когда до Бибера доносится хриплый голос, он сразу повинуется просьбе. — Это что, диск Спайс Гёрлс? — хмыкает Джастин, шаря в бардачке. — Мамин, — выдыхает он, выворачивая руль, и говорит правду. — О, не ври мне, я хочу я хочу я хочу, а ты расскажи мне чего ты хочешь на самом деле, — Джастин начинает скакать на сиденье и смеяться, но ему не до глупостей, потому что ему кажется, что его кости ломаются прямо внутри него. — А это… Паника? — Бибер вытаскивает из бардачка музыкальный альбом. — Разве ты не подарил его Хейли? — Да, — он чешет затылок и смотрит в зеркало заднего вида, лишь бы как-то отвлечься, лишь бы притвориться, что все в порядке.       Джастин говорит что-то еще, но до него долетает лишь последнее слово: —…нож. — Знаю, — спокойно говорит он, а потом смеётся, чтобы унять тупую боль в груди. — Объясни мне. — Я же говорю, что мама иногда пользуется моей машиной. Посмотри, он ведь не распечатан. На нем даже наклейка есть из Икеи. — Твой бардачок похож на музей современного искусства. — Одно барахло? — Ты точно в норме? Потому что выглядишь просто ужасно, — хохочет Джастин, делая музыку тише, но он выкручивает кнопку, чтобы закрыть эту беседу.       Бибер снимает с ножа обертку и кидает ее на заднее сиденье. Он просит друга прекратить играть с такими вещами.       Ему кажется, что он не доедет до дома Марго, потому что вдруг резко отпустит руль от резкой боли, которая парализует его мышцы на руках. Но он вдыхает сигаретный дым, и на пару секунду становится легче.       Он заметно нервничает, и Джастин это отмечает. Он знает, что его лучший друг беспокоится, но он ведь должен понять — сам через такое проходил много раз, когда просто не можешь взять себя в руки, когда кажется, что весь мир сходит с ума. Когда Хейли поссорилась с Калебом, а у него больше не осталось поставщика лекарств, он словно слетал с катушек. Ему срочно нужно было найти Хейли и поговорить с ней. Ему срочно нужно было выйти из душной машины, иначе его тут же стошнит.       Музыка в доме безумно громкая, так что ему кажется, что у него разрываются барабанные перепонки. Людей очень много, и заметить своих знакомых становится нереальным делом. Он запрыгивает на Джастина, когда находит его в толпе, потому что почти не может удержаться на ногах, Аарон подлетает в ту же секунду. Они трое смеются. И он смеется, пока не замечает Хейли, напуганную его появлением. Он отступает от Джастина, а Хейли начинает проскальзывать через толпу. Она боится его. Она чувствует, что что-то не так. Он стаскивает с себя пальто и кидает его куда-то на диван. Ему так жарко, что свитер прилипает к телу.       Он замечает, что Калеб поднимается на второй этаж с Джейсоном Ниланом. Они заходят в одну из комнат, так что у парня есть несколько минут, чтобы пробраться к Хейли.       Он искал ее очень долго, потому что она знала дом Марго практически наизусть, знала, куда ведет любая дверь. Он бывал здесь лишь пару раз, и задача найти Хейли казалась ему невыполнимой.       Когда он натыкался на своих пьяных друзей, то делал вид, что общается с кем-то. Так он успел поговорить о предстоящих каникулах с Терри Фишер, посмеяться с Шином Оллфордом, позаигрывать с Николь Гарнер, которая тут же дала ему пощечину, но не сильно. Его это даже взбодрило. Когда он увидел, что Джастин спускается со второго этажа и растворяется в толпе, то бежит наверх, чтобы успеть перехватить Хейли.       Он не закрыл за собой дверь в комнату, в которой они находились, давая понять, что ей нечего бояться, что она может уйти в любой момент, но она стояла перед ним, сложив руки на груди. — Чего ты ходишь за мной по пятам? — злится она. — Я просил тебя достать таблеток, — шепчет он, вытаскивая изо рта зажженную сигарету. — Ты не сделала этого? — Я не общаюсь с Калебом, забыл? Я не стану больше работать на него. — Хейли, — он медленно подходит к ней и берет ее лицо в свои руки. — Послушай, — она не сопротивляется. — Мне нужна помощь. — Это уже не моя забота, — наконец вырывается она. — Мне жаль.       За дверью разносится хохот Марго. Хейли вздрагивает.       Они стоят в темноте, только свет гирлянд, льющийся из окна, позволяет им видеть лица друг друга. — Что мне делать? — спрашивает он, запуская руки в сухие волосы. — Мне даже дышать тяжело! — Успокойся, ладно? — Хейли крепко его обнимает, а затем шепчет на ухо. — Ты можешь пройти курс реабилитации. Ты можешь справиться с этим. — Не могу, — он шмыгает носом.       Он такой жалкий, такой противный. От него воняет пивом и потом, он трясется и почти не контролирует свои действия. Его бросает то в жар, то в холод. Он так злится, что не замечает, как сильно сжимает запястье Хейли. Она взвизгивает. — У тебя же есть…есть что-то… — Нет! — пытается вырваться она. — Ничего у меня нет, прекрати! Мне больно.       Он прижимает ее к стене. Музыка в его ушах затихает, он слышит только мольбы Хейли Роббинс, видит перед собой только ее раскрасневшееся лицо. Он считает отражение огоньков гирлянд в ее глазах, считает ее пульс, прижимается к ней всем телом. Он шепчет: «прошу тебя», но шепчет так злостно, так ревностно, что у Хейли кровь застывает в жилах. Она запрокидывает голову. — У меня ничего нет. — Хватит мне врать!       Если бы он только видел себя со стороны, если бы он мог остановить то, что делал…но он не отдает отчет своим действиям, потому что сердцебиение его учащается, голова болит так сильно, что он не слышит никаких своих мыслей. Есть только животное желание, есть только хрупкое тело Хейли Роббинс под ним. Есть только кости, ломающиеся от каждого резкого движения, боль в груди, не позволяющая дышать. Есть только жалкое подобие существованию. Он уже давно мертв. И ему нечего терять. — Не заставляй меня делать это, слышишь? — шепчет он. — У меня ничего нет, — плачет она, но не пытается вырваться. Даже если он худой и слабый, он остается пугающим и сумасшедшим.       Он уже давно не ее лучший друг. Он уже давно перестал быть тем, кому и она могла доверить свою душу.       Он крутит между пальцев сигарету, а затем резким движением хватает ладонь Хейли, прислоняет ее к стене и второй рукой прижигает о ее пальцы сигарету. Она вопит от боли, но они оба знают, что ее никто не услышит. — В убежище есть, — кивает он. — Есть ведь? — Немногое, — говорит она, за секунду выстраивая план побега в своей голове.       Она сможет уйти. Он не сможет ее догнать. — У тебя есть пара часов, ясно?       Он отпускает ее и падает на пол, облокачиваясь о холодную стену. Он плачет громко, но это все равно не перекрикивает музыку, доносящуюся с первого этажа. Он бьет себя по лицу, что позволяет ему прийти в себя. На дрожащих ногах он подходит к выходу из комнаты. Ему кажется, что он в любой момент может упасть в обморок, но чувствует запах чьего-то косяка, который раскуривают рядом. Он не может понять, кто зажег самокрутку, потому что уже совсем не ориентируется в пространстве.       Он спускается по лестнице, замечая, как Аарон и Джастин выходят во двор. Он пару раз спотыкается, его ловят чьи-то руки. И он продолжает медленно идти к своей цели. — Сегодня я завалю Лайзу, — Аарон танцует, подняв руки вверх и двигая тазом, что смешит его и Джастина так сильно, что они сгибаются пополам.       Смех у него такой слабый и хриплый, но так сильно отдается болью внутри, что он не выдерживает и падает на траву. — Она-то знает об этом?       Джастин ложится рядом. — Так холодно, — дрожит он, зажигая сигарету и выдыхая сигаретный дым в темное небо. — Я где-то пальто оставил, ты не помнишь? — Да хрен с ним, — говорит Джастин, голос его кажется таким далеким, что он не сразу понимает все сказанные слова. — Настоящее счастье творится перед нами. — Не счастье, а слабоумие, — он приподнимается на локтях. — Мне нужно найти пальто. — Но ведь не так холодно, — Джастин тоже поднимается, отряхивая толстовку от травы и земли. — Нет, — он еле стоит на ногах и сжимает посиневшими губами сигарету. — Ты в норме? — спрашивает Джастин, а потом что-то кричит Аарону.       Он даже не замечает, как начинает падать. В голове его возникают тысячи оправданий. Несмотря ни на что, он находит внутри себя просветления, чтобы придумать хорошую отмазку. Он любил врать. Ему это удавалось лучше всего с самого детства. — Кажется, что-то было в пиве, — он харкает на траву. — Я вызову такси. — Чувак, — говорит Аарон. — Нихрена не прикольно.       Он вскакивает на ноги, глубоко вдыхает свежий воздух и забегает в дом. В нем открывается второе дыхание. Ему нужно предупредить всех своих друзей о том, что он отравился.       Он хватает пальто, достает из его кармана телефон и дрожащими пальцами набирает номер такси. Он судорожно вспоминает, что в его кладовой дома он запрятал в половицах пару спасительных пакетиков. Кто-то протягивает ему бутылку пива, и он осушает ее за один глоток. Ему надо вернуться домой. Но прежде чем он поднимется наверх, кажется, проходит слишком много времени. Он даже замечает Аарона, мелькающего на втором этаже. Ему так плохо, что он даже не может выкрикнуть его имя. — Марго! — зовет он подругу. Он буквально врывается в ее комнату.       От увиденного он испытывает такой шок, что начинает нервно смеяться. Марго и Аарон лежат на ее кровати и так страстно целуются, что их вздохи перебивают всю музыку. Оба вскакивают и ошарашенно друг на друга пялятся, будто сами удивляются, что лежат на одной кровати. — Ты же вроде Лайзу хотел завалить, — ржет он.       Он уже забыл, зачем пришел к подруге. — Никому не говори, понял? — Аарон тыкает ему в грудь пальцем с такой силой, что парень чуть ли не падает на пол. — К Лайзе я зайду через час. — Пиздец! — свистит он. — Если кто-нибудь узнает… — начинает Аарон. — Да мне плевать, — фыркает он. — Хоть поженитесь. Я пришел, чтобы сообщить вам о странном происшествии дел, но не страннее, чем это все, — он показывает на комнату, на Марго с размазанной по губам помадой, на Аарона с голым торсом, а затем вспоминает, что реально хотел сказать. — Там Маркус терроризирует детей. Заставляет их пить наперегонки и толкает траву. А мне плохо, — добавляет он. — Я вызвал такси!       Он выбегает из комнаты, бешено хохоча. Он прорывается к входной двери, краем глаза замечая, что Джастин и Хейли входят в дом со двора. Он бежит к своей машине, дергает за ручку, чтобы достать из бардачка деньги и закончившуюся зажигалку. Он думает, что машину через пару дней заберет его мама — она не должна знать, что ее сын курит.       Он достает то, за чем пришел, и случайно царапает палец о не запакованный нож. Он и его хватает, засовывая во внутренний карман пальто.       Парень выходит за пределы дома и останавливает такси прямо у входа в парк. Он садится в салон, а затем выглядывает из окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Он видит, как Хейли выбегает из дома, стаскивая с себя толстовку и втаптывая ее в грязь. Он замечает, как из окна второго этажа Николь Гарнер глядит вниз, а потом разворачивается и целует своего парня.       Лекс целенаправленно едет домой, сжимая в кармане новый кухонный нож.

***

      Лучшие друзья ведь созданы для того, чтобы помогать друг другу? Лучшие друзья ведь созданы для того, чтобы замечать, что кому-то из них плохо? Так почему они не замечают? Почему они делают вид, что все в порядке, когда их мир начинает медленно рушиться? Жаль, что они заметят трещину только тогда, когда уже будет слишком поздно.       Трещина в Лексе Тёрнере разрасталась четыре года, но ни один человек не замечал этого. Никто, кроме Хейли. Она хотела спасти его, не думая о последствиях. Она надеялась спасти его, потому что думала, что однажды он сможет спасти и её. Она всегда верила в то, что люди могут меняться, что если подать им руку помощи, они не станут ее выворачивать, а лишь аккуратно сожмут. Она думала, что сама сможет справиться со всем миром, который ее окружает. Хейли Роббинс ещё никогда так не ошибалась.       После того, как Лекс Тёрнер не нашел в кладовой своих запасов, что-то в голове его резко щелкнуло. И пена у рта, и выворачивающиеся сами по себе пальцы, и ломающая его ребра боль, растворяющая все органы внутри него, — все это было молниеносным указанием на то, что он медленно начинал умирать. Он не мог идти к Маркусу — тот избил его, когда Лекс Тёрнер начал клянчить дозу. Он не мог идти к Калебу — тот уже не раз попадался на распространении наркотиков; Лекса Тёрнера могли бы заметить. Он мог идти к Хейли. Он мог бы поговорить с ней спокойной, если бы она хотела его выслушать.       Она однажды сказала ему: — Я хочу уехать в Алабаму. — А как же я? — спросил Лекс. — Я не справляюсь одна, — сказала она.       Он был зол.       Лекс Тёрнер переступал через себя каждый божий день, всем своим видом заявлял, что он может справиться, что он может побороть себя, но он не мог пойти против яда, текущего по его венам. Он не мог ничего променять на то ощущение свободы и спокойствия, приходящее вместе с раствором, который он вкалывал себе так часто, что перестал считать дозы. Ему больше не было больно — он нашел своего успокоение. И его лучшие друзья, замечающие в нем перемены, решили закрыть на это глаза. У них были свои тайны, у них были свои демоны. Демоны Лекса Тёрнера находились в темном убежище.       В ночь на второе апреля две тысячи одиннадцатого года, когда он не нашел в кладовке запасов, он взял машину матери и вернулся к парку. Дорога заняла у него 10 минут. Хейли в это время выходила из темноты деревьев.       Он открыл ей дверь и сказал: — Я довезу тебя до дому. — Не надо, я справлюсь.       Она стояла на холоде в футболке своего брата, в дырявых джинсах на коленях, сжимала в руке бутылку пива, из которой не сделала ни одного глотка, и тряслась, потому что ветер тогда был «безжалостным». — Хейли, прости меня, — он практически лежит на сиденье, выглядывая на улицу. — Я был вне себя. Но я пришел в норму, — говорит он, хотя голос его ломается. — Я нашел запас. Я в порядке.       Она старается не смотреть на него. — Хейли, пожалуйста, прости меня. Я в порядке, — врет он. — Честно.

Что ты знаешь о честности, Тёрнер? Сколько раз ты врал своим друзьям о том, что ты счастлив? Сколько раз ты врал своим друзьям о том, какой ты есть на самом деле? Что ты знаешь о настоящей дружбе?

      Она выкидывает бутылку и, конечно, захлопывает дверцу машины, медленно пристегивается. Алекс Тёрнер заводит машину, и они выезжают на шоссе. — Первый раз это случилось, когда мне было тринадцать, — говорит он. — Парень матери ворвался в мою комнату, когда я спал. Мама была пьяной. — Он трогал тебя? — шепчет Хейли, боясь взглянуть на Алекса. — Он меня насиловал, — он сжимает руль. — Мне было чертовски больно, я никогда не думал, что существует такая боль.

Но боль от ломки намного хуже, так, Тёрнер? Боль от ломки не сравнится ни с чем на свете, и ты это прекрасно знаешь.

— Он угрожал мне, поэтому я не мог никому об этом рассказать. Начал сбегать из дома.       Хейли замечает, что они едут не по тому пути, но молчит. Страх затаился во всем ее теле — оно парализовано. — Через месяц появился другой. Он заметил, что я странно себя веду, поэтому трогал меня, в этот раз без насилия. Я еще думал, черт возьми, гребанная мать, где ты находишь таких придурков. Я думал, почему ей попадаются такие. Словно это моя карма, словно приходя в наш дом, они уже знают, что могут надо мной издеваться. И ведь могли, — усмехается он. — И ты хочешь, чтобы я сам справился с этим? — Сколько их было? — голос у нее пропал. Короткие волосы развеваются на ветру, дующему из открытого окна. — Пять, — отвечает он. — Не все сразу, конечно. Будто чередовались. — Ты сейчас серьезно?       Они проезжают Воллмарт с горящими фонарями на абсолютно пустой парковке. — Моя мать со всеми знакомилась в одном и том же баре, так что я думаю, — он затихает. — Думаю, что они сообщали друг другу. — Какой-то бред.       Они проезжают указатель: «Промброк — 4 километра» — Их грязные пальцы и грязные, потные тела ничем не смоешь с моей кожи. — Алекс.       Что странно, только ей он позволял себя так называть. Очень редко. В случаях предупреждения. Он ненавидел свое имя, потому что так звали его настоящего отца. Однажды он украл свое свидетельство о рождении. В графе родители красовалось противное имя: «Александр Тёрнер». С тех пор он стал Лексом. С тех пор он ненавидел себя так сильно, что его тошнило. — Почему ты везешь меня сюда? — Мне нужны таблетки, — спокойно говорит он. — Алекс! — Хейлс, слушай, — он выдыхает, сдерживая внутри себя все эмоции. — Это последний раз, ясно? Мы переезжаем в июне с матерью и ее новым мужиком. Я больше не буду тебя терроризировать.       Только он знал запасную дорогу, ведущую прямо к убежищу. Только он знал, что может появляться там призраком, никем незамеченным. Только он мог, не оставляя следов, пробраться внутрь маленького сарая. — Алекс, прошу, — она плачет навзрыд, так что не может дышать. Ее грудь передавливает ремень безопасности. — Оставь меня. Отпусти меня.       Двери заблокированы. — Я тоже прошу тебя. — У меня ничего нет, — говорит она, вжимаясь в спинку сиденья. — Пойдем проверим?       Она могла бы убежать, но ноги ее не слушались. Она могла бы закричать, но знала, что ее никто не слышал. Она пыталась убежать, но Лекс, в каком бы коматозном состоянии он не был, был сильнее и хитрее. Они были на дороге, которую Хейли не знала. У Лекса был нож, приставленный к ее спине. — Джастин придет за мной, — вдруг говорит она, открывая дверь убежища. — Он знает, куда я направлялась.

Джастин придет слишком поздно, Хейли. Ты должна была это учесть.

      Она незаметно стаскивает с себя красный резиновый браслет и сжимает его в кулак. Она шарит по ящикам, пока Лекс Тёрнер проводит по ее спине кончиком острого ножа. Он сжимает рукоятку так сильно, что белеют пальцы. Он останавливается, а в его голове стоп-сигналом горят слова: «что ты делаешь?» Он не знал, что он делает. Он не понимал, насколько далеко может зайти.       Хейли вытаскивает единственную коробочку, что у нее осталась. Зеленая упаковка Прозака, принадлежащая Джастину. Она протягивает ее Лексу, оборачиваясь. Пока он осматривает содержимое, прижимая Хейли к столу, она поднимает руку, вешая на крючок красный браслет. Одной рукой Алекс раскрывает упаковку. — Как это действует? — Антидепрессант. Его называют таблеткой счастья. — Настроение повышает. — Ага, — задыхается Хейли. На ее щеках застывшие слезы. — Отпусти меня. — Ты уверена, что ничего нет?       И странно, нелепо, совершенно случайно взгляд Хейли падает на маленькую банку из-под колы, которая стоит здесь уже несколько лет. И так же случайно Лекс прослеживает взгляд Хейли и начинает смеяться.       Она хватает фонарь, который когда-то притащил сюда Джастин, из ящика в столе. Она ударяет им по голове Лекса. И он на несколько секунд теряется в пространстве.       Он закрывает машину электронными ключами.       Она набирает номер, перепрыгивая через ветки.       Лекс бежит за ней.       Он ломает ветки, мешающиеся на его пути, он бежит, пиная маленькие камни, какими заполнена дорога. Он догоняет Хейли на ватных ногах и толкает ее, так что она падает на землю. Она все еще пытается двинуться, но Лекс наваливается на нее, приставляя нож к горлу. — Чего ты хочешь? — кричит она. — Прошу, оставь меня! Пожалуйста! Я дала тебе все, что у меня было. — Нахрена ты ударила меня?       Он был очень зол. Настолько, что не мог совладать с этим злом, оно поглотило его полностью, без остатка. От прежнего Лекса Тёрнера не осталось абсолютно ничего. В глазах Хейли Роббинс отражалось его разъяренное лицо, покрасневшее, с вздувающимися от ярости ноздрями, с венами, выступающими на лбу. Это было последнее, что видела Хейли Роббинс перед своей смертью. — Нахрена ты ударила меня? — кричит он, хватая ее за волосы.       Она молчит. Она молчит. Она молчит так долго, что это злит его еще больше. Он надавливает лезвием на ее горло.       Когда его спросят, почему он убил ее, он ответит, что не знает. Потому что правда не знает.       Он лежал на ней, прижимая ее к камням, царапающим спину, дышал ей прямо в лицо и заставлял смотреть на него, пока осторожно проводил острием ножа по ее горлу. — Скажи мне одну вещь, и я отпущу тебя.       Она продолжает смотреть на него. В ее зеленых глазах отражается красный рассвет. Красный, как злость Лекса, как любовь Джастина. Красный, как смех Марго. Ярко-красный, как объятия Аарона. Как завтраки по утрам с семьей, как поездки за город с лучшими друзьями, как поцелуи с человеком, которого любишь так сильно, что не можешь дышать. Красный рассвет, как чувство после того, как проплачешь целый час. Красный рассвет, как последний рассвет в жизни.       Кусочки облаков пропитываются красным, как кровь, цветом. — Кому ты только что звонила? — Ты сдохнешь в муках, Тёрнер, — выкрикивает она из последних сил. — Ты ужасный человек, слышишь? Отпусти меня!       Это была ее вина, что она дернулась, потому что лезвие так резко вошло в ее горло, что ни Лекс, ни она не смогли ничего сделать. Он не заметил того, как вытащил лезвие, как быстро кровь хлынула из пореза, как глаза Хейли расширились. Она открыла рот, чтобы закричать, но из него не вылилось ни одного звука. Из него полилась алая кровь.       Лекс сидел на ее теле, плакал, как ребенок, смотрел, как ее глаза медленно тускнеют. Он ударяет ее еще раз — он не может объяснить причину. Он не хочет, чтобы после первого случайного удара она выжила и кому-нибудь рассказала о том, что произошло.       Он ударяет еще раз. Телефон Хейли вибрирует, подпрыгивая на маленьких камнях. Он ударяет еще раз. Хейли вскрикивает. Ее крик разносится по округе эхом, но ее никто не услышит. Он ударяет еще раз. Красный свет рассвета сменяется на розовый. В открытых зеленых глазах Хейли — отражение крон деревьев, сплетающих между собой ветви, как паутину. Он ударяет еще раз. Телефон перестал звонить. Пелена перед глазами Лекса растворяется. Он плачет, он бьет еще раз, еще, еще. Рукоять ножа выскальзывает из его руки, так что он держит ее двумя. Еще раз, потому что он не хочет, чтобы она кому-то рассказала об этом. Он ударяет еще раз, а его свитер весь крови, и его лицо тоже, и его руки, и его джинсы. И его бесцветные волосы теперь ало-красные. Еще раз, потому что он не хочет, чтобы Хейли закричала и позвала на помощь. Еще раз, хотя от ее шеи и груди не осталось ни одного живого места. Последний раз, потому что он поднимает нож, чтобы ударить им себя, но валится от усталости. Четырнадцать раз.       Он смотрит на дисплей ее телефона и закидывает его к себе в карман, чтобы потом избавиться от него. Он сидел над ее телом около двух часов, плакал и просил прощения. Он проглотил две таблетки Прозака.       Он сам раскопал яму, своими собственными дрожащими руками. Он был так слаб, что все время в нее падал, но поднимался, потому что нужно было действовать быстро. Он перетащил ее тело. Он бережно положил ее тело в землю.       В одиннадцать утра он стоял над ее могилой, кидал на землю камни и листья, чтобы не было заметно никаких следов.       Он взял из убежища банку из-под колы, которая была наполнена пакетиками с белым порошком. Он взял клетчатый плед и медленно побрел к реке. Он опустил плед в воду, вытер им мокрым свое лицо и свою одежду тоже немного оттер, он помыл кухонный нож с затупившимся лезвием. Он выкинул телефон Хейли в бурную реку.       Он написал смс Аарону:       «Только проснулся. Ты уже дома?»       Он еще раз расплакался, лежа на краю берега, опустив одну ладонь в ледяную воду. Ему срочно нужно было вернуться домой — мать скоро возвращалась с ночной смены со своим парнем.

***

      Он возвращался в убежище еще два раза. Чтобы смыть все отпечатки пальцев. И он ни разу не заметил красный браслет, висящий на крючке для одежды.

***

      Он создал алиби. Он создал план, по которому никто не мог предъявить ему никаких претензий. Он сообщил всем своим друзьям, что отравился. Он выбежал из дома намного раньше, чем выбежала Хейли. Он доехал на такси до своей квартиры. Он стер все отпечатки пальцев. Он избавился от сотового телефона. Но он не избавился от кошмаров, не избавился от чувства, разрывающего его изнутри на части.       Теперь он убийца.       Ему осталось лишь сбежать.       Все складывалось так, как ему хотелось. Не было никаких подозрений, что преступление совершил Александр Тёрнер. Не было никаких улик, что это сделал он.       Кроме одной. Маркус Финч успел услышать мужской голос в трубке телефона, прежде чем Хейли нажала на кнопку сброса вызова.

***

      Дождь прекратился. Боль вихрем крутилась в его груди, заставляя его корчиться и сжиматься. Он лежал на ее могиле, бил носком кроссовка клочки земли, срывал с цветов лепестки и тер их дрожащими пальцами.       У него не было никаких слов, не было извинений. Он знал, что виноват. И это мучило его, это заставляло его ненавидеть себя так сильно, что он начинал сходить с ума. И он так сильно боялся. Всю свою жизнь боялся, что его поймают на лжи, что его посчитают чокнутым, что его собственные страхи превратят в издевку. Мальчик, над которым издевались все его юношество, который замазывал синяки маминой тоналкой, который каждые выходные затаскивал ее пьяную в квартиру и оставлял лежать на пороге, потому что уже не было сил с ней справляться. Мальчик, друзья которого бегали не вокруг него, а вокруг другого, более больного, более заметного. Мальчик, который однажды оступился. Который не смог больше встать.       У Лекса Тёрнера не было оправдания, почему он это сделал. У него не было никаких слов, чтобы объяснить, почему он продолжил зверски бить ножом свою лучшую подругу. У него не было ничего, что могло бы его спасти.       Он вернулся в Конкорд спустя несколько месяцев, когда его тело начало гнить изнутри из-за тяжелых наркотиков, когда он уже не смог справляться с болью, везде его преследующей. Он впервые в жизни понимал Джастина, с которым перестал общаться с лета две тысячи одиннадцатого года. Он понимал, каково это — когда ты не знаешь, как жить дальше, когда ты не знаешь, куда деть свою ненависть к себе, потому что ее так много, что она становится всепоглощающей.       Он так и не поступил в колледж.       Он так и не признался своим друзьям в том, почему так резко захотел уехать со своей матерью, которую ненавидел всю жизнь.       Он думал, что был хорош лишь в одном — в актерстве, во лжи. И он крупно ошибался.       Вой сирен становился все ближе. Они звучали так громко, что заглушали его неистовый вопль.       Он цепляется за могильную землю пальцами. В букете цветов он находит записку, которую здесь кто-то оставил для Хейли. Он читает вслух, подавляя в себе рыдания:

Позаботься о нем на небесах

      Алекс Тёрнер поднимает глаза. В них отражается розовый закат. От сильного ветра фиолетовые полоски облаков быстро бегут по небу. Он оборачивается к могильному камню, вчитывается в расплывающееся от слез имя на нем выбитое.       Он тихо поет:             Ты — лицом к лицу с человеком, который продал мир.