Лихорадка

      Была середина студеной русской зимы — морозной, крепкой и сиплой старухи. Петербургские жители жаловались на отмерзающие руки и вечную, повисшую тучей над городом, простуду. Город будто бы впал в спячку: редкие путники ходили мимо стройных дворцов, башен; лишь на Неве и каналах катались на коньках мальчишки, а рядом стояли громогласные торговки, с которыми жарко кто-то спорил, усмехаясь и выдыхая облачка пара.       Разумихин, пряча свой покрасневший от мороза нос в воротник студенческой шинели, поспешно прошел мимо всех этих людей. Совсем недавно молодой человек узнал, что его товарищ, Родион Раскольников, заболел и начал бредить. После таких известий Дмитрий начал суетиться по доброте и простоте своей душевной. Суетливый парень под удивленный шепот «эх, чудак!» оставшихся зевак поскальзывался, но все равно стремился вперед. Если бы заболел кто-то другой, он бы наверняка не спешил так сильно. Это был его Родя, его милый хрупкий эгоистичный Родя, а не какой-нибудь «Раскольников-С-Которым-Я-Хожу-На-Уроки». Первоначально Дмитрий думал, что это дружеская платоническая любовь, но если бы все было так. Горячее, трепещущее чувство все росло и росло, хотя казалось, что больше быть уже не может. Это был запретный плод, а он всегда сладок.       Дышал Разумихин тяжело, а ладони его потели, несмотря на суровый холод петербургской зимы. Надо было спешить. Так сильно эта потребность во встрече превалировала над всеми остальными.       — Я расскажу ему об этом, — рассуждал Разумихин, непроизвольно сжимая кулаки в карманах, — Таить что-то больше — все вранье, все гнусное вранье. Я не могу так. Пусть столкнусь я с шипами его ледяного отвращения ко мне, сойду с ума от невозможности больше с ним видеться — пусть! Он не виноват, это я имел слабость полюбить его. Да, шипы… Он похож на белую розу; только оттеняет ее белизну темно-зеленая листва, а бледность его лица только краше становится от его жгучего черного взгляда, от темных его волос… — Разумихин улыбнулся собственным аналогиям. Так ярко, по-детски. Он стремительно приближался к месту назначения, пока был погружён в эти сладкие и красочные раздумья. Вот уж показалась заледеневшая парадная дверь, и сердце Дмитрия замерло в предвкушении.       Разумихин, точно как его возлюбленный, проскользнул мимо хозяйкиной комнаты и кухни (ведь он не мог терпеть больше тратить своё время на разговоры с Пашенькой и Настасьюшкой), взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки сразу, и замер, как только занес руку, чтобы постучать в дверь. Нет. Родя болен. Разумихин аккуратно нажал на ручку двери и старался даже лишний раз не дышать, не скрипеть прогнившими половицами и не биться головой о дверную перекладину на входе.       Родион спал, а может и просто притворялся спящим на своем убогом клеенчатом диванчике, который едва вмещал его. Голая пятка чуть выглядывала из-под одеяла, которым уже не была старая шинель. Темные кудри Раскольникова разметались по белой ткани подушки, а веки беспокойно подрагивали.       — Как же он красив, — восхищенно подумал Дмитрий, все еще стоя на пороге. — Губы как зимняя вишня, кожа как бархат… Я не могу смотреть на него. Смотреть и не иметь возможности дотронуться. Мучайся, Дмитрий Прокофьич, мучайся! — восклицал и причитал он внутри себя, но в памяти всплыло более приятное воспоминание, но тот факт, что оно компрометирующее, было понятно, наверное, и Роде, бывшему и тогда в бреду.       Картинка собиралась у него перед глазами. Это было удушливым и зловонным летом, когда только что Разумихину удалось найти Раскольникова. Все было почти как сейчас — тогда чувство Разумихина уже зародилось, но молодой человек не так робко мог зайти к своему… другу. Тогда еще была Пашенька и Настасья… Вот зашла речь о белье, а Родя закапризничал — не хочет менять грязное белье, чудак. Настасью пришлось отослать. А Разумихин присел рядом с ним и хотел было сделать это просто и самостоятельно, но не так-то просто это все оказалось. Родя укусил Дмитрия и вырывался, вырывался, как дикий зверенок, все бешено сверкая на него черными, точно ночь, глазами. Дмитрий медленно таял, но оставался верным своей цели. Хотя смотрел на того, кто так извивается под его руками. Тонкие полочки ключиц, выпирающие из-за худобы, которая ничуть его не портила, синяя сеточка капилляров на томно полусомкнутых веках. Родион в его глазах казался развратным, провоцирующим, возбуждающим… О том, какую эйфорию испытал Дмитрий, когда стягивал белье ниже пояса Раскольникова, нежно придерживая торс возлюбленного, можно умолчать. Но Родион был в забытьи, чем воспользовался Разумихин — не сдержавшись, он поцеловал его в первый раз. Легко, невесомо, но хоть как-то Дмитрий смог выразить свои чувства. Но миссию свою он тогда выполнил, а об остальном умолчал.       Сейчас Разумихин стоял, слегка улыбаясь своим воспоминаниям. Но он услышал вдох больного, судорожный, но чуть глубже, чем обычно. Раскольников проснулся.       Чуть только распахнул Родион глаза, он увидел Разумихина. По мнению Роди, он был добрым до простоты, милым, чутким, статным молодым человеком. У него тоже было много правдивых жизненных историй, чтобы рассказать Дмитрию. Он давно хотел рассказать об убийстве, аж скулы сводило, как он удерживал себя — нельзя. Нельзя быть слабым. Но натура твари дрожащей часто брала верх, очень хотелось скрыть себя от чужих взглядов за крепкой, широкой спиной Дмитрия. Еще Родион переваривал с лета то же самое событие, что раззадорило так Разумихина. Тогда он притворялся. Хотелось Роде, измученному лихорадкой бедному Роде ощутить сильные руки Дмитрия на теле своем, поддаться им. Для этого и был принят этот стратегический шаг — капризы, как у маленького ребенка, позволили Родиону выглядеть соблазнительно, хотя Раскольников пока только догадывался о чувствах его «друга». От взгляда Раскольникова, ладони Разумихина тогда стали чуть влажными, а щеки слегка тронул бледный румянец, который мгновенно исчез. Но губы Родиона исказила змеиная улыбка, что приняли опять за полусознание. Больше молодой человек не стал сопротивляться, только подался чуть бедрами вперед, будто изнеженный юный король развлекается со своим шутом, но жест этот тоже немного сконфузил Дмитрия. Затем Родя притворился спящим, а Разумихин слегка коснулся губами его губ. Едва удержался черноглазый от ответа на этот поцелуй! Но сделал вывод — этот простак, этот добрый и милый парень тоже любит его, каких бы проблем это им обоим не стоило. После этого притворщик так и лежал, закрыв глаза. Пришел Зосимов в это время, еще народ ходил туда-сюда по этой «каюте». Какой-то разговор доносился до его слуха, но главное — вот он, Разумихин! За ним и наблюдал Родион.       — Да все хандрит, — продолжал свою беседу Разумихин, — белье мы ему сейчас переменили, так чуть не заплакал.       А Раскольников едва ли сдержал улыбку. — Как же, — думал он, — как же не догадался ты, Дима? Простак ты, какой простак. Но добрый и честный. Разговариваешь ты с Зосимовым, разговариваешь — а на меня обрати внимание. Сейчас бы валить тебя, валить на этот скудный диванчик и отдаться, отдаться полностью…       Родион пока думал, вперился глазами в стену, усыпанную жалкими белыми цветами, с дрожащей улыбкой. Разумихин осторожно, крадучись, подобрался к лежащему Роде и тихонько снова залюбовался чертами его лица, но теперь ожившими. Раскольников резко развернулся лицом к Разумихину, что его немного насторожило — не изгонит ли Родион его в лихорадке, ведь суровыми ему показались сомкнутые в струнку губы, темная прядь грязных волос, черным ужом пересекшая спокойный лоб молодого человека, строгий взгляд исподлобья. Родя привстал, нечаянно наступив рукой на рукав собственной полурасстегнутой рубашки — плечо его обнажилось; он опять сверкнул темными, как черный оникс, глазами — мол, гляди! Но этот жест одними глазами был короток, да и не нужен, ведь Разумихин и так глядел во все глаза. Его больной Роденька смог привстать, значит, идет на поправку! Родион оправил рубашку, но так же продолжал опираться на руку.       — Сядь, — чуть дрожащий голос Родиона гулко отозвался эхом в комнате, а до этого никто из них ни слова не проронил. Разумихин покорно сел рядом, не зная, чего ожидать. — Холодно. Обними и согрей меня.