Плацебо.

***

Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы. И то, в наше время ее и в гробу не сохранишь.

…       К тому времени, как нукенины долетели до места, на улице совсем стемнело. Приземлившись и выпустив-таки Тоби, который на нервной почве еще пару минут обнимал землю, Дейдара, не заботясь о напарнике, прошел в темноту каменного разлома.       Внутри сидели Акацуки, все оставшиеся. Какузу, уже позабывший о погибшем напарнике, спокойно копался в ящике с деньгами. Зецу не проявлял признаков разумного существа, как и более-менее оклемавшийся Тоби. Конан и Пейн обсуждали еще что-то касательно захвата мира. В дальнем углу, уже приватизированном, Итачи перевязывал плечо Кисаме, который выглядел гораздо более уставшим, чем сэмпай.  — Ты не должен был брать все на себя, — укорял подчиненного Учиха, и то ли Тсукури после всего узнанного стал видеть больше, то ли ему показалось, но говорил это преступник с какой-то тревогой.  — Да ладно вам, Итачи-сан, — непринужденно отозвался мечник, зашипев от прикосновений к ссадинам ватки с перекисью, — Все же обошлось.       Юноша ничего не ответил. Закончив перевязку, он мельком глянул на вошедших и принялся складывать походную аптечку.       Подрывник был очень рад тому, что гений не задержал на нем взгляд дольше. В отличие от Учихи, Тсукури не смог бы скрыть того, как сильно изменилось его отношение к этому человеку.       Пейн, увидев, что организация в сборе, вышел в центр пещеры. Вызвав статую Гедо, он сам оказался на одном из гигантских деревянных пальцев.  — По местам! — велел лидер, и нукенины тут же последовали его примеру.       Дейдара со своего места мог видеть Итачи, но наблюдение вел скрытое. Правда, когда началось запечатывание, глаза все же закрыл. Сейчас у него было дело поважнее. …       В этот раз Минато пришлось ждать. Место оказалось то же. После неприятного коридора в зеркале оно виделось даже более спокойным и мягким, чем раньше. И все же…       Дейдара не мог объяснить, какие именно чувства вызывала у него предстоящая встреча с отцом. Безусловно, какая-то крохотная доля радости и предвкушения имелась, уж без этого никак. Но, все-таки, когда на ум приходили подробности их родства, а потом и собственное детство, становилось даже больно.       Его родители не смогли выполнить то, что должны были. Не смогли уберечь сына, поверили в его смерть… Или просто с легкостью избавились от тягостного груза непонятного существа, которое даже мать не вынашивала.  — Здравствуй, Дейдара-кун! — раздался рядом радостный голос Хокагэ. Тсукури, в ту минуту похожий на свою же бомбу, едва смог умерить пыл, хотя и опустил взгляд в пол.       Вот он. Тот человек, которого подрывник так ждал и одновременно так ненавидел. Судя по голосу, улыбается и настроен на веселую дружескую беседу. Даже не подозревает, с кем именно будет говорить.       Юноша не чувствовал боли в пальцах, когда те сжались до хруста. Невероятными усилиями подавив гнев, он поднял глаза на мужчину. В ледяной голубизне горел огонь обиды и злобы, такой, какой Намикадзе видел всего раз за их общую беседу.  — Здравствуй… — прошептал Дейдара с самым слабым добавлением голоса, едва не расхохотавшись над замешательством на лице Йондайме, — Папа… …       Коноха просыпалась под шум моросящего дождя. Тучи, темные, даже грозовые, двигались по небу не лениво, как при обычной пасмурной погоде, а будто крадучись.       Наруто, в силу незанятости, грядущую грозу планировал переждать в постели дома. Вчерашняя тренировка с Гамакичи прошла так себе: сначала жаба не пойми зачем проквакала какой-то сбитый ритм, потом, поскольку это дело оказалось бесполезным, Джирайя велел Узумаки и Гамакичи одновременно выпускать струю ветра и огня, что выглядело бы эффектно, если бы генин и призывное животное хоть немного сохраняли синхронность в действиях. В результате — сожгли пол-леса, вымотались и разбрелись по домам под разочарованное оханье сенсея.       То, что ребята вернулись практически одновременно, вызвало у джинчуурики вполне естественные подозрения. Кто-то соврал, что вообще из деревни вышел ягоды собирать, даже корзину с тремя земляничками предоставил. Но Наруто все равно злился. В лес-то его могли взять!       Выпытать что-либо у боевой подруги не получилось. Хотя по голове парень получил знатно, ибо Сакура не была бы Сакурой, если бы по малейшему поводу не устроила сокоманднику сотрясение мозга.       Джирайя не приходил. Какаси не приходил. Даже друзья сидели дома, если не отправились на новые миссии, которые на этой неделе сыпались, как горох, на всех. Кроме, естественно, юного Узумаки. Нет, понятно, что Цунаде не хочет отпускать мистера Горячую Голову прямо под нос тем, кому он позарез нужен во вред Конохе, но…       Аргументов против у генина не нашлось. В правоте Пятой сомнений у него уже не было, да и на такую ненавязчивую заботу отвечать неблагодарностью — просто свинство.       Со своей долей Наруто смирился ближе к полудню. И лишь поливший стеной проливной дождь помешал джинчуурики бодро вскочить с кровати и отправиться завтракать в Ичираку. В качестве альтернативы послужила лапша в холодильнике. …  — Это просто безобразие!       Очередной стол подвергся незаслуженной ликвидации. Цунаде, негодующая, как сотня чертей, упустивших праведную душу, крушила мебель на своем пути с методичностью комбайна. Сидевшие у стены Какаси и Ямато вжимали головы в плечи, когда раздавался жалобный треск очередного деревянного мученика.  — В руках Акацуки оказалось уже шесть биджуу! — вопила женщина, — Шесть! И мы против них уже практически бессильны! Это кошмар!       Джоунины закивали, как китайские мандарины. Говорить, пока бушует принцесса Сенджу — самоубийство.  — Ямато! — АНБУ тут же вскочил, вытянувшись в струнку, — Немедленно отправляй отряд на ту улицу, где живет Наруто. Установите слежку, куда бы он ни вышел, двигайтесь следом, только незаметно.  — Вы уверены, что это правильно? — все же осмелился оспорить решение Хокагэ мужчина с повязкой, — Наруто не дурак. Если он поймет, что мы за ним следим, это может плохо кончиться.  — Я знаю, — ответила Цунаде, уже выпустив пар и опустившись в кресло, с досадой коря себя за стол. На нем подписывать оставшиеся документы было бы удобнее, чем на коленке, — Но, раз уж он не дурак, то поймет, что мы лишь желаем защитить его. Это ведь отличается от того, как во времена Третьего следили за Учихами?  — Им не доверяли, — нахмурился Хатаке, вспоминая, как ему пришлось подключить к этому даже Итачи, который только на словах воспринимал все как должное, — Правда, я не знаю, почему.       Сенджу прикусила ноготь. Что бы она ни предпринимала по поводу защиты деревни, везде всплывал тот эпизод с убитым кланом. И уж тут женская интуиция, ни разу не подводившая, прямо-таки вопила: «Окстись, женщина! Тут явно какая-то важная деталь упущена!». Радовало, что, по крайней мере, Какаси придерживался того же мнения. Но тут уже играло роль то, что он знал Итачи Учиху довольно долгое время и утверждал, что во время встреч уже с Итачи-Акацуки тот был сам не свой.  — Я думаю, — хмыкнула Хокагэ, стуча пальцем по ручке кресла, — В официальных документах опущена большая часть информации. Вполне возможно, что архивы АНБУ или Корня более подробны.  — Тем не менее, мы не имеем права лезть в Корень, — напомнил Какаси, хотя и не уверенно.       Пятая по привычке повернулась к окну. Какая бы погода ни стояла на улице, взгляд в небо отрезвлял ей мозг и помогал думать быстрее.       «У Данзо слишком хорошая карьера,» — размышляла Хокагэ, — «Если бы был хоть какой-нибудь инцидент… Уж тогда бы я его прижала. Не отвертелся бы старик.» …  — Что ты сказал? — голос Минато вдруг стал хриплым и почти беззвучным. Но Дейдара не торжествовал: он чувствовал неиссякаемый поток ненависти, прожигая глазами Четвертого.  — То, что ты услышал, хм, — процедил юноша, а затем перешел на невероятно громкий крик, — Ребенок, родившийся в результате эксперимента в начале мая девятнадцать лет назад! Вспомни его… Вспомни ту реку, в которую вы опустили этого ребенка, ага! Вспомни… Чертов отец!       Пока в округлившихся глазах Хокагэ, начавшего понимать суть вещей, отражался весь ход его мыслей, подрывник не выдержал. Стиснув зубы и едва сдерживая слезы обиды, он со всей силы ударил мужчину в плечо так, что тот отшатнулся и вскрикнул.  — Больно? — выкрикнул Тсукури, и его блестящие голубые глаза встретились с прищуренными от удара глазами отца, — Мне тоже было больно, хм. Ты избавился от меня… Прямо перед войной… Я жил в приюте, а потом вообще на улице! Когда меня наконец усыновили в семье Цучикагэ, я снова стал нелюбимым и незаметным! У меня не было семьи… Ты понимаешь, каково это — знать, что люди, которых ты каждый день видишь, не родные тебе, хм?! Меня называли подкидышем… Я никому не был нужен! И все… Все из-за вас… Из-за тебя и твоей жены, да…       Дейдара был на грани истерики, а Минато — на грани инфаркта. Он не мог поверить в то, что говорил юноша, но… Если это не так, то откуда еще ему знать про тот эксперимент, да еще и дату один-в-один? Все, кто участвовал в проекте, дали клятву о неразглашении…  — Как… Как ты узнал… — едва пролепетал мужчина, потирая почти вывихнутую конечность. Пазл в голове не складывался.  — Как я узнал? — прошипел юноша, улыбаясь от наполнявшего душу торжества, — Гадалка подсказала, хм. А точнее, вещица этой гадалки. Да и черт с ним! Главное, что это правда! Ведь так?! — он наступал на ошеломленного Намикадзе, что едва не спотыкался, пятясь назад, — Ведь был этот эксперимент? Был мертвый, как вы решили, ребенок? Была речка, вплавь по которой вы отправили тело?! Отвечай, хм!       Четвертый, припомнив, что для таких случаев существует правило: «Шиноби в любой ситуации может найти выход и сохранять ясность ума», кое-как сопоставил слова собеседника с тем, что знал сам. Уж о реке точно были в курсе только медики и они с Кушиной! Гадалка-не гадалка, но, в основном, сведения подрывник получил верные.       И как только боль в плече утихла, Йондайме все же решил, что парень не ошибся. Да и их похожесть, и то, что чакра Минато, формирующая его самого, оказалась в этом подрывнике, объяснялись этим.       Теперь, поняв, с кем именно он разговаривает, Намикадзе ощутил только острую вину. Его сын, родной, первенец, получивший, возможно, даже лучшие способности, чем отец, или соединивший особенности обоих родителей, обвинял сейчас одного из них в своем сиротском детстве. И Минато понятия не имел, что привести в противовес.       Когда Дейдара уже понемногу успокоился, он все-таки засмеялся. Просто засмеялся, зарывшись пальцами в пряди длинной челки. Мужчина ничего не сказал на это: он сам понимал, что на эту ситуацию отреагировать можно как угодно. Тем более, пострадавшему.  — Я ненавижу тебя! — сквозь смех выдавил нукенин, — Я ненавижу вас обоих, да! Отец… Мать… Младший брат…       Постепенно ослабевая от смеха, юноша присел на невидимый пол, жестом предлагая Четвертому присесть.  — Ну… — опускаясь рядом, усмехнулся все еще не пришедший в себя Минато, — Это ладно. В ногах правды нет.  — А где она есть, а?! — не сбавляя уровень ярости в голосе, спросил подрывник, — Где? Как я могу понять, что правда, а что ложь?! Кто мне докажет, что я не…       Ком подскочил к горлу. Ему было сложно это выговорить, воспоминания и собственное отношение давили, не позволяя легко общаться всем понятными словами. Благо, переспрашивать Намикадзе не стал. …       Куротсучи встала спозаранку. Дедушка сегодня ничего не планировал, только распределял отряды АНБУ, которые должны были отправиться на поиски вражеской организации. Уже неделю они пытались вернуть Хана, но пока безрезультатно.       Куноичи не могла сконцентрироваться на чтении книги, которую полчаса держала в руках. Вверх тормашками. На титульном листе.       Воспоминания о прошлом не покидали ее. Куро до сих пор копалась в себе, в своих поступках и словах. Бесцельно? Можно сказать, да. Она отрицала тот факт, что хотела понять: можно ли было сделать так, чтобы сейчас все оказалось по-другому? Можно ли было удержать Дейдару, или предательство ему на роду написано?       Она хорошо помнила тот день, когда еще только генин Дей-нии-сан разрушил деревню. Погибли люди, многие лишились крова. Тогда она прибежала только к концу этой расправы.       Сердце все еще сжималось от ужаса. Ее дом, ее семья, ее друзья… Многие остались погребенными под завалами, редкие спасенные навсегда возненавидели подрывника. Ему было лишь тринадцать лет.       Куротсучи не сказала никому, что это она была виновата в том, что случилось. Это она тогда разбила сердце своего названного брата, это она разрушила их дружбу. И, наверное, немного Хан. …        — Дей-нии-сан! — позвала девочка, бежавшая по коридору резиденции Цучикагэ. Парень, которого она догоняла, остановился, обернувшись.  — Что ты хотела, Куротсучи? — спросил он с теплотой старшего брата. Внучка Ооноки досадливо усмехнулась: подрывник всю жизнь общался с ней только так.       Отдышавшись после долгого бега, девочка выпрямилась. Голубые глаза смотрели снисходительно и заботливо, казалось, еще чуть-чуть, и мальчик наденет на сестру шапку, даст в руки чашку горячего чая и усадит смотреть картинки со зверьками-головоломками.       Куротсучи, грозно сдвинув брови, решительно выпрямилась. Больше она не будет терпеть то, как из нее строят маленькую имото*.  — Я… Я хотела тебе сказать, — она скрестила пальцы, зажмурилась и выпалила на одном дыхании, — Я люблю тебя! Вот!       На какое-то время воцарилось молчание. Наивный разум Куротсучи истолковал это, а также удивленное лицо собеседника, как признак того, что юноша до этого тоже был влюблен, и теперь неожиданная взаимность его чувств вызвала только радость, с трудом переживаемую.       Но, когда смысл сказанного дошел до подрывника, Куро медленно, но все же начала понимать, что такое настоящее разочарование. Дейдара вдруг засмеялся, заливисто и громко, абсолютно беззлобно, хотя смех и показался подруге обидным. А затем, протянув руку, потрепал девочку по коротким черным волосам, специально для этого случая тщательно причесанным, и, успокоившись, с доброй усмешкой проговорил:  — Куро, прости, но я не могу ответить на твои чувства. Во-первых, ты — моя сестра, и ничего, кроме любви брата и сестры, между нами быть не может. Во-вторых, — его интонация вновь сделала Тсукури на несколько лет старше, — Ты еще совсем маленькая. Ты толком не понимаешь, что такое настоящая любовь. Когда подрастешь, ты заинтересуешься другим мальчиком, в конце концов, потом точно так же, как я сейчас, посмеешься над этим признанием. Поверь, между нами не может быть ничего большего.       Куноичи, буквально, видела, как мир перед ней разваливается на кусочки. Значит… Все дело в ее возрасте и их якобы родстве? Из-за этого Дей-нии-сан к ней ничего не чувствует? Детская обида перекрыла связь между здравым смыслом и словами. Девочка гневно подняла взор на друга и, почти не понимая, что говорит, воскликнула:  — Мы никакие не брат и сестра! Тебя просто усыновили несколько лет назад, а я не знала, как еще к тебе обращаться, кроме как к нии-сану! Ты… Ты…       В человеческой речи, особенно произносимой на негативных эмоциях, есть очень опасные моменты. Один из них — внезапное исчезновение из памяти абсолютно всех слов, как-то подходящих под ситуацию. Говорящий начинает лихорадочно искать любые, самые мелкие, зацепки, а его злость на того, кто слушает, подкладывает очень нежданную свинью — выдает то, что человек никогда бы не хотел сказать другому.       Из-за этого, после истеричных колебаний, Куротсучи не нашла ничего лучше, чем выкрикнуть то, что до этого так боялась сказать Дейдаре:  — Ты… Ты — подкидыш!       И в это мгновение все, что когда-либо их связывало, рухнуло. Падение отразилось в глазах Тсукури, тогда как девочка, поняв, что только что ему крикнула, испуганно зажала рот рукой. Поздно.       Как ужасен в ту минуту был взгляд Дейдары! Разочарование, ужас, отчаяние соединились в один холодный голубой блеск, который мог бы сжечь куноичи на месте. Ни слова не говоря, подрывник развернулся и побежал быстро, как на тренировке, прочь от Куро.       Она не попыталась его остановить или извиниться. Просто, как только стих стук шагов, девочка поняла, что только что потеряла брата и друга, своими руками разбив то, что столько лет взращивалось в его душе стараниями всей семьи Цучикагэ.  — Дей-нии-сан… — прошептала Куротсучи и, присев на корточки у стены, расплакалась. …       Девушка никогда не забывала тот день. Никогда ни в чем не винила Дейдару, даже если он творил немыслимые вещи. Но себя она корить не переставала, за свою глупость, за то, что эгоистично уничтожила одно, надеясь, что это создаст другое.       Акатсучи, Хан, дедушка — о том разговоре никто не знал. Поэтому, когда нукенин похитил ее кузена (настоящего), Куро не возненавидела бывшего друга.       Она отняла у него семью и веру в любимый дом. Он отнял у нее брата. Пусть девушка не признавала мстителей и не понимала саму месть, но поступок Тсукури оправдывала. Не слепо, а опираясь на факты и собственные ошибки.  — Хан… — тихо произнесла Куротсучи, закрыв глаза, — Прости меня. Я такая… Дурочка…       Только ветер слышал ее признание. И он вряд ли успеет донести это до адресата. Если только тот еще жив. …       Орочимару, кашляя и сгибаясь к самому одеялу, зло косил змеиными глазами на Кабуто, помешивавшего лекарства в чашке. Он вернулся час назад, отвел Юкимару в комнату и запер там, даже не обследовав ребенка.  — Жаль Гурен, — прохрипел саннин, двусмысленно улыбаясь, — Ведь она и вправду могла бы стать моим сосудом вместо Саске. Хотя… Бред. Шаринган невозможно променять на управление кристаллами.       Якуши пропустил мимо ушей открытое принижение способностей женщины. Его, как и хозяина, волновало другое: во-первых, Акацуки все же заполучили Треххвостого. Во-вторых, на них с Орочимару остался непригодный к управлению чакрой, но слишком много знающий мальчик, которого оставить в лесу — слишком рискованно.       Кабуто прекрасно понимал, что теперешние их проблемы — результат его ошибок. Орочимару не зря был недоволен им — парень действительно просчитался, и это стоило дорого.       Подавая гению стакан с лекарством, шпион не допустил ни капли эмоций ни на лицо, ни в будничное описание предстоящих процедур. Ведь он же не жалел о Гурен? Не беспокоился за то, что теперь станет с Юкимару? Для него эти люди — то же самое, что погибший в бою с Треххвостым Годзу, о котором юноша даже не сразу вспомнил.  — Пока что, кроме Саске, у меня нет никаких планов, — продолжил мысли вслух саннин. Эта его привычка Кабуто не нравилась: старик будто верил в то, что, пока он говорит, мир должен застыть на месте и слушать, — Но когда я получу его тело…       Орочимару зашелся в приступе сумасшедшего смеха, после сменившегося кашлем, из-за которого шпиону пришлось укладывать нукенина на кровать, чтобы тот не так скручивался и не мешал легким, и без того слабым, хоть как-то работать.       Похоже, ничего из того, что предпринимал для его выздоровления Кабуто, саннин не ценил. Впрочем, к этому юноше не привыкать. …       Саске упорно точил каждое из орудий, имевшихся в арсенале. Свою собственную катану, проведшую с ним все три года жизни здесь, Учиха готовил особенно тщательно. Прочный металл не позволял ни одной зазубрине появиться на острой части лезвия.       Юноша не собирался сейчас идти воевать с Итачи, хотя при мысли о нем работа становилась еще быстрее и интенсивнее. Да и понятно, что пока что на этот бой Кабуто его не пустит.       Саске знал, что после переселения души Орочимару и не подумает затевать битву с Итачи. Старик был не менее мстительным, да и зуб на молодого Акацуки имел, но слишком уж рационально он относился к этому поединку. Каким бы замечательным и натренированным ни стало тело младшего, он никогда не одолеет старшего.       Это расхождение в планах и стало причиной того, что Саске сейчас готовился к совершенно иному бою. Орочимару осталось доживать какие-то три-четыре дня, и к тому моменту Учиха хотел подготовиться лучше, чем к любой другой схватке.       Возможно, это было безумием. Бессмертный саннин — не соперник парнишке шестнадцати лет отроду. Но как иначе быть? Учихи ведь никогда никому не поклонялись. И уж, тем более, не ждали покорно своей кончины, заранее зная, что она не окупится так, как они хотели.       Темноту оружейной осветила вспышка чидори, метнувшегося от рукояти катаны к самому кончику лезвия. Как и всегда, от молнии не осталось даже пятен копоти. …       Чакра нукенинов в этот раз работала особенно интенсивно. Лидер не мог искать причину, так как самая ответственная часть совершалась им самим. Такой объем энергии мог дать только Кисаме, и то с Самехадой.       Дейдара рисковал потерять сознание. Давление подскочило, температура — тоже. Если в ближайшие полчаса чакра не перестанет ненормально быстро метаться по его организму и наружу, после завершения дзюцу подрывник не сможет очнуться дня три, как минимум.       Но в таком эмоциональном состоянии думать об этом просто смешно. Еще бы, ведь в голове юноши развивалось нечто более интересное… …       Намикадзе не говорил и не пытался прервать на все лады поливавшего его грязью преступника. Даже посмотреть на парня было совестно: теперь, когда оба поняли, что это все — правда.       Дейдара уже истратил все силы, злость и желание дальше тыкать отца в ошибки прошлого. Выговорившись, он полностью опустошил себя, даже взгляд потух, и вся чернота из сердца вышла наружу. Юноша сидел молча, глядя перед собой. Он даже не думал, о чем только что говорил. В крайнем случае, по мнению подрывника, Минато и десятой доли этого не стоит.       Хокагэ не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так неуютно. Возможно, еще в детстве, когда встречался взглядами с Кушиной. Кровавая Хабанера умела кому угодно пощекотать нервы, только повернув к нему голову, и, похоже, если бы Тсукури сейчас это сделал, мужчина бы ощутил то же, что и в те годы.       Но вскоре молчание из облегчающего и естественного стало натянутым. Минато, даже находясь внутри разума Дейдары, не мог читать его мысли, а потому не знал, показалось ли нукенину, что хоть кто-то должен заговорить.       Тишину нарушил голос Четвертого:  — Я знаю, что тебе будет нелегко меня выслушать. Тем более, что из-за меня ты перенес очень тяжелые испытания.       Юноша напрягся, сжав кулаки. Заметив это, мужчина выдохнул и негромко сказал:  — Но я должен сказать тебе нечто важное. Особенно учитывая, что ты знаешь лишь меньшую часть настоящей правды, а моей чакры осталось недостаточно, чтобы рассказать все. Но… Все-таки послушай меня.       Подрывник, подтянув колени к подбородку, уткнулся лицом в скрещенные руки, однако ничего не ответил.       «Ну, не останавливает — и хорошо,» — решил Йондайме и, потерев для уверенности виски ладонями, постарался точно, как мог, передать сыну все, что мог, о происшествии девятнадцатилетней давности. …