Плацебо.

***

Ты все еще надеешься на что-то в этом мире?

…       Молния сверкала так ярко, что затмевала собой свет настольной лампы, отнюдь не тусклой. Удивительно, но она поместилась на узком подоконнике, а вместе с ней — чашка с остывшим чаем и вся нижняя половина тела Дейдары.       Наруто не спал. Обмотав вокруг себя одеяло, он вжимался в подушку щекой, щурился, притворяясь спящим. Но сквозь приоткрытые веки юноша смотрел на брата. Немного размытая фигура, желтый свет и шорох грифеля — все это казалось волшебным, нереальным, словно джинчуурики находился между сном и бодрствованием.       Видение исчезло, как только вспыхнула молния. Резкий белый всплеск электричества сбил настроение всей картины, и Наруто еще сильнее сжался на кровати от неожиданности. Чуть придя в себя, шиноби вновь попытался, прикрывая глаза по-разному и концентрируясь на разных деталях, вызвать ту красивую и теплую иллюзию. Но гроза уже нарушила тонкую гармонию, и джинчуурики разочарованно оставил пустые попытки.       Тсукури не догадывался, что отото притворяется. Он старался все делать тихо, легко касаясь карандашом бумаги. Портрет Итачи, так и не оставленный на потом, принимал все более явные формы, терял неряшливость и небрежность. Эти две вещи совсем не сочетались с Учихой, и, по мере исправлений, рисунок выглядел все более естественным.       Дейдара не понимал, откуда в нем возникла эта странная привязанность. Вряд ли Наруто, тянущийся к Саске с не меньшим рвением, испытывал то же самое. Младший брат знал своего друга много лет, прошел многое вместе с ним. Между Наруто и Саске укрепились те узы, которые нельзя было назвать дружбой или любовью. Скорее, это было особое чувство, несравнимое ни с чем из известных.       В то же время, Дейдара знал Итачи совсем немного. Они познакомились всего пять лет назад, и все это время подрывник ненавидел Учиху, завидовал ему. Если их младшие братья стали прекрасной командой, будучи совсем разными, то у старших это бы не получилось.       Движения карандаша успокаивали, плавные линии, ложась на лист в точно выверенном направлении, походили на рисунок для медитации.       И вдруг, как только взгляд Дейдары оценил рисунок целостно, все умиротворение пропало, как будто в стройной мелодии вдруг прозвучал фальшивый аккорд, и все оборвалось. Итачи получился очень похожим на оригинал, если не считать каких-то совсем незначительных деталей. И его глаза смотрели с той же внутренней болью, что и в реальности — другого взгляда Тсукури никогда не видел.       «Нет…» — сердце забилось быстро, дыхание перехватило. Дейдара даже забыл, чем нужно убрать лишние линии, а с ними и эти глаза, — «Он не может остаться таким.».       Подрывник не знал, как Итачи улыбался. Не мог представить, как его глаза блестят от счастья или радости. Может, они превращаются в две щелочки, обрамленные длинными ресницами, когда Учиха смеется? Может, они расширяются от внезапной радости, становясь удивленными и неверящими?       Юноша стиснул пальцами длинную челку, закрыв глаза и сосредоточившись на других мыслях.       «Я ведь художник, » — убеждал себя он, успокаивая дыхание, — «Мое воображение и мои руки способны на все. Я знаю, как люди улыбаются и смеются. Итачи не похож на них, но… Разве я не могу представить, как это было бы?»       Тсукури ненавидел признавать, что ему что-то неподвластно. Поэтому, взрастив в себе уверенность за несколько минут, он открыл глаза, глядя на лист со свойственной только Дейдаре решимостью, и крепче перехватил карандаш.       Самодельное подобие ластика исправно выполняло свои обязанности. Первые несколько раз ничего не выходило, и подрывник с разочарованным стоном опускал руки, но тут же, собравшись, начинал заново.       «Даже если я потрачу на это всю ночь, » — мысленно повторял Дейдара, — «Я закончу этот набросок.». …       Вторая смена в убежище заступила на дежурство, отправив первую высыпаться. По плану, утром все должны быть готовыми к работе с шести часов, и, с расчетом в среднее время отдыха, кто-то отправился спать еще даже не поздним вечером.       В числе первой смены были Сакура, Карин и Кабуто. Они дольше всех трудились и меньше всех отдыхали полторы недели, поэтому никто не возражал против такого состава. Ино, Хината и Шитсуне остались в лаборатории. Если вдруг у Итачи ночью начнется приступ, кто-то должен бодрствовать и в нужный момент оказаться во всеоружии. Привыкнуть к режиму убежища девушки смогли не сразу. В деревне у них был если не точный, то хоть какой-то график. Здесь же нарушились все ежедневные системы.       Однако никто не пытался отлынивать или бросить начатое. Шитсуне добросовестно проверяла все, что уже было готово. Ино пыталась что-то нарисовать пальцем на пыльном стекле дальнего пустого шкафа, к которому не притрагивались уже несколько лет. Сай как-то пытался дать девушке пару уроков изобразительного искусства, но Яманака слушала его невнимательно, забросила практику, и вскоре оба забыли об этой неудачной попытке.       Хината думала о многом. О том, что та девушка в очках — тоже сенсор — слишком сильно чем-то обеспокоена. В представлении любого жителя Конохи люди, служившие Орочимару, бездушны. Но Карин чересчур дотошно занималась тем, что ей поручили, и объясняла наследнице Хьюуга какие-то детали так, словно малейшая промашка должна была стоить Узумаки жизни. Скорее всего, она волновалась за Итачи. Что удивительно, даже больше, чем другие медики.       А еще Хината вспоминала своего брата. Неджи бы никогда не догадался, насколько сильно хотела куноичи выполнить его просьбу. Конечно, добрая девушка ни на секунду не забывала о том, что спасает очень нужную жизнь, и также очень хотела, чтобы Саске, ее друг, не потерял последнего близкого человека. Но просьба Неджи справиться с этой миссией все еще стояла на первом месте.       Девушкам полагалось отдежурить до полуночи. Затем на пост заступит вторая смена. О времени говорили только собственные часы Шитсуне. …       Это была одна из худших ночей в жизни Саске. «Как единственного родственника», его не оставили в неведении и рассказали, в каком состоянии находился Итачи. После объяснения Кабуто юноша очень пожалел о своей любознательности — редкий случай, когда Учиха предпочел бы не понимать ни единого слова из того, что говорил лаборант.       Аники увядал, как цветок. Самое верное сравнение, поскольку только у цветка могла быть такая короткая жизнь и такая долгая смерть. Подросток уже не пытался заполнить свою голову бесконечным запасом медицинских техник — не помогало.       Саске сидел у изголовья кровати брата. То и дело мститель поправлял одеяло, разглаживая складки, убирал с лица Итачи волосы, стряхивая те, что выпадали, на пол. Завтра надо будет прибраться.       Вся душа отступника была натянута и вывернута до предела. Каждый новый признак болезни старшего делал только больнее. Саске мог бы взять косметику у Ино и закрасить бело-серое лицо брата в какой-нибудь более живой цвет, но Якуши, словно предвидев эту идею, запретил младшему Учихе слишком сильно перекрывать поверхность кожи старшего. Да Саске и сам понимал, что это опасно.       Трещали свечи на стенах. Их пламя не могло согреть ни Саске, одетого в самый теплый костюм из тех, что были у Орочимару, ни Итачи, которого отото готов был взять на руки и прижать к себе, чтобы отдать хотя бы то тепло, которое мог. Тренировки с саннином научили юношу справляться с любыми температурными условиями, но больному-то холод был противопоказан!       Где бы Итачи ни находился, кто бы о нем ни заботился, лучше не становилось. Он по-прежнему был в шаге от смерти, по-прежнему таял, исчезал. Саске невольно подумал, что, когда аники умрет, от него не останется тела. Даже пыли. Ничего, просто пустая постель.  — Нет! — младший в ужасе закрыл лицо руками. К глазам снова подкатили слезы, и подросток, всхлипнув, растер ладонями щеки и виски. Дыхание прерывалось, мститель весь дрожал. Он уже переживал панические атаки, но, несмотря на это, новая стала неожиданной, как и все прошлые, — Нет, ты… Ты не умрешь!       Саске взял руку брата, не занятую капельницей, в свои, водя пальцами по кругу, гладя холодную кожу, выступающие острые костяшки и сухожилия. Такая рука должна быть у старика, но не у мужчины, которому через несколько дней должно было исполниться двадцать два.  — Ты не умрешь, нии-сан, — сбивчиво повторял Саске, тараторя, изредка ломая голос и вдыхая поглубже, чтобы не позволить ни одной слезе выдать его страх, — Я никому тебя не отдам. Ни Конохе, ни Акацуки. Даже смерть тебя не заберет…       «Боже, что я несу?» — Учиха подпер лоб одной ладонью, продолжая держать другой за руку гения, — «Я же не смогу победить смерть, если она окажется сильнее всех врачей. Я слишком слаб для этого…».  — Тогда, может, самое время воспользоваться моей силой?       Саске вскинулся, испуганно оглядываясь вокруг. Голос Орочимару раздался так внезапно и четко, что юноша подумал, будто бы саннин стоит где-то здесь. Но в комнате не было никого, кроме двоих братьев. Шаринган тоже не увидел посторонней чакры…  — Не ищи меня, Саске-кун, — с легкой насмешкой прошипел Змей, — Я внутри тебя самого. Когда ты поглотил меня своим гендзюцу, моя чакра, что осталась в твоей проклятой печати, помогла мне найти временное пристанище. Хотя здесь я ограничен почти во всем, даже говорить с тобой могу, только когда тебе самому это очень нужно.  — Какого черта? — Саске перестал озираться, но не успокоился. Осознавать, что Орочимару находится в его теле, пусть и без каких-либо возможностей, было мерзко, — Я не желаю иметь с тобой никаких дел. Я победил тебя, этого достаточно.  — Разве? — голос саннина стал еще противнее, Учиха не мог даже уши заткнуть, чтобы не слушать его, — По-моему, тебе именно сейчас необходима моя сила. Как иначе ты вылечишь своего брата?       Подросток гневно скрипнул зубами. И раньше, и сейчас Орочимару давил на него через старшего брата. Только сейчас это было гораздо более низко и подло, даже для такого, как он, это слишком.  — Не смей говорить об Итачи, — процедил младший Учиха, закрывая глаза, но не деактивируя шаринган. Отличное оружие от всяких приставучих преступников, — Ты манипулировал мной три года. Я не позволю тебе завладеть моим телом и причинить вред нии-сану!       Мститель даже не заметил, как назвал Итачи. Это было настолько личное, дорогое и сокровенное слово, что Орочимару, будучи запечатанным, не мог не ощутить, какие чувства пробуждало оно в ученике.       Голос саннина внезапно стал серьезным и лишился всякой манерности:  — Я не собираюсь забирать твое тело. Я видел все, что происходило, через Проклятую Печать. Я знаю, что ты чувствовал, знаю, как ты вырос морально за это время. И, поверь, даже для меня было бы отвратительно разрушить плоды всех стараний моих подопечных. Я хочу помочь тебе.  — Так я тебе и поверил, — горько усмехнулся Саске, сложив руки на коленях и комкая ткань, — Даже не пытайся запудрить мне мозги, как Коноха! Никому из вас я не доверю Итачи без своего присмотра!  — Не оставляй, я тебя к этому не принуждаю, — Учиха провел рядом с учителем много времени, запомнил многие его повадки и навязчивые движения, что-то даже подсознательно перенял. Сейчас он, будто наяву, видел, как Орочимару пожимает плечами, разводя запечатанными руками, — Я руководствуюсь совсем другими целями. Саске-кун, ты действительно любишь своего брата, я видел это с самого начала.       Подросток хотел возразить, но запнулся. Саннин действительно ни разу не признал, что какая-то из способностей младшего Учихи способна стать серьезным оружием против старшего. Даже одна из последних тренировок, которую юноша запомнил очень хорошо, не отличалась чем-то особенным.       «Чтобы победить Итачи, ты должен стать бессердечным.».  — Все верно, Саске-кун, — не успела фраза в голове подростка прозвучать до конца, как голос Орочимару, гораздо более громкий, вторгся в воспоминания, — Я знал, что, чтобы ты не колебался и беспроигрышно справился с Итачи, тебе нужно стать совершенно бездушным. И мне никак не удавалось сделать тебя таким.  — Что ж, — перебил его подросток, опираясь о колени, — Теперь надобности в твоих уроках нет. Можешь спокойно отдыхать и дальше.       Саннин вздохнул. Он мог читать мысли Саске, но не наоборот, иначе бы подросток давно поверил и не стал противиться.  — Даже не попросишь совета в ирьениндзюцу? — спросил гений смиренно и без какой-либо надежды. Уж он знал — если Саске какая-то мысль прилетела в голову и засела там, обратно выбить уже невозможно.  — Не надейся, сам разберусь, — отрезал Учиха и, посчитав на этом разговор законченным, применил все свои ментальные способности, подавляя чакру учителя до прежнего уровня.       Мститель был уверен в своих действиях. Старый ученый, много лет назад слетевший с катушек, может, и стал бы хорошим помощником для убийства. Но обращаться к нему, чтобы спасти кого-то, еще и носителя шарингана, еще и того, кто, еще из ранне-юношеского возраста не выйдя, заткнул великого саннина за пояс, не стал бы даже такой же умалишенный.       Саске в этом не сомневался, пока не наткнулся взглядом на Итачи. Болезнь изрядно потрепала аники, если не сказать хуже, и его вид вновь разжег в младшем неуверенность: а смогут ли другие совладать с этим непонятным диагнозом? Сможет ли сам Саске справиться?.. …       Тело Пятихвостого упало на пол пещеры. Статуя Гедо, поглотившая всю его чакру и получившая новую силу, исчезла в стене, и все члены Акацуки опустили руки.  — Надо же, — выдохнул Белый Зецу, повернувшись к Тоби, — Нас осталось шестеро, но запечатывание все равно далось нелегко. Я чувствую себя так, словно это из меня вытягивали чакру неделю.  — Не забывай, — уже не наигранно-детским голосом произнес Мадара, после ухода Итачи и Дейдары открывший другим свое настоящее имя, но не снявший маску, — У нас очень мало шиноби, специализирующихся на подобных техниках. Тем более, до этого многие отдавали довольно значительную часть своей чакры, тем самым снимая с нас часть нагрузки.       Какудзу, Кисаме, Конан и даже Пейн не встревали в разговор. Мадара уже рассказал им, кто на самом деле стоит во главе преступной организации, поэтому пафосных выступлений обладателя риннегана больше не звучало.  — Смерть Итачи значительно облегчит нам задачу, — размышлял вслух Тоби, — Его болезнь, даже если за лечение примутся конохские медики, свалит его окончательно уже завтра. Если еще не сделала этого.  — Мы до сих пор не обнаружили ни его, ни Саске, — напомнил Черный Зецу, — Я все обыскал, но, скорее всего, они в деревне.  — Да, — с досадой ответил настоящий лидер, смотря на труп джинчуурики, — То, что Саске мы переманить не смогли, значительно подкосило мои планы. Я надеялся, что он спокойно убьет Итачи или хотя бы доведет до смерти от болезни, но эти шиноби Конохи узнали все слишком рано.  — Неужели нет никаких вариантов? — спросила Хаюми.       Мадара задумался, почесав пальцем нижнюю часть маски и опустив голову.  — Только если Итачи умрет в Конохе, — сказал он с недоверием, — Тогда я смогу переместиться в деревню и убедить Саске, что вся вина за смерть его брата лежит на правительстве Листа, и самого Саске просто обманывали. Это решит разом две проблемы: мы получим моего потомка, а он уничтожит Коноху.  — Но почему не сделать это сейчас? — не понял Белый Зецу, пожимая плечами, — Ведь твоя техника перемещения не будет засечена барьером, в отличие от моей. По крайней мере, мы можем убедиться, что Итачи точно уже полутруп.       Учиха, глядя на растениеподобного члена Акацуки сверкающим шаринганом, немного помедлил с ответом. Вся организация следила за ним, особенно пристально смотрел Кисаме — единственный, кому Мадара показал свое лицо.  — Я мог бы так поступить, верно, — пояснил лидер, и отверстие в его маске, открывавшее один глаз, потемнело, как только додзюцу перестало работать, — Но, сам посуди, мы до сих пор не знаем точно, где находятся эти двое. У меня бы не было вопросов, если бы я был уверен хотя бы в том, что Саске сейчас в Конохе, а Итачи мертв. Но я не уверен ни в том, ни в другом. И риск, что Саске выслушает меня, поговорит потом с братом, и тот его разуверит во всем, еще и возьмет клятву защищать деревню — мне такой риск не нужен. Пусть все остается, как есть, пока мы не получим известия, по крайней мере, о смерти Итачи.       Шиноби Конохи, присматривавшие за старшим Учихой, даже не подозревали, насколько были близки к провалу каждый раз, когда Мадара сомневался в своем решении. А пока, несмотря на все плохие стороны общего положения вещей, все шло далеко не худшим образом.  — Пейн отправится за Шестихвостым, — приказал Тоби, кивком велев Какудзу убрать труп джинчуурики. Казначей, надеясь на прибавку к зарплате, новому лидеру перечить не стал, тем более, что обычно процедура избавления от тел поручалась именно ему и Хидану, а раз джашинист приказал долго жить, то и обязанности бывшей пары нукенинов выполнял один оставшийся.  — Утакато, я правильно понимаю? — уточнил бывший лидер, наклоняя голову и глядя на нынешнего исподлобья. Получив подтверждение, Пейн немедленно вышел из пещеры, напоследок переглянувшись с Конан. Когда камень, закрывавший вход, вновь опустился на место, девушка обратилась к Мадаре:  — Мы узнали, что один из саннинов, Джирайя, сейчас направляется в деревню Скрытого Дождя, чтобы собрать информацию об Акацуки. Он сейчас находится в деревне Травы, и мы с Пейном хотели бы разобраться с ним.       Тоби молча повернулся к куноичи. Она ничуть не изменилась в лице, не дрогнули даже кончики пальцев, вся фигура Хаюми выражала полное спокойствие и незаинтересованность в чем-либо, как и всегда. Подозревать ее не было оснований, и лидер дал добро на то, чтобы после поимки Хвостатого и запечатывания двое бывших учеников Джирайи как следует встретили своего учителя.  — Кисаме, — обратил внимание Мадара на последнего шиноби, пока ничем не обремененного, — Ты отправишься в Скрытое Облако. Твоя задача — поймать и принести сюда джинчуурики Восьмихвостого.  — О, это же младший братец Райкагэ! — усмехнулся мечник, оскалив зубы, — Если мы даже просто нападем на него, поднимется большая шумиха.  — Акацуки больше незачем скрываться, — возразил Тоби, подняв руку ладонью вверх, — В наших руках бóльшая часть биджуу, так что уже можно выйти на свет.  — Вы собираетесь разжечь международный конфликт? — поинтересовался Хошигаке, ухватив покрепче рукоять Самехады.  — Не совсем, — отозвался лидер, немного запрокинув голову, — Угли этого конфликта тлели уже много лет. Достаточно небольшого дуновения ветра, чтобы пламя вспыхнуло, и уже тогда оно будет действительно сильным и поглотит все страны.       Кисаме повернулся и направился к выходу, пряча ухмылку. Уже на улице он огляделся, наблюдая, как закрывается проход, и негромко, так, что было слышно лишь самому нукенину, проговорил:  — Смотрите, как бы вас самих не опалило.       Ночь уже успокоилась. Гроза длилась не до утра, и, когда Кисаме шел в сторону границы, изредка поднимая взгляд на звезды, лишь дул прохладный ветер и хлюпали под ногами лужи.       В этом лесу почти все вызывало неясную тоску. Напарники Акацуки исходили здесь каждую тропинку вдоль и поперек. Любое дерево хранило в себе воспоминания каких-то особенных моментов, время словно возвращалось назад. Кисаме представлял, как сейчас могли жить его прежние товарищи. Дейдара хорошо общался с младшим братом, значит, скорее всего, он счастлив в своей новой семье. Что ж, этот безбашенный юнец, что бы он ни натворил в прошлом, заслужил это.       А вот Итачи… Хошикаге был свидетелем многих его приступов. В этом году они очень быстро становились все сильнее и сильнее, иногда Учиха падал в обморок, и мечник относил его в ближайшее теплое место, где приводил в сознание и отпаивал травяными настойками или пилюлями. Юноше становилось хуже и хуже, потом он и вовсе запретил кохаю сопровождать товарища во время походов к ирьенинам. Кисаме не был сведущ в медицине, и тем бóльшую тревогу вызывали таинственные и печальные вердикты врачей.       «Итачи-сан,» — Хошигаке остановился. Над ним открылся крохотный кусочек чистого неба, а там, высоко-высоко, в дырочке между облаками, стремительно чиркнула по черно-синему пространству звезда, — «Это глупо и бесполезно, но… Я хочу, чтобы вы жили. Вы заслужили жизнь. И еще я хочу вас увидеть… Хотя бы на миг.».       Нукенин шагал дальше, а тучи все плотнее сгущались на небе. …