Плацебо.

***

 — Вот и жди себе, что все всегда будет идеально…

…       В лаборатории было промозгло и светло. Белый свет ламп и белые халаты напарников словно усиливали холод, и Сакура, несмотря на то, что под униформой невероятно чесался зимний костюм, а руки в перчатках вспотели, все равно стучала зубами и сутулилась, стараясь согреть плечи.       По плану сегодня она должна была проверить половину анализов, а потом приступить к сортировке лекарств, ныне используемых. Но все пошло иначе, и на куноичи свалились все бумаги, в то время как Кабуто и Карин вдвоем в ускоренном темпе проверяли бесчисленное множество реакций.       Харуно и не думала жаловаться: причина того, что ей пришлось в два раза больше работать, пугала и вытесняла этим страхом всякую обиду.       Итачи стало хуже. Не просто хуже — намного. Каким образом он не кричал от болей во всем теле, особенно в груди и голове, куноичи не понимала. Все показатели заставляли головой о стену биться. Зоны наибольшего поражения были в таком состоянии, какое и у трупов не возникает. Тело просто не могло больше ничего, лишь какая-то необъяснимая сила не давала сердцу остановиться.       Кабуто поклялся, что забудет про свои планы по пересаживанию клеток Орочимару и захвату Конохи, если вылечит Итачи. Отчасти в нем говорил гнев — это же не эксперимент Змея, здесь не может быть провала! — отчасти, наоборот, понимание, что ничего не изменится. Учиха спокойно и без проблем (ну, почти) скончается, конохцы будут охвачены разочарованием, и никто не побеспокоится, сбежал ли какой-то там, по общему мнению, преданный фанат Змеиного саннина.       Карин словно танцевала на платформе с иглами. Итачи, добрый, самоотверженный Итачи. Как же он может так с ними поступать? За него волнуются, к нему спешат на помощь отовсюду. Эгоистично, конечно, винить пациента за неподвластные ему процессы, но Узумаки не хотела признавать, что все зависит не от них.       Два дня. Что можно успеть сделать? Как вместить все необходимые этапы лечения, без которых шансы будут меньше, чем один к миллиону?       Медики не высыпались, питались, как попадет, не могли уже даже работать посменно. Если сравнить с прошлой работой, то это — чистая эксплуатация. Была бы, если бы их кто-то принуждал. Каждый из шиноби согласился на это добровольно и вовсе не требовал, чтобы его труд ценили или оплачивали.       Просто, если умрет Итачи, будет еще труднее. Не из-за Саске, который не простит им смерть брата. Не из-за Цунаде, всеми силами стремящейся искупить вину многих поколений перед Учихами. Но из-за того, что никто не будет жить, как прежде, если не справится именно сейчас и именно здесь. …       Сегодня в Конохе началась гроза. Если раньше был просто дождь, портящий начало лета, то теперь еще и не получалось выйти на улицу, ведь в деревне, практически, все застроили, не оставив больших открытых пространств, на которых можно спастись от молнии.       Пятая Хокагэ не боялась грома.Он четко отражал состояние всех ее планов и дел, большинство из которых держались на интуиции и воле случая. Цунаде не хотелось ничего, поскольку натворила она уже больше, чем могла. Джирайя, ушедший вчера, обещал присылать отчеты каждый день, и до сих пор не написал хотя бы о том, где находится.       Но это ладно. Он ведь крепкий взрослый человек, и волнение сильнее, чем естественное, было неуместно. А вот о кое-ком другом медик беспокоилась гораздо больше.       Сакура уже написала, что случилось с Итачи, и прислала копию анализов. Прочитав их, Сенджу устало покачала головой. Она именно этого и ждала. При таких страшных повреждениях и всех особенностях течения болезни, против которой долго принимались только таблетки и наркотики, улучшения — чудо, если не сказать больше.       Пятая сожалела. Она представляла, как разбиты будут ребята, переживавшие за Итачи, будто он им родной. Как разочаруется в себе Сакура, как не смогут смириться Дейдара и Наруто. Единственный, чьи чувства женщина не могла вообразить — это Саске. Даже если она потеряла брата, младший Учиха — другой человек со своей душой и жизнью.       Цунаде не заметила, что уже похоронила больного, который пока что как-то, но жил. Она потеряла всякую надежду. К чести принцессы можно лишь добавить, что Сенджу пыталась бороться со своей объективностью, немного поверить в силы Сакуры, Карин и Кабуто. Но просто не смогла…  — Черт подери! — воскликнула Пятая, вскакивая и подходя к окну. Погода ярилась, сдувала ветром мусор и листья, мешая с щебнем. Дождь лил так, будто через пару дней наступит засуха.       Цунаде не признавала ничего из своих опасений. Ей было стыдно за то, что письмо Сакуры не вызвало поначалу никакого негодования. Лучший медик за всю историю шиноби (после своего деда) решила дать болезни волю, при этом на словах перед всеми радея за пациента, как за будущего Хокагэ!  — Шитсуне, быстро сюда! — скомандовала принцесса. Когда помощница вбежала в кабинет и вытянулась по стойке «смирно», женщина несколько смягчилась и понизила голос, — Немедленно отправляйся в убежище с Ино и Хинатой.  — Что-то случилось? — обычно девушка, если Цунаде говорила строгим и повелительным тоном, выполняла приказ в ту же минуту, но сейчас ей показалось странным, что после всех мер конспирации Сенджу посылает целую команду, да еще и срочно.  — Случилось, — кивнула Пятая, — Итачи в ужасном состоянии. Ирьенины не справляются со всем объемом работы, нужно больше людей. Вы должны сделать все, чтобы завтрашний день не стал для Итачи последним.  — Ясно, будет сделано, — взволнованно ответила секретарь, сразу же, не дожидаясь других уточнений, умчавшись в коридор. Ей предстояло добраться до двух противоположных концов деревни.       Совесть Хокагэ потихоньку успокаивалась. Хотя, возможно, нервы будут не так довольны. …       После вчерашнего собрания многие из ребят чувствовали небольшое облегчение. Они несильно надеялись, что послание дойдет до Саске, а если и дойдет, то не отправится в мусор непрочитанным, но какая-то часть напряжения исчезла.       Ино больше не ходила хмурая и подавленная. Она даже возобновила тренировки в тайдзюцу в одной из пустующих комнат поместья. Девушка работала на пределе возможностей. Она не стремилась стать в сто раз сильнее или сразиться с каким-то соперником, просто так было проще пережить стресс.       Спокойная жизнь нарушилась, когда мама сказала Ино, что Шитсуне вызывает наследницу клана к Хокагэ. Сперва Яманака решила, что это просто миссия, каких в ее досье набралось предостаточно, и пребывала в неведении до тех пор, пока помощница Пятой по дороге к району Хьюуга не объяснила, что требуется от отряда медиков.       Новость о том, что с Итачи все совсем плохо, и даже лучшая ученица Цунаде не справляется, шокировала девушку. Казалось бы, возможность встретиться с друзьями и присоединиться к ним уже вживую должна была радовать, но получилось как раз наоборот. Куноичи совершенно не знала, чем сможет помочь такому сильному ирьенину, как Сакура. …       Хината и Неджи часто тренировались вместе. Несмотря на график, юноша мог выкроить время для двоюродной сестры, а освоенная ей недавно техника Львиного Кулака (образование чакрой формы головы льва вокруг кисти, что усиливало удар и увеличивало область поражения) требовала постоянного оттачивания.       Хината ценила время, отдаваемое ей родственником. Неджи не так давно игнорировал девушку, всячески показывал, что ни во что ее не ставит, и теперешнее внимание казалось будущей главе клана настоящей сказкой.       Из-за погоды все тренировки были перенесены в зал. Хината немного беспокоилась за младшую сестру, Ханаби: девочка очень усердно занималась именно здесь, и неожиданная смена планов могла ее обидеть. Но все прошло гладко, и вторая дочь Хиаши, проявив понимание, ушла в другой корпус.       Неджи дрался в полную силу. Раньше Хината бы восприняла это, как нарочную помеху и желание унизить ее в случае проигрыша, однако, будучи взрослее и видя достаточно перемен в двоюродном брате, куноичи понимала, что на самом деле гений клана заботился о ее развитии и интенсивности обучения. Это доказали все направленные, но не нанесенные серьезные удары, которые девушка пропустила и могла получить.       Хьюуга не успели и приспособиться к бою, когда в зал вошел член Побочной Ветви клана и сообщил, что Шитсуне-сан велела Хинате скорее собраться на миссию ирьенина и выйти к воротам. Куноичи, смущенно извинившись перед партнером по тренировке, убежала в комнату. Неджи, в отличие от других дальних родственников, не был скован в передвижениях по дому, поэтому тоже направился в коридор, правда, чуть позже.       Наследница складывала все приспособления медика в страшной спешке. Ее всегда коробило при мысли о том, что кто-то мог быть чем-то в ней недоволен, поэтому страх опоздать на миссию подгоняли без того носившуюся по комнате девушку. Только когда все было сложено и проверено, куноичи повернулась к двери, намереваясь выйти, и вздрогнула, увидев стоявшего в проеме брата.  — Неджи-нии-сан, — смущенно опустив голову, пробормотала Хината. Гений не очень интересовался ее жизнью, больше уделяя внимание тренировкам. Он впервые прошел в это крыло дома.       Джоунин даже не попытался смеяться над поспешными сборами сестры. Он только оценивающе оглядел ее, одетую в обычный походный костюм и нервно копошившуюся в сумке ирьенина. Вид у куноичи действительно был забавный.  — Я почти уверен, что эта миссия связана с Итачи, — произнес, наконец, шиноби, даже перед собой никак не оправдывая свою заминку, — Им нужны дополнительные силы. И, думаю, вы понимаете, по какой причине.       Хината побледнела сильнее своего природного цвета, крепче сжав руки.  — Я пришел, чтобы убедиться, что вы готовы к любому исходу, — следующие слова Неджи заставили девушку окончательно оробеть. Брат никогда не церемонился со словами, независимо от причины. Но сейчас так сразу указывать ей, что, вполне возможно, все пройдет впустую, было жестоко. И от этой жестокости Хинате стало так больно и обидно, что она, зажмурившись, как всегда делала, пытаясь сказать что-то важное, выпалила:  — Я обязательно справлюсь! Все, что от меня зависит, я сделаю на высшем уровне!       Она не утверждала, что Итачи будет жить. Просто разозлилась, услышав обратное, и, не думая о том, насколько на самом деле правдивы ее суждения, заставила себя верить. Хоть на минуту, хоть на время этого протестующего высказывания.  — Я верю вам.       Услышав голос собеседника, девушка изумленно распахнула глаза. Неджи улыбался. Она почти никогда не видела его улыбку, поэтому могла распознать даже самое незначительное движение губ.       Осознав смысл сказанного братом, Хината окончательно избавилась от смущения и, ответив гению такой же улыбкой, вышла. Она не ждала, что юноша пойдет рядом до дверей, и Неджи не стал этого делать. Его слова сами по себе дали чувство его присутствия.       Однако радость семейной — редкой для их клана — сцены пришлось отодвинуть на второй план, как только куноичи покинула пределы квартала и вышла к ожидавшим ее ирьенинам. Впереди была дорога, много напряженной работы и важнейшее поручение Хокагэ, о сути которого Хьюуга уже догадалась. Придется целиком посвятить себя миссии. …       Саске отложил свиток во внушительную груду прочитанных и освоенных. Он уже отпустил Джуго: на сегодня практика закончилась, осталась только многотомовая теория, и парень экономил чакру, вложив все силы в чтение. Изредка он отвлекался, подходя к Итачи и проверяя его состояние — сканирование и тонкости работы оборудования уже стали самым легким. Он лишь не видел химического состава, благодаря чему оставался в недоумении, почему медики так суетятся. Ничего же не изменилось, верно?..       Младший Учиха уже безошибочно определял, когда настает время будить старшего. В такие минуты он боролся с желанием дать аники еще немного отдохнуть. Итачи выглядел маленьким, таким, что его еще четыре раза можно было уложить в ширину кровати. Саске это пугало, он не хотел допускать даже мысли, что брат может быть таким слабым, но все равно видел только изможденное тело.       Парень, как обычно, пересилил себя. Если Итачи совсем не проснется, это будет еще хуже. Так, вытягивая его из беспамятства и помогая как-то включиться в режим этого мира, Саске не даст аники исчезнуть. …       Сегодня стало еще холоднее. Хотелось свернуться, как кот, спрятать лицо и руки, которые мерзли больше всего.       Но самым страшным было то, что в голове увеличивалась пустота. Люди и имена пропадали, оставались только самые сильные воспоминания. А сердце не отпускало никого, оно помнило образы и чувства. Но разве для полноценной памяти этого достаточно?       Он уже не помнил ту милую девушку с блестящими глазами, едва мог представить какую-то связь с еще двумя людьми — супружеской парой, смотрящей с боязнью чего-то. Даже мужчина не скрывал своих переживаний, хотя как раз его Итачи взволнованным раньше не видел. А еще был маленький мальчик, который смеялся, тряся забавно подстриженными волосами.  — Нии-сан! — крикнул ребенок. Итачи вздрогнул. Он не мог слышать звуки в этой темноте, но как же тогда понял, что сказал мальчик?..  — Нии-сан! Проснись! — голос малыша внезапно начал становиться взрослее, тревожнее, раздаваясь в голове гулом, — Проснись, скорее! Нии-сан… …       Саске облегченно выдохнул, когда брат немного поднял дрожащие веки. В этот раз все шло дольше, и младший чуть не вышел из себя, но, когда он уже был на взводе, Итачи все же очнулся.       Каждый раз было тяжелее. Чакроистощение подростку пока не грозило, но он уже всерьез задумывался, что повторить дзюцу еще раз, пусть даже завтра, уже не получится. И каждый раз нервы натягивались, как струны сямисэна, и никто не гарантировал, что в один момент какая-нибудь не порвется. Саске не мог объяснить словами или полностью понять, что творилось в его душе, знал только, что оно причиняло много неприятного.       Итачи приходил в себя медленно, будто заново осваиваясь в своем теле. На самом деле, он уже едва чувствовал мышцы лица, и противная судорога, как мерзлота по всем конечностям, раздражала. Хотелось дернуть чем угодно, рукой или ногой, чтобы ее согнать.       Гений почувствовал, что рядом находится какой-то человек. Даже, может быть, знакомый, потому что его чакра не казалась такой же чужой, как все окружающее.       Губы пациента шевельнулись, но у него не было сил говорить. Саске быстро склонился, почти касаясь бледного лица кончиком носа, и попросил брата повторить еще раз.  — Как тебя зовут? — беззвучный шепот произнес те самые слова, вызывавшие в младшем желание закричать, так, чтобы перестать думать про неуверенный голос и неузнающий взгляд. Каждый день, говоря Итачи свое имя, юноша думал, что еще раз — и он сорвется, убежит отсюда навсегда и бросит все. И каждый день он терпеливо сжимал руки аники и спокойно говорил с ним. Ранить еще страшнее. Сделать больно, обидеть, лишить поддержки. Саске не мог позволить себе это.       Итачи потратил много сил на пару слов. Теперь только изредка срывавшееся дыхание через рот свидетельствовало, что он в сознании. Гений не мог даже голову повернуть, изредка моргая. В слепых глазах отражался свет свечей.       Саске ошеломленно замер. Когда брат открыл глаза, поверх мутной темноты радужки блестела пелена слез. Итачи напрягся, зажмурившись, и две дорожки, сверкнув золотым цветом, скатились по вискам, где на бледной коже выделялся узор мелких сосудов и темных вен. Какой же силы должна быть мигрень, чтобы Итачи, который всю жизнь терпел самые невероятные муки, заплакал?..       Младший кусал губы, ненавязчиво снимая головную боль брата ниндзюцу. Ему это уже давалось труднее. Медицинская чакра передавала состояние больного, и добиться результата сегодня оказалось во много раз сложнее. Смотря на слезы аники, постепенно подсыхающие, на заметно поредевшие волосы, Саске вновь чувствовал себя ребенком, не способным сделать ничего.       Итачи умирал. Саске, как мог, противился этой мысли, но она проходила сквозь любые другие вместе с бредом старшего брата. Находила лазейки, била по уязвимым местам, выдавая все новые подтверждения, которых было по сотне на каждое отрицание.       Младший Учиха сам себе напоминал человека, тонущего в открытом море. Внизу — миль сорок до отмели, на такое же расстояние — ни одного островка вокруг. И не догадаешься, доплывешь ли до берега, всем сердцем желая жить, или сдашься, потратишь последние силы на то, чего не может быть.       Юноша не понимал, как мог Наруто так цепляться за свои обещания, если какие-то просто невозможно выполнить. …  — Слава Богу, вы пришли! — примерно, так встретила Сакура новоприбывших медиков. Хината и Ино, в отличие от командира отряда, еще не были в убежище, а потому напуганно осматривались кругом. Шитсуне, только вздрогнув от неприятной обстановки, перехватила поудобнее сумку. Любимая свинка Тон-Тон осталась дома под присмотром одной из учениц куноичи, обещавшей писать ежедневно.  — Как он? — не здороваясь, спросила джоунин. Она, как и все, волновалась, поэтому старалась лишний раз нервы не тратить.       Харуно вздохнула, горько опустив глаза.  — Ничего хорошего, — ответила она, не сумев унять дрожь в голосе, — Мы уже зашиваемся с анализами и всем остальным. Раньше хоть посменно работали, а теперь ему стало гораздо хуже.  — Причина? — подняла бровь Шитсуне. Ино и Хината за ее спиной жалостливо смотрели на Сакуру, ведшую отряд по коридору.  — Вот ее мы и пытаемся выяснить, — пожала плечами Харуно, и ее угловатая, напряженная спина стала выглядеть еще меньше и слабее, — На мне анализы. Вся история болезни, да еще то, что Цунаде-сама запросила у медиков в других деревнях, у которых лечился Итачи.  — Времени мало, — серьезно произнесла командир подкрепления, — Цунаде-сама выслала нас, как самых опытных в ирьениндзюцу. Если у вас есть руководитель, мы распределимся по двое.       Сакура ничего не ответила. К сожалению, что бы ни делали медики, даже самые лучшие, Итачи это не помогало. Заражение отступало, но раны становились все опаснее, и его собственный организм не справлялся с регенерацией.       «Нам бы психолога нормального,» — про себя усмехнулась девушка, хотя смеяться она бы при всем желании не смогла. …       В «Ичираку» был наплыв посетителей. Насквозь мокрые плащи висели в ряд над водостоком, их хозяева так же толпились у стойки, а то и вовсе ели на полу. Горячая лапша привлекала огромное количество людей, попавших под дождь.       Теучи, несмотря на новую популярность, обретенную заведением, не чувствовал радости. Он не медлил с выполнением заказов, все так же, как и раньше, выслушивал исповеди тех, кому не с кем было поговорить. На первый взгляд, ничего не изменилось.       Но даже самые прибыльные клиенты, просившие дорогие блюда и съедавшие их в больших количествах, для старика сегодня все равно что проходили мимо.       Самого главного завсегдатая «Ичираку» не было вот уже не один день, а без него в этот серый день раменная становилась такой же унылой. …       Наруто не смог предложить брату позавтракать у Теучи. Хотя Дейдара готовил не хуже, младший уже соскучился по любимой лапше, и даже завтрак, не роскошный, но вкусный, не поднимал настроение.       Однако джинчуурики послушно доел то, что готовилось для него, вымыл посуду, больше не считая это занятие тягостной повинностью, и тихо, как мышь, вернулся в комнату.       С самого утра Тсукури занял свое место на подоконнике и что-то рисовал в альбоме. В мусорном ведре рядом возвышалась гора скомканных листочков. Наруто не знал, чему дивиться: внезапной самокритичности аники или тому, откуда в их доме взялось столько бумаги. Не найдя логического объяснения ни первому, ни второму, Узумаки молча уселся на кровать и развернул свиток с какой-то не особо нужной техникой. Вообще-то, Наруто и само понятие чтения являлись несочетаемыми вещами, поскольку выделять главную мысль из текста джинчуурики не умел. Но он не мог даже окликнуть брата, чтобы попросить прогуляться или заняться чем-нибудь вместе.       Отото понимал, как важны для подрывника именно эти последние дни. Обратный отсчет показывал категорически мало, будто прямо над головой висели цифры. Ни одной новости от Сакуры, никаких обнадеживающих сообщений от Цунаде. Они не обязались ежеминутно говорить о чем-нибудь новом, и Узумаки знал это.       Но Дейдаре было тяжело и страшно. Как и всем. Тсукури не говорил, как раньше, десятиминутными монологами о своем искусстве. Он, наверное, уже неделю не брал глину в руки. В его глазах давно погасла надежда, и, пусть подрывник и пытался это скрыть, младший брат видел.       От скручивания и сдавливания в груди хотелось разрыдаться в подушку. Наруто останавливало только то, что аники мог услышать.       Все переживали. Все понимали друг друга.       Но уже очень мало кто верил. …       Шитсуне была опытным медиком. Она знала больше тысячи медицинских дзюцу, управлялась с любым оборудованием профессионально и легко. Цунаде вверила ей должность своего заместителя, тем самым возлагая все свои надежды на одну из двух самых близких учениц.       Но сейчас куноичи ощущала себя совсем беспомощным новичком. Прочитав все записи в журнале о болезни Итачи и узнав, какое единственное лекарство хоть немного помогает в лечении, Шитсуне не сразу влилась в рабочий процесс от шока.       Анализы остались на Ино и Сакуре, оставшиеся четверо шиноби занялись разработкой уже не лекарства, а обезболивающего наркотика. Кабуто, который автоматически стал руководителем, рассказал свой план завтрашней процедуры. Она должна была стать последней, поскольку больше Итачи бы не выдержал, и подготовка требовалась самая тщательная.       Сам Якуши ничуть не устал. Принимаемые им тонизирующие средства работали неплохо, и, вопреки своему довольно помятому виду, лаборант трудился с неиссякаемой энергией.       А вот Карин уже серьезно вымоталась. Завтра ей предстояла очень важная роль в процедуре, поэтому девушка, не раздумывая, оставила Хинате заготовку для обезболивающего, которую нужно было только «собрать», как конструктор из деталек, и, не встретив осуждения, отправилась на кухню. Даже самым занятым шиноби нужно что-то есть.       Шитсуне и Кабуто работали гораздо слаженнее, чем можно представить. Когда был жив Орочимару, и подопечный поддерживал его идеи, эти двое были словно по разные стороны огромной баррикады и совсем не стремились как-то сквозь нее пробраться. Но с тех пор, как жизнь лаборанта на небольшой промежуток времени стала посвящена спасению тяжело больного Учихи, баррикада исчезла сама собой. Ирьенины не говорили ни о чем, лишь иногда спрашивая, где стоит тот или иной препарат, и протягивая то, что находилось ближе, друг другу. В какой-то момент, при передаче колбы с особенно узким горлышком, рука Кабуто накрыла пальцы девушки. То, что пробежалось по всему телу каждого из них и вызвало мурашки на коже, можно было бы назвать статическим электричеством. Для приличия. Только латексные перчатки мешали. …       Дейдара не знал, как назвать его чувства. Это было напряжение, жесткое и болезненное, и ни лепка, ни рисование не помогли его снять. Подрывник открыл альбом, и в глаза первым делом бросился набросок портрета Итачи. Линии были беспорядочными, собственно, цель рисунка заключалась в том, чтобы запечатлеть моментальный образ по памяти.       Тсукури не нуждался в натуре, он лишь использовал это, как отговорку. Юноша много лет наблюдал за Учихой, когда выпадала возможность. Впоследствии же он мог закрыть глаза и представить любое движение Итачи с точностью до последней ресницы: как гений, устав после миссии, усаживается в углу пещеры Акацуки, привалившись спиной к щербатому камню и сложив на коленях руки; как наследник шарингана, надев плащ, не всовывает в рукав левую руку, кладя ее на край ткани полурасстегнутого плаща. Раньше подрывник думал, что это для терморегуляции. Мало ли, вдруг Итачи слишком жарко? У Акацуки плащи были теплыми, иногда, в солнечный день или в душную погоду, хотелось снять бесполезную телогрейку и, максимум, накинуть на плечи.       Только потом Цунаде рассказала, что это — один из симптомов болезни, от расстройства нервной системы.       Тсукури пытался не думать об Итачи. Он перелистнул страницу с неоконченным портретом и попробовал создать что-то на других, нетронутых. Возможно, если бы от волнения не дрожала рука, у него бы получилось. Но к моменту, когда проснулся Наруто, уже больше десяти неудачных рисунков валялись на полу.       Устало выдохнув, Дейдара взглянул в окно. Он нисколько не рассчитывал найти вдохновение на улице, поэтому не разочаровался, увидев дождь, надоевший хуже горькой редьки.       Эта деревня должна быть другой. Она должна смеяться, радоваться, пестреть всеми цветами радуги, шуметь торговыми рядами и разговорами жителей.       Наруто должен быть другим. Он должен настырно тянуть старшего брата на тренировку, чуть ли не скакать от нетерпения по комнате, говорить о чем-то одном, а потом сразу переключаться на что-то, совсем с этим не связанное. Но никак не сидеть, подобно подпольному мышонку, не поднимая головы.       Все должно быть по-другому, а получается, как есть. …       Пока Кабуто и Сакура говорили с новым отрядом о уже завершенной сегодняшней процедуре, Карин, вышедшая последней из палаты, стояла в коридоре, провожая взглядом остальных. Пятеро медиков, рядом с которыми она находилась все это время… Знали ли они то же, что и сенсор? Говорил ли хоть с кем-то из них Итачи или Саске о том же?       Узумаки сжала зубы, жмурясь и припадая плечом к стене. Она не могла ни с кем поделиться, ни у кого спросить совета по поводу просьбы больного. Быть рядом с Саске — это бы, наверное, сделал каждый. Они ведь друзья, значит, точно не уйдут и не отдалятся. Но что-то в голове Карин твердило, что Итачи имел в виду совсем другое. Что-то не очень понятное, но, определенно, знакомое девушке.       Команда «Хеби» в жизни Саске появилась недавно. Даже со дня гибели Орочимару прошло немного времени. Джуго относился к Учихе, как к господину или близкому другу, причем, почти бескорыстно. Суйгецу не мешался под ногами, их с Саске связь была больше похожа на симбиоз, ни больше, ни меньше.       «А я?» — думала Карин, пока ноги сами собой несли ее в обратную сторону, к двери, флегматично охраняемой невыспавшимся Хозуки, — «Кто я для него? Что мог бы сделать каждый из нас ради другого?»       Куноичи положила ладонь на ручку двери. Металл показался совсем горячим. Как же сильно тогда замерзла она сама, если то, что обычно становится самым холодным раньше всего, такое теплое?       Войдя в помещение, Узумаки несильно задумывалась, стоит ли ждать разрешения. Да, Учиха-младший даже над командующим всеми ирьенинами Кабуто возвышался, как тигр над божьей коровкой. Но спрашивать его решение каждый раз перед тем, как что-то сделать было уже абсурдно.       Карин не стала нарушать личное пространство товарища. Остановившись у двери, привалившись спиной к отполированному дереву, девушка молчала, разглядывая вышитый на косоде символ клана Учиха.       Саске стоял к ней спиной. Зрелище знакомое, почти привычное. Столько раз Карин уже следовала за ним. У нее не было своей дороги, поэтому приходилось выбирать чьи-то чужие и становиться сопровождением. Как в музыке: бывают инструменты, не способные исполнить соло. Им нужен или целый оркестр, или хотя бы один более яркий и живой солист. Так случилось и сейчас: огонь Карин потух, не успев загореться, и она просто повернулась в ту же сторону. Там свет. Там жизнь. Там кто-то, кто не будет видеть в ней только материал.       А теперь угасал Саске. Неровно вспыхивали искры, еще пытаясь поджечь оставшиеся, не осыпавшиеся угольным порошком ветки, и огонь будто пытался такими маленькими попытками продержаться дольше. И Карин знала, что этого слишком мало.       Между ними уже пять минут шел разговор без слов. Способности сенсора не предусматривали чтение мыслей, как и шаринган. Просто Узумаки понимала, что командир недоволен ее приходом, по самым незаметным жестам вроде дергающихся пальцев и чуть сильнее разведенным плечам. И Учиха тоже понимал ее, только не по виду, который тоже многое бы сказал, если бы мститель смотрел на Карин…  — Я ничего не хочу, — холодно произнес Саске. В последнее время везде было очень холодно, правда, он так лишь защищался, а не капризничал, как это странное лето, — У меня нет цели в жизни. Итачи — все, что у меня осталось… По-настоящему ценное. Я живу им. Я надеюсь, что он выживет, надеюсь, что он будет счастлив, и однажды я снова увижу, как он улыбается.       Узумаки замерла, ошеломленно глядя на юношу.       Это же ее слова…  — Мне не нужен никто, — говорил Учиха, сжимая кулаки, и Карин отчетливо слышала, что он не врет, — Ваши попытки влезть в мое сердце и изменить там хоть что-то слишком глупые. Вы зачем-то бьетесь в запертые двери, за которые смог попасть только один человек. Это не нужно. У вас ничего не выйдет.       Карин покачала головой.Не так давно она бы пожалела Саске, и сейчас тоже испытывала легкий отголосок того желания, но несколько дней работы вместе открыли ей нечто важное: он не терпел жалость. То, что другие люди используют для давления на жалость, Учиха видел, как факт. Он оценивал свои силы и возможное будущее, и тот, кто ответит признанием его слабости, никогда не будет услышан.  — И что нам делать? — спросила девушка, стараясь сделать свой голос безучастным, — Итачи жить не хочет. Мы делаем все, что можем, но хоть какая-то отдача с его стороны тоже должна быть.  — Ну так заставь его захотеть жить! — раздраженно выпалил юноша, язвительно до предела, — Ты же Узумаки. Ваш клан просто кипит жизнью!  — А ты? — спросила сенсор, еле удерживая себя, чтобы не закричать, — Ты же его брат… — Карин, посмотри на меня! — шиноби резко повернулся к ней, и куноичи затаила дыхание, увидев, каким отчаянием горят его глаза. Саске почти не отличался от нее самой до вступления в «Хеби». В нем уже не было ничего, на что можно было опереться более слабому, — Учиха — клан, живущий во тьме! Итачи был единственным, кто пытался из нее выбраться! Если даже у него не получилось, как это могу сделать я? Тем более, вытащить и его тоже?       Карин встретилась с ним взглядом. Не было шарингана, не было слез или чего-то еще, что обычно так ярко выражает чьи угодно эмоции. Был просто Саске, шестнадцатилетний сирота, теряющий все свои силы. А ведь способности Узумаки как раз и заключались в том, чтобы возвращать кому-то чакру или терпение.       Сенсор знала все то, что было неприятно Учихе-младшему. Что он не любит дурацких разговоров об идеалистических вещах, как любовь или дружба. Что он не доверяет никому до конца. Что он ненавидит тактильный контакт. Поэтому, подойдя к Саске близко, на расстояние одного шага, девушка сначала предупредила: «Если будет неприятно — скажи, я отойду,», а потом уже, не тратя время на что-то малозначительное, осторожно, словно прикасаясь к хрупкому фарфору, обвила руками плечи Учихи, упираясь подбородком ему в ключицу. Тонкая ткань рубашки нагрелась от дыхания куноичи.       Карин ждала, что юноша оттолкнет ее, скажет с насмешкой: «Отойди,». И когда щека Саске совсем немного прижалась к голове Узумаки, и уже его выдох опалил ее замерзшее плечо даже сквозь халат и одежду, сенсор немного улыбнулась. Ей не нужно было, чтобы Учиха обнял в ответ или поведал очередное откровение. Для этого клана ведь гораздо ценнее само доверие, неважно, какая именно мелочь его показывает.       Саске был истинным Учихой. Карин была такой же настоящей Узумаки — одной из немногих, кому довелось хоть на долю приручить огонь Учихи.       Может, получив эту одну десятую полномочий, девушка бы смогла помочь этому огню продержаться еще немного?.. …       Джирайя обмакнул перо в чернильницу. С металлического острого кончика упала иссиня-черная капля — большего натренированные годами руки не позволяли.       Старик выглянул из окна теплого, светлого кафе на улицу. Деревня Скрытой Травы встретила его точно такой же погодой, что и дом. Хорошо еще, что лягушки могут доставить письмо в целости и сохранности, как бы ни лило с неба. Уже много раз посыльные амфибии проплывали моря, доказывая свои способности. А до Конохи и плыть-то всего ничего.       Ночью гроза повторилась. Это был первый раз за неделю, когда на темное время суток дождь не прекратился. …