Плацебо.

***

Загнанный в угол — это когда не просто не с кем поговорить, но и нельзя…

***

      В Акацуки на время запечатывание Хвостатых переставало существовать время. В крайнем случае, оно измерялось в количестве поглощенной Гедо чакры, и то с минимальной точностью. Поэтому, когда наступило следующее утро, нукенины этого не заметили, а скрывавший вход в пещеру камень свет солнца не пропускал.       На всякий случай, Хидана и Какузу, оставшихся за пределами места запечатывания, обязали в случае внезапного преследования отправиться навстречу тем, кто может помешать ритуалу. Опыт с Гаарой показал, что использование «подсадных уток» может стать для противников неплохой задержкой.       Остальные же благополучно трудились над техникой, и легкие помехи на фоне энергии никого не волновали. Тем не менее, они были показателем того, что, по крайней мере, один шиноби постоянно отвлекается от дзюцу. …       Минато оказался очень интересным собеседником. За несколько часов Дейдара смог узнать от него множество тонкостей жизни с женщиной, носящей ребенка, трижды захотеть и расхотеть жениться и вдоволь нахохотаться над казусами между Джирайей и Цунаде, которых Четвертый застал еще в годы близкой дружбы.       Поскольку романтиком юноша не был, история любви Минато и Кушины мало его заинтересовала. Однако перед этой женщиной, портрет которой он составил со слов Намикадзе, подрывник начал испытывать некоторое благоговение. В самом деле, какая еще куноичи сможет прожить столько лет в браке с вечно занятым Хокагэ и с Девятихвостым Лисом внутри?  — Наруто очень похож на вас, хм, — заметил Тсукури. Мужчина усмехнулся:  — Внешне — да. Я был почти таким же в юности, но вот характер у него Кушины. Такой же прямолинейный, веселый…  — И бьет также сильно, — добавил за него юноша, припоминая рассказ об отношениях юной Узумаки и мужской половины Академии.       Как-то незаметно за ночь разговор потеплел, хотя Дейдара все еще не чувствовал полного доверия к Минато. По крайней мере, не настолько, чтобы выложить все, что на душе.       Однако Четвертый снова будто прочитал мысли подрывника. Непонятно, действительно ли он знал, о чем думал парень, или же действовал интуитивно, но, не успел Тсукури даже попробовать перевести тему на что-то более повседневное, как Йондайме, минуту назад оживленно описывавший свою жену, спросил:  — А что насчет твоей жизни? Я тебе свою историю выложил, было бы справедливо услышать в ответ твою.       Конечно, насчет справедливости парень не согласиться не мог, но к этому вопросу он был не готов. Собственно, в Акацуки и Корпусе Подрывников его жизнью никто не интересовался — ни Сасори, ни кто-то из ребят со стихией Взрыва, ни даже Тоби, у которого язык был длиннее языка сэмпая раза в два.       И вдруг ни с того ни с сего задают такой, можно сказать, интимный вопрос. Еще и практически незнакомый человек. Не чувствуя в себе таланта рассказчика, Дейдара открыл рот, полагаясь лишь на то, что Четвертый говорил и с менее литературно развитыми людьми. И тут его ждал очередной сюрприз: слова с губ полились попросту сами собой!       Намикадзе внимательно слушал все до единого слова. Его, казалось, интересовал даже полнейший бред вроде того, как молодок подрывник однажды нашел с подругой водопад в горах, ставший впоследствии местом «тайных» собраний, и как Куротсучи нравилось играть там и плавать в бурных волнах. Как Ооноки обучал еще маленького Тсукури техникам стихии Земли, несмотря на то, что талантливым учеником юноша отнюдь не был. В результате старания сенсея оказались оправданы: за короткий промежуток времени Дейдара освоил одну из сильнейших техник, созданных с Ивагакуре — Каменную Тюрьму, но о ней Тсукури особо не распространялся.       Юноша был очень удивлен даже не тем, как легко ему было говорить, а неожиданно всплывавшими в памяти мелочами. Он никогда не думал, что помнит, какого цвета была единственная расцветшая в деревне вишня. Тогда, в семь лет, его интересовали только новые дзюцу, связанные с его искусством. Но такая пышно цветущая нежно-розовая глупость едва ли не самой первой пришла на ум.       Затем мозг почему-то провел ассоциацию этого дерева с Куро. Вот уж что совсем странно: бойкая, черненькая, неугомонная, она не была похожа ни капли на мягкий и по-настоящему прекрасный цветок. Но ведь у человеческих мыслей всегда есть эта непонятная особенность: они перескакивают с одних вещей на другие, совершенно не похожие, в мгновение ока. Может, в момент любования сакурой Дейдара услышал смех Куротсучи или заметил ее саму неподалеку? Ведь цепочка ассоциаций, даже самая абсурдная, должна на что-то опираться.       Минато будто поглощал информацию. Он смотрел на парня, но взгляд этот не был давящим или тяжелым. Несмотря на всю глубину сапфирово-синего цвета, глаза Хокагэ не мешали рассказчику, хотя и были устремлены на него неотрывно.       А Тсукури говорил, и в нем вновь оживали воспоминания. В мрачной Иве так редко случались какие-то удивительные вещи, появлялось что-то красивое, что периодические исключения из общей обстановки не могли остаться незамеченными. Какая же это все же была печальная деревня, беспокойная и воинственная, не заботящаяся о своей внутренней красоте, лишь утверждающая свое положение среди других стран!.. …       Сакура направлялась к полигону, держа в руке накрытую полотенцем корзину. Сегодня в Конохе было тепло и солнечно, и настроение у девушки соответствовало погоде.        «Наруто так старается, тренируется,» — подумала куноичи, проходя мимо ромашковой поляны и с радостью приветствуя взглядом звездчатые белые цветы, — «Жаль, что Цунаде-сама сейчас так занята: она могла бы помочь мне освоить новые техники. Даже у Шитсуне нет времени со мной потренироваться, хотя, наверное, она бы и не стала.»       Отношения между двумя медсестрами нельзя было назвать плохими. Скорее, каждая из них работала, мыслила, дружила с кем-то и училась, не посвящая другую в это. Они не были близки, хотя обе занимались у Пятой, просто Шитсуне чуть дольше.       Харуно не нравилась такая прохлада между ней и потенциальным товарищем. Конечно, общение с Узумаки тоже не являлось идеальным или приятным, но, по крайней мере, они оставались друзьями.       С остальными девушками все было более-менее гладко. Даже Ино оказалась неплохой девчонкой, хотя в грубости Сакуре не уступала. Когда они были вдвоем и обе не в духе, окружающим стоило освободить пространство радиусом, минимум, метров пятьдесят. Зато в хорошем настроении обе куноичи очень походили на прекраснейших райских созданий…       Над головой скрипнула ветка, и в ту же секунду в небо взмыл ворон, гулко каркая. Резкий голос улетающей птицы заставил Сакуру вновь вернуться в этот мир. В последнее время она слишком часто задумывалась так, что могла запросто свалиться в канаву.       Со стороны доносился шум водопада и вскрики Наруто. Очевидно, тренировка уже была в самом разгаре, и пришлось поспешить, чтобы успеть до полного истощения товарища.       Когда девушка, раздвигая колючие ветви зеленого кустарника, вышла на полигон, там были только капитан Ямато, сенсей Какаси и, непосредственно, сам Узумаки, стоявший на деревянном мосту в образе двадцати теневых клонов. Сакуру даже гордость взяла при виде того, как усердно тренировался юноша, хотя результатов она пока не видела.  — Привет, — помахал ей рукой Хатаке, отвлекая от созерцания попыток Наруто что-то сотворить с водопадом.  — Здравствуйте, сенсей, — опомнилась куноичи, переведя взгляд на собеседника, и тут же чуть не покраснела от гнева: Какаси держал очередную свою извращенную книгу, которую, видимо, все это время читал, вместо того, чтобы следить за успехами ученика. И, похоже, Узумаки это тоже заметил, судя по тому, как крайний клон посмотрел на учителя перед тем, как вернуться к технике.        «Когда Извращенный Отшельник обучал меня сложным техникам, он глаз с меня не сводил,» — обиженно подумал джинчуурики, в который раз усердно пытаясь совместить приобретенные умения, — «Сенсей Какаси все объяснил, но он даже на ошибки мне не указывает. Как я тогда смогу освоить это дзюцу, если понятия не имею, что я делаю не так?!»       Однако стоит заметить, что на самом деле оба они ошибались. Джонин следил за тренировкой ничуть не менее внимательно, чем контролировавший Кьюби Тензо, и, честно говоря, был немало удивлен.        «Наруто вовсе не такой дурак. Конечно, он предпочитает идти напролом, но разве это мешает ему стать полноценным шиноби?»       Единственное качество, которое желательно было бы развить в пареньке — скрытность. Джинчуурики им не обладал ни в каком объеме, а это чревато не одной проблемой, хотя кое-что в нем сенсея все же радовало: Узумаки даже на миг не светила перспектива попасть в АНБУ, а значит, нрав юноши, такой светлый и не затуманенный мозгами, за которым почему-то тянулись все подряд, точно останется с ним до конца.       При мысли о времени, связанном с АНБУ, Хатаке передернуло. Да уж, это был едва ли не самый трудный период в его жизни. Не успев еще оправиться после гибели своей команды, парень уже вовсю трудился на сверхсекретных и сверхсложных миссиях. Все они были связаны с убийствами, и для ребенка это стало серьезным испытанием. Тот, кого все называли гением, был в шаге от того, чтобы превратиться в полностью бессердечного человека.       Именно поэтому Хатаке никогда не винил человека, чья судьба оказалась очень схожа с его, но пошла в совсем другое русло. Итачи, в тринадцать лет ставший капитаном спецотряда, мальчишка, на чьи плечи тоже свалилась война и необходимость в полном хладнокровии. Если Копирующему удалось даже спустя несколько лет сохранить в сердце лучик света, то Учиха просто утонул во тьме. Он продвигался по службе куда быстрее Какаси, на него взваливали все больше и больше. Ни единого слова упрека, повзрослев, мужчина в его адрес не произнес.       И все же убийство оставалось убийством. Больше ста человек в ту ночь погибли от руки юноши, и это нельзя было замолить или объяснить серьезным психологическим сдвигом (ведь как тогда Итачи умудрялся его скрывать?) Что-то в том деле было нечисто, и Хатаке очень хотел узнать, что именно. …       Ооноки готов был сделать в воздухе «мертвую петлю», когда рано утром к нему прилетел почтовый голубь из Конохи. Конечно, верить Пятой ни один Цучикагэ не стал бы — увы, но таковы традиции. Однако, выяснив, на чем основаны догадки и какой следует вывод, старик почти позабыл о прошлых обидах.       Сообщить радостную весть внучке он решил немедленно. Кому, как не главе семейства, знать, что творится в его доме, а потому Ооноки был в курсе того, как тепло девчушка относилась к нелюдимому брату.       Однако в коридоре, уже на выходе из шифровального отдела Ивагакуре, его правителя остановил один из Совета поселения, высокий мужчина с морковно-рыжими волосами, хитрым лицом и маленькими зелеными глазками.  — Цучикагэ-сама, у меня есть к вам очень важное дело, — произнес он тихим, мутноватым по звучанию голосом, чем-то схожим с тембром завывающего в камыше ветра.       Ооноки не любил этого человека. Хеби, но Фуэ, один из ближайших советников, пробившийся на эту должность каким-то мистическим образом, всегда казался старику подозрительным. Уже внешность его вовсю кричала о том, что Фуэ — плут, каких поискать.  — Я тебя слушаю, — стараясь сохранить нейтральное выражение лица, процедил Ооноки. Как же его злило, что на человека ниже по званию из-за роста приходилось смотреть снизу вверх!  — Если вы позволите… — Хеби развернул какой-то ветховатый свиток, хотя обычно у него бумаги до такого вида доходили за пару дней, — Я тут набросал примерный объем проекта по вооружению Ивагакуре на ближайшие полгода. Итак…       Удивительно, как на бумажке площадью около половины квадратного метра могло поместиться столько различных конструкций! Одна только катапульта с прорисованными мельчайшими детальками могла бы занять два таких, а ведь тут были и пехотные, и чакрострельные орудия. На кой-черт все это надо Скрытому Камню, Ооноки не имел ни малейшего понятия.       А советник все говорил и говорил, и Цучикагэ уже всерьез задумался над тем, так ли обязательно обращаться с ним снисходительнее, когда презентация многочисленных разработок, благополучно пропущенная мимо ушей, закончилась, и подчиненный с надеждой воззрился на правителя своими лисьими глазками.  — Вот что, — выдохнув, проговорил Кагэ, с трудом придумывая наименее резкий отказ, — Ты мне вот это все сделай в… двадцати экземплярах. Совет рассмотрит твой проект. И передай приблизительный размер затрат.        Несмотря на то, что в Стране Камня царил явный абсолютизм, выметающий на задворки даже Старейшин в вопросах, не касающихся выборов, совещания с советниками всегда были неплохой отговоркой.       Ооноки не стал даже выслушивать возражения по поводу своих слов. Министр финансов Ивагакуре — скупердяй, так что можно было не сомневаться, что, пропустит или не пропустит Совет документ на подпись, дело застопорится уже на этапе оплаты. А там уже никто не мешает Цучикагэ пожать плечами, мол, видно, не судьба.       Пока старик в приподнятом настроении удалялся к внучке, главный архитектор и, по совместительству, министр военных дел с самой недовольной физиономией сворачивал бумагу. Ежу понятно, что его просто выправили вон в мягкой форме. Фуэ спрятал свиток во внутренний карман. Конечно, представлять его Совету незадачливый мастер оружейных дел и не собирался, даром, что и так все по струнке у нового-старого Кагэ ходят. Шансов — с гулькин нос. …       Они были еще детьми. Девчонка с жиденькой косичкой, мечтающая стать следующей Цучикагэ, и парень с просто сияющей шевелюрой, бредящий взрывами. Различия во внешности как нельзя лучше открывали пропасть между двумя душами.       Шиноби. Тогда они едва достигли пятилетнего возраста, и Куро без устали говорила о своем старшем братике Хане, а Дейдара с содроганием вспоминал его холодный взгляд.       Он помнил, как года в три его вытащили из какой-то подворотни. Дома не было, стояла жуткая, лютая зима, какая бывает только на вершинах гор. Ооноки просто пожалел мальчика с длинными светлыми волосами, нечасто встречающимися у коренных жителей Ивы. А у Дейдары появился дом и имя, хотя с какой стати созвучное со словом «оранжевый», никто так и не понял.       Куротсучи помнила только то, что всю сознательную жизнь провела с двумя старшими братьями. Они не были ей родными, причем, один даже оказался приемным, но девочка любила и Хана, и Дейдару. Глупая, наивная, она свято верила, что эти двое всегда будут ее защитой и счастливой семьей. Доверчиво смотрели антрацитовые глаза, доверчиво цеплялись слабые детские ручки за крепкого юного джинчуурики, доверчиво склонялась растрепанная голова на плечо будущего гения пиротехники.       Какие там чувства в пять лет! Это была семья. Нормальная, можно сказать, полноценная семья.       Только вот сами братья были сиротами. Они потеряли своих родителей рано, не успев понять очень многое, что есть в жизни. Это объединяло мальчишек ровно до дня, который на всю жизнь запомнился Куро… …       Куноичи со вздохом кинула рамку с какой-то фотографией в ящик стола. В окно поблескивал алый закат, и обволакивающие небо серые облака делали его мрачным и тяжелым.       Зашедший к ней днем дедушка застал Куротсучи в дурном расположении духа. Он, вроде, хотел что-то ей сообщить, вот только, поглощенная своими неприятными мыслями, она ничего не слушала. Только открыто поливала грязью всех до единого Акацуки, чем очень озадачила Цучикагэ. Ооноки даже не стал вдаваться в подробности, по сути, поступив верно: доставлять лишние потрясения девушке было вредно для ее же психики, поэтому в процесс расследования похищения брата ее не включили.       В груди неприятно щемило. Куро прекрасно знала, какие преступления на совести этой организации, и не только личная обида грызла ее сердце.  — Дей-нии-сан, — пробормотала куноичи, усаживаясь на широкий подоконник, — Неужели… В тебе больше ничего не осталось? Ты ведь не мог меня забыть, верно?..       Пожалуй, действительно жаль, что юноша не видел ее в этот момент. В лучах закатного солнца, в облачении шиноби Ивагакуре, выгодно сидящем на стройном теле, она была неотразима. А в печально-отчужденных глазах горели отблески красного неба. Не энергичная, не инициативная, не та Куро, что спокойно командовала армией своей деревни… …       Наруто со смехом откинулся на траву, смотря прямо вверх, на усыпанное звездами синее полотно. Мягкий шум водопада за спиной — всего несколько минут назад парню удалось задержать поток ветром.  — Устал? — голос Сакуры, подошедшей к распростертому на земле джинчуурики, был тихим и осторожным. Парень перевел на нее веселый взгляд.  — У меня получилось, — сипло произнес Узумаки, улыбаясь и жмурясь. Он как-то вмиг стал похож на сытого кота, валяющегося после вкусного обеда, — Я смог разрезать водопад!       Харуно тоже улыбнулась. Эта привычка Наруто иногда задевала и ее, и, надо сказать, это оказалось приятно. Странно, что с Саске такого не происходило. Хотя, впрочем, не так уж и странно: наследник клана Учиха, если честно, в жизни почти не смеялся. От такого, наверное, и с ума сойти можно.  — Сакура? — окликнул ее друг, заметив, какой грустной стала куноичи, — Ты опять думаешь о Саске, да?       Девушке даже смешно стало. Надо же, оказывается, как ее легко прочитать!  — Да, — покраснев, ответила она, — Ты угадал. Но, чтоб ты знал, — ее лицо приняло серьезное выражение, — Я уже не убиваюсь по нему. Честно.  — Ага, — насмешливо протянул парень, садясь на траву, — Заметно.       Куноичи проигнорировала колкость. Это сыграло в пользу Наруто: один удар второй версии Цунаде с легкостью разнес бы ему голову на осколки. Или, в лучшем случае, грудную клетку.       Уже свернувшая в неправильное русло, беседа грозила кончиться неприятной сценой воспоминаний о бывшем составе седьмой команды. Если поодиночке ребята переносили это более-менее терпимо, то в совместном возвращении к былым временам острых углов было куда больше. Тем более, после недавних событий.       Сакура предпочла более благоразумный вариант. Не теребя ни своих чувств, ни не менее болезненных ран товарища, она молча подняла голову, вперив взгляд в небо. Для нее это было лучшим успокоительным.       Наруто тоже не стал продолжать разговор. Конечно, такой романтичности, как в подруге, в нем не было, но ведь девушка ясно дала понять, что дальше развивать эту тему (да и вообще любую другую) не хочет, а навязываться без особой надобности в привычки джинчуурики не входило.       На траве была очень холодная роса, и пальцы вздрагивали, задевая мягкую зелень. Много ли таких ночей видел их друг?.. …       Они уже с час сидели, не говоря ни слова. Дейдара выжал из себя все, что только мог рассказать, оставив лишь свое искусство — мертвецу-то оно на что? Остается надеяться, что Йондайме, даже заметив явную недосказанность и почти лукавство юноши, не станет вдаваться в подробности.       Минато был прекрасным слушателем. Наверное, это и помогло Дейдаре так легко говорить с ним, будто бы со старым приятелем. Мужчина не был похож ни на кого из знакомых подрывника: ненавязчивый, но временами нужный, не грубый и не до абсурда покладистый. Именно таким представлял себе Тсукури настоящего Кагэ, и именно поэтому узнать от Намикадзе хотелось во много раз больше, чем он уже рассказал.  — Четвертый-сама, — заговорил парень, подтянув колени к подбородку, — Ведь вы же знаете, что в вашем сыне запечатан Девятихвостый Лис, хм, так?       Минато кивнул, похоже, ожидая следующего вопроса.  — И… Я слышал, вы с вашей женой погибли в битве с этим самым Лисом, ум, — продолжил Тсукури, запоздало догадавшись, что сказал не самую приятную вещь. Однако второй кивок Йондайме дал понять, что и это не так уж задело собеседника, — Но тогда… Как? Как вы допустили, чтобы Наруто стал джинчуурики, хм? Он же жил вдали от всех, его ненавидели, гнали…  — Стоп-стоп-стоп, погоди, — это был едва ли не первый раз, когда Минато перебил Дейдару, — Откуда ты это знаешь? Ведь вы с Наруто пересекались только один раз и совсем недавно, по твоим же словам…  — Да как вы не понимаете! — вскрикнул парень, и Четвертый чуть не сгорел от его пламенеющего взгляда, — Я знал другого джинчуурики, хм! Их боятся, их не любят, у них нет друзей, они… Они с самого детства отщепенцы, хм! Они не могут вырасти в общительных людей. У них даже семей нет. Это…       Юноша не смог подобрать слов и только сжал руками плащ. Хан… Он тоже с самого начала был таким. Одиноким, лишенным детства. Чуждый своих родственников, он производил впечатление замкнутого и неприятного человека, но только теперь Тсукури смог рассмотреть его жизнь с совершенно нового угла. Он вспомнил, вспомнил глаза Хана и их с Куротсучи различие…  — Что смешного, хм?! — вскрикнул Дейдара. Минато как-то странно улыбался, мягко и почти нежно. Так, как при разговоре о Кушине.  — Я так и знал, что ты не такой, как остальные преступники, — тихо произнес Йондайме, и в голосе его мелькнула гордость, — Конечно, далеко не все из них бессердечны, но то, что ты сочувствуешь джинчуурики Хвостатого, которого все ненавидят — просто уникально.       Запал Дейдары мгновенно остыл, а после его щеки залил румянец.  — Сочувствую… Джинчуурики… — неслышно повторил юноша, наклонив голову, чтобы скрыть то, как его распирал стыд.       О каком сочувствии может идти речь, если он сам отправил своего друга (пусть и бывшего), почти ставшего братом, на смерть от рук Акацуки, в том числе, и самого подрывника?  — Но я рад, — продолжил Четвертый, — что проблемой моего сына интересуются другие люди. Может, ты даже стал бы ему другом…       Дейдара резко распахнул глаза, в уголках которых уже собирались непрошенные слезинки.       Как он сказал? Другом?  — Конечно, тебе придется поступиться своими убеждениями насчет него, — добавил Намикадзе, не глядя на Тсукури, — Если хочешь с кем-то подружиться, нужно отказаться от своей ненависти к нему и попытаться понять человека. Вряд ли можно сделать кому-то добро или зло, не зная толком, что это за человек.       Минато сказал это, имея ввиду Наруто. Однако Хокагэ даже не подозревал, что в этот момент Дейдара думал вовсе не о нем…  — Четвертый-сама, — голос Дейдары прозвучал отчего-то робко, — Вы… Скажите мне, почему Наруто стал джинчуурики? Ведь он сам не знает этого, если так рвется защищать остальных…       Намикадзе непонимающе хмыкнул.  — На самом деле… — начал он, и его лицо стало до того мрачным, что Тсукури догадался: история о запечатывании в мальчика Кьюби — отнюдь не радостная комедия, — Если бы он знал, то стал бы защищать их еще яростнее. Честно говоря, это государственная тайна, и, скорее всего, мне не стоит тебе об этом говорить.       Парень пару секунд смотрел на собеседника, а затем отвернулся и произнес, глядя в звездное пространство у себя под ногами:  — Вы только что сказали, хм, что я должен понять Наруто. Но как я могу это сделать, если не знаю причину едва ли не самого важного, что в нем есть? Я вовсе не собираюсь как-то по-другому пользоваться этой информацией, да. Просто, хм… Хочется узнать о Наруто столько, чтобы по-настоящему перестать ненавидеть его, ага.       Когда он поднял взгляд на Хокагэ, то вздрогнул от неожиданности. Минато улыбался.  — Вот как? — его тон заметно смягчился, — Что ж, тогда я вполне могу доверять тебе. В любом случае, ты не сможешь навредить моему сыну, узнав об этом. …       Грохот земли, уходящей из-под ног, и ежеминутный вой Девятихвостого — вот что осталось в памяти об этом у всех, кто видел картину борьбы с ним. Бывший Сандайме, сотни и тысячи шиноби, целые кланы — все встали на защиту деревни. Девять огромных хвостов сносили все на своем пути, будто двигались сами по себе…       Минато почувствовал острый ком в горле. Ему удалось увести зверя от деревни, но это далось очень нелегко. Едва успев выхватить из-под огромных лап монстра жену и сына, Хокагэ заманил Кьюби в лес.       Что такое лес для биджуу? Как свежескошенный газон для человека. На деле же Хвостатого удерживали длинные цепи, напитанные чакрой. Кушина, даже ослабленная родами, еще могла применять такие сильные техники, но мужчина, даже зная, насколько силен ее клан в сендзюцу, очень за нее переживал.  — Я могу забрать Девятихвостого обратно, — выдавила женщина, и ее голос чудом перекрыл оглушительное рычание зверя, — Это не займет много времени.  — Перестань! — Намикадзе даже думать о таком было страшно, — Ты не выживешь, если сделаешь это! Твоя печать ослабла, а ее укрепление в таком состоянии убьет тебя!  — Тогда что ты предлагаешь? — едва не вскрикнула Кушина, сжав от злости кулаки. На ее вопрос у мужа ответа не нашлось. Против сильнейшего Хвостатого бессильны техники, не причиняющие страшного вреда человеку, и Минато просто не мог победить его, не пожертвовав кем-то.       Все тело будто свинцом налилось. Такого ужаса Намикадзе еще не испытывал: у него просто не было возможности защитить и Коноху, и свою семью! Или же…       Йондайме ничего не боялся. В том числе, смерти. Для него были только две самых важных вещи: мир в деревне и его семья. И сейчас стоял очень тяжелый выбор: что из этого принести в жертву во имя другого?       В старых боевых архивах Конохи сохранились документы об одном сражении. В нем участвовал Первый Хокагэ, это было описание первого принудительного запечатывания Девятихвостого. Один из приближенных Хаширамы, имя которого со временем стерлось из памяти жителей и со страниц истории, использовал Технику Бога Смерти. Это оказалось не так просто, тем более, что потом пришлось всю чакру перенести в Мито Узумаки, но дзюцу ослабило Лиса.  — Кушина, — позвал жену Намикадзе, и та подняла взгляд со спеленутого младенца на его руках, — Я попробую использовать Печать Бога Смерти, разделив чакру Кьюби пополам. Первую половину я запечатаю в себя… А вторую — в Наруто.       Деталей разговора он не помнил. Лишь ужас и неверие в глазах женщины, боль от ритуала запечатывания, мерцание свечей на пентаграмме и — странно — синие цветы неподалеку от алтаря.       Лис уменьшился вдвое, а барьер Кушины слабел. Печать Восьми Триграмм должна была стоить Минато всех его последних сил, и он пытался рассчитать их с максимальной точностью. Слишком невнимательно он следил за Лисом. Слишком быстрым оказался последний…       Все произошло в один миг. Ни муж, ни жена не успели в первую секунду даже боль почувствовать, а ведь коготь Девятихвостого прошел сквозь оба тела.       Капля крови на нежной коже Наруто выглядела совсем темной. Не его крови.       Тяжелое дыхание ослабевшей окончательно Кушины мешало ей нормально говорить, но слова, которые она могла бы готовить много дней и ночей для схожего случая, сорвались с губ сами собой. Банальные, совершенно естественные пожелания любой матери любому ребенку.       «Наруто… Как бы я хотел, чтобы твоя жизнь была куда счастливее, чем может быть у джинчуурики…» …