Плацебо.

Даже если отыщешь ответы, Изменить сможешь все, что случится потом… Ложь бывает красиво одета. Правда ранит обычным кухонным ножом…

***

      Дейдара не помнил, сколько прошло времени. Он все еще не отошел от увиденной сцены. В мыслях все еще повторялись различные детали: слова Шисуи, сказанные им другу перед смертью, улыбка, искренняя, но неуместная и от этого страшная. И самую последнюю его фразу подрывник почему-то не расслышал. Что еще сказал джонин за несколько секунд до смерти?..       Итачи. Его глаза, не похожие на обычный шаринган, который раньше так ненавидел Тсукури. Только что нукенин узнал, чего стоит получение этих глаз. Истинное искусство ведь требует жертв? Значит, эти глаза вовсе не настолько дар предков, как казалось раньше.       Дейдара не замечал, но теперь, думая об Итачи, он выглядел вовсе не таким раздраженным. Это, наверное, правильно, ведь только что перед юношей пронеслось достаточно многое из жизни соперника.       Но все еще оставался нерешенным один вопрос. Почему человек, потерявший близких людей, добровольно уничтожил не менее дорогих, которые остались у него? Судя по тому, о чем говорили Учихи, насчет пути гения Тсукури ошибся. Итачи стал пацифистом, он единственный посмел оспорить незыблемое правило пробуждения шарингана. Но тогда почему?!  — Я вижу, ты уже достаточно много прошел, — впервые за все его пребывание в зеркале голос духа повторился дважды подряд, — Но тебе еще не хватает очень важных вещей. Скоро тебе все станет ясно. У тебя осталось два воспоминания.       Подрывник шел, даже не думая о том, что увидит впереди. Он уже устал гадать, что такого связывает его с семьей Хокагэ, и предпочел просто плыть по течению. Ведь скоро все должно проясниться, верно?       Застывшие картинки не имели значения. Черту он уже даже не чувствовал.       Вновь кабинет Четвертого. За окном — вечер, практически ночь, хотя яркий свет в комнате оттеняет небо почти в черноту. Минато сидел за очередными отчетами, с которыми разбирался с удивительной скоростью. Конечно, чего же еще ожидать от «Желтой Молнии»?       Внезапно в кабинет, не стуча, ворвалась еще одна медсестра. Уже не та, что в прошлый раз, хотя не менее перепуганная. Не заботясь о своем положении, она метнулась к Четвертому, трясущимися руками разложила прямо поверх государственных бумаг какие-то свои. Из-за этой суетной беготни подрывник даже не сразу заметил, что девушка еще и что-то говорила.  — Хокагэ-сама, — как оказалось, она была скороговором похлеще своей коллеги, — У нас ЧП. У ребенка остановилось сердце!       Перо выпало из рук Йондайме. Если на свете существует самый большой ужас, то сейчас именно его выразило лицо мужчины. Но лишь на миг, после чего, взяв себя в руки, Минато твердым командным тоном проговорил:  — Реанимируйте его любыми способами! Если потребуется что-то, чего нет в Конохе, скажите мне, я отправлюсь в другую деревню и привезу оттуда за минуту!       Медсестра быстро закивала, сгребая в охапку документы. Несмотря на ее проворность, обоим шиноби показалось, что девушка собиралась слишком медленно. Счет шел на секунды, и сейчас раздражение вызывало все, даже мимолетный жест поправления очков.       Медик подбежала к двери и дернула ручку на себя. Дальше, правда, пройти ей не дали: на пороге стоял еще один врач, мужчина старше по возрасту и рангу. В отличие от девушки, он был флегматичен и бесстрастен, так что при взгляде на него догадаться, что произошло, не удалось.  — Кумо! — окликнул врача Хокагэ, вскакивая с кресла, — Что с ним? Вам удалось хоть что-то сделать?       Мужчина, нерешительно оглядев правителя с головы до ног, вздохнул. Протянув Четвертому папку, похожую на ту, из которой в руках девчонки сейчас вываливались бумаги, старший медик сцепил руки за спиной и отошел, бросив негромко:  — Мне очень жаль.       После этой дежурной фразы, уже выцветшей от времени и неотъемлемой при подобных обстоятельствах, Минато сорвался с места, бросив бумаги, в которых все равно добрая половина была понятна только ирьенинам, и помчался вглубь коридора. Оба медика проводили его глазами.       Дейдара хотел побежать за Йондайме. Ведь что, как не такое важное событие — спасение умирающего сына, может быть кульминацией, которая скажет, ради чего вообще подрывник все это видел?       Но на выходе он замер, услышав голоса беседующих врачей.  — Думаешь, он так и будет биться за это? — Кумо, все же собрав документы, выразительно посмотрел на медсестру.  — Ну… Он, конечно, может, да и ребят из госпиталя стоит привлечь, раз уж до того дело дошло, уж они-то справятся, — задумчиво ответила она, а затем, пожав плечами, безразлично добавила, — Да кому это надо? Не удивлюсь, если он сам скоро остынет.       Нукенин в шоке переводил взгляд с одного собеседника на другого. То, что они только что сказали, еле укладывалось в голове.       Как? Как к Наруто могли относиться, словно он — бракованная вещь? Это же, черт возьми, ребенок Хокагэ! Родной сын, о котором толком ничего тогда не было известно! Да и сам Намикадзе был очень уважаемым человеком, никто бы не стал хотеть зла его сыну из-за характера отца… …       Тсукури пришел в себя уже на другой стороне. Если после самоубийства Шисуи он еще мог составить какую-никакую логическую цепочку, то сейчас это стало совсем невозможным.       «Спокойно,» — скомандовал самому себе подрывник, прочесав пальцами длинную челку, — «Я знаю, что Наруто выжил. Это главное. Значит, Минато не бросил сына, что бы там про него ни говорили. Остается одна проблема. Каким боком это мне надо?!»  — Хей, уже успел заскучать?       У подрывника свело мышцы лица. Зеркало над ним издевалось, иначе такое назвать было нельзя.  — Опять ты? — зло выкрикнул Дейдара, жалея, что не может запустить в духа пару птичек, — Здесь, что, больше никого нет?  — Экой прынц выискался, — насмешливо откликнулся Первый, хотя и в его голосе проскользнули нотки обиды, — Тебе, может, еще трон золотой поставить? Другого ему подавай! Мы, знаешь ли, не в прислуги тебе нанимались, чтоб ты выбирал, кто тебе что показывает. И, если уж на то пошло, ты мне тоже не особо симпатичен, так что в твоих же интересах сейчас ноги оторвать от одного места и побыстрее добраться до следующего воспоминания.  — Ладно, — пробурчал Тсукури, — Иду. Только заткнись.       И, как ни странно, пошел.       Фантом его больше не беспокоил, что радовало: с голосом существу не повезло. Правда, заявить ему это напрямую не было желания…       В следующем воспоминании стояла довольно ясная ночь. Где именно он находится, Дейдара не знал. Перед ним высился огромный храм, у входа в который были высечены статуи двух богов, в одном из которых юноша узнал Ида-Тена, а в другом — Будду. Скорее всего, здание принадлежало Совету какой-то деревни.       Возле каждой из статуй подрывник увидел шиноби. Первого он узнал — Итачи, одетый в ту же самую форму АНБУ. Второй выглядел на довольно преклонный возраст, но еще сохранил гордую осанку воина. Он опирался на трость левой рукой, правая же была перебинтована настолько толстым слоем, будто под бинтами находились гранитные доспехи. Вообще из всего тела правая сторона либо «пряталась» под темной тканью, либо ни единым участком не проглядывала из-под повязки на полголовы.  — Ты знаешь, что Учиха не станут откладывать переворот больше, — сказал этот старик, и тон Первого по сравнению с этим показался юноше очень даже приятным. Будто сама тьма сплелась с низким грубым голосом, — А если начнется бойня, Третий не станет сидеть сложа руки. Что бы он ни говорил о перемирии, Хирузен способен на любой шаг.       Ясно. Значит, клан еще жив. Что ж, вот и шанс наконец-то понять, из-за чего вдруг в Итачи случился такой разлом.  — Ты понимаешь, что твоя семья, даже если она очень дорога тебе, сейчас, в первую очередь, в шаге от предательства Листа, — продолжал шиноби, щуря единственный глаз. Странно-знакомая энергетика шла от него, — Даже если восстание будет подавлено, жители Конохи навеки заклеймят Учих, и те, кто останутся живыми, либо сядут в тюрьму, либо станут изгоями в деревне. Это, как ты понимаешь, куда хуже того, что с ними происходит сейчас. Так что у тебя есть два пути…       Дейдара заострил внимание на ощущениях, сконцентрировав их на старике. Вне всякого сомнения, эту чакру он уже не раз чувствовал. Идея сравнить ее с энергией Итачи пришла внезапно, но каково же было изумление подрывника, когда он обнаружил просто невероятное сходство!       «Этот человек… У него есть шаринган?» — догадался нукенин, забыв про боль в голове. И тут же вспомнилось то, что сказал Шисуи, — «Понятно. Значит, вот он какой. Данзо…»  — Ты можешь выступить за свой клан, — голос Старейшины вывел его из рассуждений, — Тогда тебя убьют вместе с остальными. Поверь, мы можем это сделать. Или же принять сторону Листа, но тогда тебе придется остановить переворот, убив каждого Учиху. Кроме своего младшего брата.  — Убить каждого Учиху?! — хором переспросили молодые люди. Итачи, отшатнувшись, едва не задел стоявшего рядом с ним подрывника. Ошеломленное лицо, неверящий взгляд… Вполне естественно даже для него в такой ситуации.       Нукенин не мог поверить своим ушам. Он предполагал разные варианты развития событий, но это…  — Я понимаю, это трудно принять, — сочувствие в голосе Данзо было притворным, и он даже не пытался это скрыть, — Но это задание я могу поручить лишь тебе. Во-первых, у тебя есть связи и с Конохой, и с кланом. Во-вторых, если ты сам выполнишь его, твой брат останется жив.  — Вы угрожаете мне? — спросил Учиха, явно с трудом держа себя в руках.  — Нет, я лишь даю тебе право выбора.       За такую наглую и жуткую ложь подрывник уже инстинктивно нащупал рукой сумку с глиной, оставшуюся с ним. «Итачи… Так все из-за этого? Из-за него?» — гений не мог услышать его мысли, но от сказанного вслух толку было бы столько же.  — Так ты возьмешься за это задание? — это прозвучало даже не как вопрос. Данзо был твердо уверен в том, что ответ будет лишь один.       АНБУ молча развернулся, не говоря ни слова. А что он мог ответить? Старейшина лишь прикрывал мнимым правом выбора тот факт, что этого самого права юноша не имел. Такие люди не станут попусту блефовать, и у них достаточно возможностей, чтобы воплотить любое свое желание в жизнь. Даже самое гнусное и жестокое.       Еще ни разу подрывник так не хотел вмешаться в чей-то разговор. Грязный шантаж он ненавидел больше всего на свете, а если он решает вопрос о том, будет ли жить маленький ребенок — более обжигающего гнева человек просто не способен испытывать.       Храм и улица растворились, привычно превращаясь в белую массу, но подрывник до последней секунды смотрел с ненавистью на Старейшину. Он должен запомнить это лицо, запомнить до последней морщины. Даст Бог, еще встретятся… …       Прошло уже без малого полчаса, но Тсукури все не мог перестать мысленно проклинать Данзо. Какие только бранные слова ни приходили в голову — называть ими старика было немыслимым оскорблением. Оскорблением тех, для кого эти прозвища подходят в самый раз.  — Побереги нервы, — бас Второго прозвучал поблизости, — У тебя впереди не так много. Осталось два твоих воспоминания, и лучше тебе собрать всю волю в кулак.       Отлично. Значит, теперь он все-таки узнает, что произошло с Наруто. Ложь Четвертого по поводу того, как родился его сын, была вполне понятна и оправдываема: ни один нормальный отец не будет доверять человеку, у которого есть мотив и возможность убить его ребенка. Так что на это подрывник был не в обиде, а потому шел к продолжению видений в бодром расположении духа.       Но вот то, что явилось его взору, разом пошатнуло все позитивные мысли. Берег реки, что ясно по влажной почве и характерной растительности. Широкая лента воды, текущей спокойно и безмятежно, хотя и замершей по условию зеркала. А на берегу небольшая толпа людей. В черных одеждах…       «Что здесь произошло?» — пронеслось в мозгу нукенина, и юноша, буквально, быстрее молнии очутился не только за прозрачной гранью, но и почти у самой кромки воды. С противоположной стороны.       В толпе, которая, даже ожив, толком не изменилась, он смог рассмотреть двух знакомых медсестер и врача, как и все, скорбно опустивших головы. Еще две фигуры, которых Дейдара не мог спутать ни с кем: супруги Намикадзе. По спине прошел холодок, когда нукенин прочел невыразимую боль в каждой черте их лиц…       Кушину пропустили вперед. Теперь уже Тсукури заметил, что перед всеми шиноби, на низком столе, стояла корзина, набитая одеялами. На них лежал младенец, худенький и как будто спящий. Но, как бы ни хотелось списать нездоровый серый цвет на лунное освещение, подрывник все же с содроганием осознал: малыш был мертв.       Жена Хокагэ чуть замешкалась перед столом. Юноша видел, как тряслись ее руки, плечи. Но она не плакала. И когда муж хотел подойти, чтобы не дать ей в одиночку решиться на это, джинчуурики подняла руку, развернув ладонь в его сторону, как бы говоря: «Я сама». Больше никто ее не потревожил. Все молча ждали действий Узумаки, а особо впечатлительные вытирали глаза платочками.       Дейдара вдруг понял, что боится. Очень боится того, что, возможно, Кушина сейчас собиралась сделать. Если бы только он стоял на том берегу… Хотя какая польза от этого? Что можно сделать в его положении? Всего лишь сторонний наблюдатель.       Но почему-то, даже без его воли, с губ само собой сорвалось:  — Кушина, стой!       Никто не мог слышать его крик. Юноша знал это, но внезапно та, которую он окликал, встретилась с подрывником взглядом. И словно ток пробежал между ними, что-то вспыхнуло в зеленых глазах, как если бы… Если бы… Если бы она видела его.       Тсукури встряхнул головой синхронно с Узумаки. Бредовые, ненужные мысли. Что они дадут? Женщина не может его видеть. То, что произошло — совпадение. Не более.       Похоже, Кушина все же пересилила свое оцепенение. Медленно, неверным движением, она взялась за края корзинки и подняла ее со столешницы. Теперь уже куноичи не отрывала взора от ребенка, даже идя по не очень ровной земле. Время будто замерло снова.  — Прощай… — шепнула джинчуурики, и подрывник сам удивился, как смог расслышать это. Бледные материнские губы коснулись такого же лба малыша. Поцелуй продлился чуть больше мгновения, но этого было достаточно.       Наконец, дно корзинки коснулось поверхности реки. Женщина не отпускала ее, пусть и уже поняв, что сына больше нет. Боялась ли она отпускать его? Ведь смерть уже сама отвела его душу по другому пути, и никакими мольбами или стараниями удержать мальчика уже не получится.       Пальцы все же разжались. Течение тут же понеслось вперед, унося за собой то, за что бились врачи и родители. Вот только… Бились ли?       Кушина не плакала, она лишь смотрела себе под ноги, не в силах даже проследить за быстрой водой. Было ли ей жаль… Хотя, конечно, безусловно, было. Но сомневалась ли она так, как тогда, при случайно подслушанном нукенином разговоре? И считала ли куноичи, как раньше, что такой исход для ее сына будет спасением?..        Свет поглотил их прежде, чем подрывник успел увидеть хоть какие-то изменения. …       Тсукури не знал, как теперь относиться к Минато и его жене. То, что Наруто жив сейчас, говорило о не самом хорошем. Значит, его родители даже не попытались вернуть сына, хотя еще был шанс? Значит, они…  — Даже мать с отцом ненавидели его, да еще и с самого рождения.       Дейдаре постепенно становились все более отвратительны эти люди. Минато описал ему свою с женой гибель, как трагичную и героическую. Сказал, что пожертвовал жизнью ради сына, что рискнул всем ради деревни. Что ж, может, Лиса и запечатали в каким-то образом найденного ребенка. Может, он уже убил к тому моменту Кушину и Минато. В конце концов, было много вариантов того, как нашли Наруто и сделали джинчуурики.       Но то, что Йондайме ему солгал о своих чувствах к родному сыну, о самом святом, что может быть у человека, Тсукури считал самым неправильным. Если Минато ненавидел Наруто, тогда зачем ему просить о спасении мальчишки? Это была актерская игра, не сравнимая даже со шпионской, иначе объяснить просто не получалось.  — Уже успокоился? — на этот раз заговорила женщина, и юноше пришлось отложить мысли о семье Узумаки, — Это хорошо. Сейчас тебе особенно пригодится спокойствие. Иди. Тебя ждет главное. То, к чему готовился.       Подрывник повиновался. Если размышлять логически, следующее воспоминание должно было принадлежать Итачи…       Молодой шиноби остановился перед высокой аркой, к которой было пригвождено полотнище с символом Учиха. Гений задержал взгляд на этом символе, сжав в руке катану. Дейдара, стоявший у него за спиной, сглотнул ком в горле. Он уже понял, что именно сейчас увидит…       Минутная заминка кончилась. АНБУ надел маску, словно обозначая этим, что путь назад он отрезал себе сам. Техника Мгновенного Перемещения, которой Тсукури владел не хуже, отняла еще меньше времени, и вскоре будущий преступник уже стоял у ворот первого дома…       Дейдара едва не упал на колени, когда клинок Итачи вонзился в тело первой его жертвы, судя по разговору, любимой девушки. В ней еще можно было узнать ту малышку, что цеплялась за кофту маленького соклановца во время нападения Кьюби. Теперь подрывник узнал, что ее звали Изуми.       Дальше у него просто не хватало сил и времени даже вдохнуть. Шиноби, гражданские, женщины или дети — ни одна живая душа не избежала участи быть убитой от руки родного человека. Младенцы умирали после того, как дома становились пустыми. Единственное, что как-то облегчало их гибель — безболезненность. Итачи точно знал, куда бить, чтобы жертва не почувствовала ничего, кроме страха.       Крики и плач резали уши. Кто-то другой сражался в другой половине квартала — наверное, клон гения. Такой, как он, сможет противостоять любому, даже не сражаясь в качестве оригинала.       Дейдара не видел реакции самого убийцы на все это сквозь пятна крови на лбу, щеках и руках. Хладнокровная решимость или сожаление? Шепчут ли мольбы о прощении слипшиеся от алой массы губы?..       Дорогу человеку, перебившему всех до единого в этой части, преградил еще один Учиха. Тсукури помнил его, строгого капитана, не менее сильного, чем сын. Хотя… Ведь у Итачи другие глаза. Не только из-за Мангеке Шарингана — он просто видел другой мир. Не тот, что пытался построить Фугаку.       Отец и сын смотрели друг другу в глаза. Двое, стоящие по разные стороны одного выбора. И хоть они были кровными родственниками, разница бросалась в глаза.       И вдруг шаринган Фугаку потух. Он проиграл этот бой и в один миг исчез с улицы.       Итачи замер, глядя на то место, где только что стоял отец. Не может быть, чтобы капитан так быстро сдался! Он так держался за свои убеждения, он не отступал, даже понимая, что все на данный момент готовое слишком зыбко и неточно. И уступил своему сыну, фактически, предавшему клан?..       Дейдара последовал за шиноби. По крышам, пустым переулкам, мимо темных окон. Он не знал, зачем это делает, но сердце подсказывало, что именно там, куда они сейчас направляются, все решится.       Учиха добрался до той самой веранды и прошел в большой дом. Остановившись перед первой комнатой, он чуть приоткрыл седзи и заглянул внутрь. Против командира Полиции Листа никакая осторожность не лишняя, даже если силы уже равны.       Но внезапно из другой комнаты донесся голос Фугаку:  — Мы здесь. Ловушек нет.       Тсукури шел тенью за юношей. Он видел, как у того напряглось все тело, как уже вытертое лицо застыло в суровой решимости. Если бы только можно было схватить за руку, сказать, что еще не поздно все изменить…       Они прошли в гостиную. Мягкий лунный свет падал на двух людей, сидящих на полу спиной к вошедшим. На обоих была надета домашняя одежда, оба смотрели невидящими глазами в стену. Красивая женщина, в черных волосах которой проглядывали седые пряди, и мужчина, в повседневной юкате казавшийся совсем пожилым. Ему гораздо больше шел жилет джонина.  — Значит, ты теперь за них? — спокойно проговорил Фугаку, не оборачиваясь. Тсукури не посмел шагнуть вперед вместе с гением, а тот не мог смириться с мыслью, что его родители сами идут на смерть.  — Папа… Мама… — слабо пролепетал юноша, точнее, почти мальчишка — ему ведь всего тринадцать. Как хотелось, чтобы сейчас он бросил оружие, звякнувшее в худой руке, и бросился к родителям, чтобы попросил забыть и простить за все то, что было, чтобы дал всем возможность начать все сначала и не очернял душу убийством самых близких людей… — Я…  — Мы все знаем, Итачи, — Микото (кажется, так ее называл в ту ночь муж) говорила бесцветным голосом. Это было объяснимо: проявись хоть малейшая капля эмоций, и сын не сможет завершить начатое. Женщина уже приняла это, а вот для юноши колебания станут слишком тяжелыми.  — Итачи, пообещай мне кое-что, — вновь взял слово Фугаку, и гений вздрогнул, вслушиваясь в его слова. Последнее желание человека, стоящего на краю гибели — закон, — Позаботься о Саске.       Они знают. Они знают о его мотивах, они хотят помочь ему!       Дейдара один раз видел улыбку Итачи, но потекшие из ярко-красных глаз слезы заставили подрывника отшатнуться. Гений просипел: «Обещаю», согнулся от того, как в груди разгорелась боль, выбивая воздух, и… Заплакал. Тихо, стараясь скрыть свои чувства даже сейчас, когда единственные, кто их увидят или услышат, уже обречены на смерть. Подрывник робко вытянул руку вперед, касаясь худой спины. Гений весь дрожал, сжимался. Он не чувствовал успокаивающих касаний, которые никогда бы не получил от Тсукури раньше.  — Не бойся, в конце концов, это твой выбор, — отец тоже пытался успокоить его, но он не мог позволить себе ничего, кроме слов, — Наши страдания обрываются здесь, а твои будут с тобой гораздо дольше.       Пальцы подрывника сомкнулись на запястье Итачи, мокром от слез. «Остановись… Пожалуйста, не делай этого! Ты разрушишь себе всю жизнь!» — бессмысленно. Что он мог изменить?..  — Несмотря на то, что ты выбрал другую дорогу, я горжусь тобой, — Дейдара даже не мог представить всю значимость того, что говорил мужчина, для Итачи. Он не ощущал ничего в этом мире, он не существовал здесь, но, если бы Фугаку мог его видеть, нукенин бы поклонился ему с самым чистым почтением, — Ты и вправду… Очень добрый ребенок.       Подрывник отошел, понимая, что сейчас от него ничего не зависит. В свете луны сверкнуло лезвие и прозрачные капли, падающие с черных ресниц. Итачи зажмурился, едва не переломил рукоять катаны. Дейдара закрыл глаза, сжал ладонями лицо. Свист лезвия в воздухе и стук упавших на пол тел показались ему самыми оглушительными звуками.       Дейдара смог оглядеться лишь тогда, когда вместе с убийцей оказался на крыше. Здесь еще не исчезла чакра какого-то постороннего человека, но это не заботило нукенина.       Учиха упал на колени, не в силах стоять на ногах. Он смотрел на свои руки, все еще выпачканные в крови, и бессвязно шептал:  — Простите… Простите меня…       Тсукури стоял напротив, смотря на соперника сверху вниз. Он знал, что менять мнение о человеке не бывает просто, и что быстро это не делается, но с каждой слезой, упавшей на деревянные пластины, злость на сотрудника покидала душу подрывника.       К тому моменту, как воспоминание кончилось, нукенин уже чувствовал лишь сожаление и уважение к тому, чью боль (а точнее, ее начало) увидел только что. …  — Итак, у тебя осталась лишь одна деталь, которую ты должен знать, — перед последним «испытанием» его куратором стала Третья. Ее речи все время звучали слишком пафосно и торжественно, и подрывник сердито посмотрел перед собой, хотя и не был уверен, что она именно там. Зачем так театрально все возвышать, когда сейчас он видел настоящее, подлое, низкое, болезненное, то, что, утирая кровавые слезы, скрывал предмет его бывшей зависти и ненависти? — Иди вперед. После того, как ты увидишь самое главное, зеркало выпустит тебя.       Тсукури не ждал дальнейших указаний. Он двинулся все в том же направлении, в котором шел до каждого из увиденных воспоминаний, и ни на минуту не сомневался в том, что делает все правильно.       Нукенин остановился уже на каменном берегу. Это был знакомый ему разлом, в который когда-то просочилась вода, за долгие годы превратившись из тонкого ручья в бурный поток. Но в этот час он отчего-то стал чуть более ровным, хоть и продолжал течь так же быстро.       Глубокая ночь, тихая, каких в Иве почти не выдавалось из-за постоянных войн и сражений. По милости неугомонного Ооноки, конечно же. Такая тишина, плеск волн и треск размываемых камней. Как давно Дейдара мог слышать ее, оглушенный взрывами? Запертый в своих убеждениях, оказавшись здесь, он почувствовал себя едва ли не в другой Вселенной. Подрывник даже не знал, что у Ивагакуре есть и такая сторона…       Он заметил неподалеку от себя шиноби. «Каменный», в форме чуунина, которой когда-то, в далеком детстве, хвасталась способная Куротсучи. Похоже, этот человек тоже наслаждался небывалой тишиной на родине.       Но вдруг мужчина насторожился и вгляделся вдаль, в сторону, откуда река брала начало. Натренированные глаза Тсукури, обращенные туда же, выхватили среди почти черных в глубине потоков небольшой предмет, приближавшийся к ним на неплохой скорости.       Секунда — и юноша отскочил от берега, едва заставив себя соединить челюсти. По воде плыла та корзинка, что еще в Конохе выпустила Кушина. Но не это шокировало нукенина.       Чудом, не доступным человеческому сознанию, эту колыбель прибило к берегу, прямо к ногам того шиноби. Мужчина присел на одно колено, недоуменно глядя на лежащее внутри крохотное дитя. Ребенок заливался плачем, правда, сил громко кричать у него не было.  — Господи… — пробормотал чуунин, растерянно перенеся корзинку на сушу. Дотронувшись до малыша, он отдернул руку, как от тока, — Да ты совсем продрог! Сколько же ты так… Ну, точно не больше дня. Маленький совсем, больше бы не пережил.       Шиноби взял колыбельку в руки и, поднявшись на ноги, решительным шагом направился к деревне, скрытой за скалами. Подрывник, еле переставляя ноги, но все же стараясь не отставать, последовал за ним.       Они бежали по крышам, и Тсукури уже не раз мысленно упрекнул земляка в неосторожности: ребенок мог свалиться вниз при такой тряске, и шансов поймать его, учитывая типы строений в Иве, пятьдесят на пятьдесят. Впрочем, опасения так и не сбылись, поскольку воин двигался очень ловко. Уже выдохшийся младенец замолчал, то ли уснув, то ли потеряв сознание.       Они приземлились возле какого-то здания. Из-за волнения за ребенка нукенин даже не взглянул, где именно. Чуунин в два прыжка преодолел лестницу и скрылся за дверью, откуда вскоре донеслись голоса дежурных медиков. Подрывник хотел пойти туда же, но случайно поднял глаза на светящиеся неоновые иероглифы над входом.       Сердце не просто пропустило удар — юноша вообще забыл, что оно должно биться. Как и что, даже при полной эфемерности, он все еще оставался живым и нуждался в дыхании.       Слишком хорошо Тсукури помнил эти ярко-синие кандзи. «Детский Дом при госпитале Ивагакуре».       Это могло быть простым совпадением. Никто не гарантировал, что результат эксперимента и Дейдара не могли оказаться в одном и том же детдоме. Но зачем иначе все это ему показывать?..       Во время войны это заведение было разрушено. Маленького четырехлетнего Тсукури спасло лишь то, что его группа вышла в это время на прогулку. Маленькие сироты в страхе разбежались, тогда как Дейдара остался на улице. Он смотрел, как полыхали взрывы, уничтожая то место, где прошла небольшая часть его жизни. Огонь, дым… Только один человек мог найти это красивым. Просто в самые памятные моменты именно их он видел чаще всего…       Детдом, где жили сотни таких же ребят, не знающих, кто их родители. Место, ставшее им убежищем, но не родным домом. Как он сюда попал?..       Связь между всеми воспоминаниями восстанавливалась медленно, но без остановки.       Из легких вызвался последний воздух. Будь он под водой, в таком состоянии бы попросту захлебнулся, но сейчас у подрывника еще имелся шанс вдохнуть. Это далось нелегко. Грудь как обожгло изнутри, и нукенин согнулся пополам, вцепившись руками в волосы. Расширенные глаза, раскрытый в от недостатка воздуха рот — давно он не ощущал подобных эмоций.       Теперь стало понятно все. И то, что насчет Наруто Минато не лгал. И то, почему Дейдара ничего не нашел о своих родителях в списке погибших Скрытого Камня. И то, почему Намикадзе появился в его сознании в момент сильной внутренней концентрации.       Свет теперь уже сдавливал, он до боли резал глаза, просачивался сквозь плотно сомкнутые веки. Голова словно трескалась, раскалываясь на множество кусочков. Снова звон колоколов, такой же многоликий и гулкий, как в первый раз. О том, что скоро от подобного можно оглохнуть, нукенин даже не думал.       В голове гораздо громче звучала мысль:       «Тот ребенок… Это…»       Свет резко сменился темнотой, и она навалилась уже всем весом.       «Это был я!» …