Feeling Good

      Когда Илью вызвали обратно в Москву, он и подумать не мог, что сможет спокойно выдохнуть и провести дома несколько дней вместе с матерью, которую видел почти полтора года назад.       Олег позвонил ему неожиданно, вырвал с разведывательной миссии из Мадрида, и Илья, не предупредив ни Габи, ни Наполеона, вылетел первым же рейсом до Москвы. Работы было основательно много, и приходилось первые три дня спать лишь по два-три часа, чтобы снова вернуться в штаб, но за десять дней он и остальные агенты управились, а начальство порекомендовало остаться еще на неделю на случай эксцессов. Впрочем, Илья был только рад выходной неделе с возможностью, наконец, нормально пообщаться с матерью, а не прощаться с ней в перерывах между работой.       Сейчас Илья сидит за столом и не успевает наблюдать за тем, как мать кладет на стол все больше и больше еды. И он совершенно не понимает, зачем им на двоих столько, но ничего не спрашивает, потому что она не дает вставить ни слова.       — Ты ел-то сегодня, Илюша? Посмотри на себя, одни кости от тебя остались, — приговаривает она, жаря что-то в сковородке. Илья лишь со вздохом утыкается лбом в руку. Говорить ей о том, что за эти десять дней из-за подобного количества еды он набрал три килограмма, нет никакого смысла. Даже Соло с таким усердием не впихивает в него еду. Хотя, конечно, их стиль готовки отличается сильно. У матери всегда много и жирно, а у Наполеона по-разному. Впрочем, он любит и то, как она готовит, и то, как готовит Соло, особенно, когда тот пытается приготовить что-то из русской кухни. Не сказать, что она любимая у него, но сам факт того, что Наполеон это делает ради него, доставляет странное удовольствие. — Илья, ты где витаешь? — чуть громче спрашивает мама.       — А? — он отвлекается от мыслей и поворачивается к ней. Та стоит в фартуке с лопаткой в руках, которая блестит от масла. На ней не совсем домашняя одежда: серая юбка по колено и темно-синий вязаный свитер, ее светлые волосы закручены в тугой пучок. Сейчас она смотрит на него с небольшим укором.       — Так кушал? — повторяет она, качая головой, а Илья сдерживается, чтобы не напоминать о том, что ему тридцать три, и он, как бы, взрослый мальчик. Знает, что это закончится тем, что «пусть хоть восемьдесят, ты все равно мой ребенок». Она поворачивается обратно к плите. — Мужчина должен быть сильным! — Илья фыркает и возводит глаза к потолку.       — Считаешь, я недостаточно сильный? — он поднимается со стула и подходит к ней, заглядывая в сковородку. Жареная картошка с грибами. И это не считая солянки, макарон по-флотски и нескольких салатов, которые уже лежат на столе. Илья приподнимает брови и недоуменно на нее смотрит. — Мам, ты на скольких готовишь? Я и то столько не съем, — говорит он, а она поворачивается к нему и критично оглядывает.       — Переоделся бы, что ли? Что на тебе за одежда? — Илья недоуменно смотрит на нее, а потом оглядывает себя. Обычная домашняя черная футболка, а на ногах спортивные домашние штаны. Он переводит на нее взгляд и начинает хмуриться.       — Что происходит?       — Ничего особенного, — резко отвечает она, отводя взгляд обратно к картошке. Ее голос становится на несколько тонов выше. — Просто ко мне собирается подруга, вот и готовлю на четверых, — отвечает мать, выключая плиту и убирая сковородку. И, конечно, он не игнорирует это ее «четверых». Мама снимает с себя фартук и идет в соседнюю комнату, игнорируя его взгляд, и, когда заходит обратно, протягивает ему белую выглаженную рубашку и брюки.       — Мам, что ты задумала? — спрашивает он напрямую, а мать со вздохом всучает ему одежду и указывает пальцем на дверь в его комнату. Илье на секунду кажется, что ему опять десять. — Мам…       — Ну, может быть, Нина придет с дочкой…       — Не могу поверить, — выдыхает Илья, закатывая глаза. — Ты что, опять сводничеством решила заняться? Сколько можно?       — Во-первых, это просто гости, во-вторых, тебе уже тридцать три, пора бы жениться, тебе не кажется? Работа, знаешь ли, детей тебе не родит, — Илья раскрывает глаза и готовится ответить, но мать перебивает. — Не повышай на меня голос и одевайся, — говорит она, и Илья разводит руки и силой подавляет в себе желание спорить. Ругаться с матерью, а если он начнет спорить, то это непременно перерастет в ругань, он не хочет, учитывая то, сколько дней в году они видятся. Тем более, спором все равно ничего не добьется.       Он складывает спортивные штаны и футболку обратно в шкаф, надевает белую майку под рубашку и, смотрясь в зеркало, чуть приглаживает растрепанные светлые волосы. Сказать, что он стал выглядеть менее по-домашнему, нельзя, брюки эти он не носит давно, а если бы Соло увидел на нем эту рубашку, то наверняка бы сжег ее, случайно пролил вино или еще что. Последнюю непонравившуюся вещь он разрезал на лоскуты, перевязывая свое пулевое ранение, когда они скрывались от погони. Причем, свою испорченную рубашку он резать отказался, а Илье тогда было слишком плевать, лишь бы у Наполеона перестала хлестать кровь.       Илья усмехается воспоминаниям и качает головой. Признавать самому себе, что он за эти недели успел соскучиться и по Габи, и, что самое ужасное, по Соло, сложновато, но, похоже, у него и так входит в профессиональную привычку бегать от самого себя.       Он выходит из комнаты, когда мама заканчивает сервировать стол. Она кидает на него короткий взгляд и начинает улыбаться.       — Красавец какой, — гордо говорит она, а он лишь вздыхает и буркает тихое «спасибо». Мама явно переживает, суетится, а Илья не понимает причины. Это далеко не первый раз, когда она устраивает подобное. Когда он еще не работал в А.Н.К.Л и жил в Москве. Это были походы в театр, реже в рестораны, просьбы починить что-то у какой-то очередной «подруги», а там как раз кстати дочка приготовила ужин и его просили остаться. И, если сначала Илье было просто не до этого, все его интересы были направлены в сторону работы, то сейчас он просто этого не хочет.       На самом деле, он честно думал, что мать прекратит это делать, потому что, ну, что он сможет сейчас дать девушке, жене? Заделать ребенка и видеть его раз в год?       Гости приходят ровно в семь, ни минутой позже, и мама открывает им дверь. Из прохода Илья видит, как внутрь квартиры входит взрослая женщина, ровесница его матери, а рядом с ней стоит девушка, которой Илья бы и двадцати не дал. Она снимает с себя темное пальто, оставаясь в светлой блузке и серой юбке ниже колена. Та бросает короткий взгляд на него, но потом сразу его отводит.       — Ой, Наташка, как давно я у тебя не была, — с этими словами в гостиную заходит женщина. Та приветливо улыбается Илье, и похожа она на типичную женщину из фильмов. На ней строгий темно-серый костюм, неяркая помада на губах и короткая стрижка. — Илья, здравствуй, наслышана о тебе, — говорит она, протягивая ему руку.       — Здравствуйте, приятно познакомиться, — спокойно говорит он и отодвигает женщине стул. Наверное, увидь его сейчас Наполеон, засмеял бы. И Илье кажется, что он реальней, чем надо, представляет его нахальную улыбку сейчас, но винит в этом только хорошо развитое образное мышление.       — Илюша, познакомься с Таней, — мама появляется словно из ниоткуда, рядом с ней девушка, которая смущенно смотрит на него, но взгляда не отводит. Илье кажется, что та даже ниже Габи, ей приходится задирать голову, чтобы смотреть в его глаза.       — Очень приятно, Илья, — спокойно представляется он. Ее рука в его кажется малюсенькой.       За не столь продолжительный ужин Илья, кажется, узнает о девушке все, даже, в общем, не стараясь. Мать говорит, той двадцать один год, ее подруга продолжает тем, что та учится в МГУ, мать говорит, что ее хобби вышивать, а ее подруга, что та даже на заказ игрушки шила и так далее. И Илье кажется, что о нем не говорят просто из-за того, что все, что можно было бы сказать, сказано было его матерью еще до самого ужина.       А Таня, улыбаясь комплиментам и смущаясь столь откровенному вниманию с их стороны, пересекается с ним взглядом. И, наверное, только Илье кажется, что он попал в какой-то цирк.       — Мне завтра на занятия надо, тетя Наташа, было очень вкусно! — говорит она, чем возвращает Илью из собственных мыслей. Он видит, как она поднимается из-за стола, на котором теперь лежит безе и крупный белый чайник с заваренным в нем черным чаем.       — Подожди, Танюша, я же еще Наполеон не принесла! — говорит мама, а Илья тихо вздыхает. Никто и не замечает, а ему отчего-то становится не по себе. Вся эта ситуация изначально была ему не по себе. — Наполеон, вот, любимый десерт Ильи, остальные ему просто не нравятся, что бы я ни готовила, — продолжает она, с улыбкой глядя на него, а он борется с порывом уткнуться лбом в руку, потому что, черт возьми, неужели нельзя было это по-другому сказать? — А потом Илья как раз тебя до дома проводит.       — Не стоит! Это всего лишь две улицы, я сама…       — Не надо тебе поздно самой ходить, Танюша, — отвечает ее мать. — А я еще с Наташкой останусь, — девушка лишь кивает со слабой улыбкой и садится обратно, а мама идет за тортом.       Они выходят из дома только через пятнадцать минут, девушка идет чуть сзади, немного не успевая за его шагами, а он не всегда вспоминает, что надо контролировать скорость.       — Мама говорила, ты работаешь в КГБ? — вдруг спрашивает она, и он коротко кивает. — Муж моей сестры старшей, она твоя ровесница, кстати, тоже в КГБ работает. Алеша Нефримов, может, знаешь его? — Илья пытается вспомнить, но потом решает просто отрицательно мотнуть головой, в конце концов, она просто пытается поддержать разговор, это не несет за собой никакой ценной информации.       — Нет, я часто бываю не в стране, так что… — он не продолжает и чуть поджимает губы, а она кивает.       — Это, наверное, здорово, мир увидеть, да? — спрашивает она, чуть нагоняя его. Он сбавляет скорость и поворачивает голову к ней. С его почти двумя метрами все-таки неудобно общаться с теми, кто настолько ниже. Ему кажется, что скоро шея заболит. Ну, или он просто уже ко всему придирается.       — Дома все равно лучше, — честно отвечает Илья, чуть улыбаясь. Как бы он ни скучал по Габи, по Наполеону, он все же рад, что вернулся. Рад, что освежил воспоминания о Родине, поговорил, наконец, на родном языке дольше, чем несколько минут с Наполеоном или Габи, которые не упускают возможности в мирное время немного его подучить, ну, вернее, Наполеону-то это и не нужно, только письменный, а Габи есть к чему стремиться.       — Разумеется, как может быть иначе, — подтверждает она, и он кивает.       На улице уже темно, а на неровном асфальте высыхают лужи, которые Таня обходит. Она постоянно кидает на него взгляды исподлобья, а Илья в первый раз замечает, что глаза у нее зеленые. Редкий цвет. Он внимательно всматривается в ее лицо. У нее в меру пухлые щеки, покрасневшие то ли от смущения, то ли от холода, аккуратный, хоть и с небольшой горбинкой нос и очерченные пухлые губы. Ее кожа светлая и матовая, нет ни одной заметной родинки. И объективно он понимает, что она в его вкусе, но симпатии к ней все равно нет.       — Илья? — зовет она, и он переводит взгляд на ее глаза. — А ты когда-нибудь думал о том, чтобы переехать обратно? Я имею в виду… — она смущается еще сильнее, отводит взгляд, а он лишь со сдержанным вздохом, отрицательно качает головой.       — Это не совсем от меня зависит, но сейчас меня все устраивает, — честно отвечает он. Ее взгляд заметно грустнеет, но она все же слабо улыбается.       Когда они доходят до подъезда ее дома, то коротко прощаются, и Илья, убедившись, что девушка зашла внутрь, идет обратно домой.       И он, черт возьми, понимает, что она хорошая девушка, что он ей явно нравится, но даже мысль о том, чтобы жениться, о том, чтобы вообще начинать какие бы то ни было отношения здесь, дома, вызывает лишь легкую тоску. Он этого не хочет.       Когда он приходит домой, подруга матери уже собирается уходить, и можно было бы задать неловкий для женщины вопрос, почему не пошла с ним, но Илья не будет. Все и так очевидно. Лишь предлагает и ее проводить, но та говорит, что за ней уже должен был приехать муж. Илья припоминает, что действительно видел бордовый «москвич» возле их дома.       Когда женщина уходит, а мать заинтересованно смотрит на него, ожидая подробностей, Илья лишь хмурится, поджимает губы и перед тем, как зайти в комнату, чтобы снять с себя эту одежду, говорит:       — Не делай так больше, — и, судя по взгляду матери, кажется, что она впервые его услышала.       Больше он ни о женщине Нине, ни об ее дочери Тане не слышит, а дни, что он проводит дома, остаются приятным осадком на сердце. Ему нужно было побыть дома, чтобы хоть немного очистить мысли.       Она крепко прижимает его к себе, когда он с небольшим чемоданом вещей стоит у выхода из ее квартиры. Ему приходится согнуться чуть ли не пополам, чтобы обнять ее, но разве это важно? Черт знает, через сколько они еще увидятся.       — Скажешь хоть матери родной напоследок, кто она? — с улыбкой спрашивает мама, а Илья раскрывает глаза.       — Мам, никого...       — Да по тебе видно все, Илюшка, витаешь где-то постоянно, на Таньку даже не посмотрел, хотя девушка умница, красавица, — та улыбается его смущению, но Илья не успевает ничего сказать. — Будь, с кем хочешь, но прошу, только не американка, этого я точно не переживу.       Илья не может сдержать тихого смешка и кивает ей.       Даже ничего не зная, все равно попадает в точку. Всегда.       Он добирается до небольшого отеля в Мадриде ближе к ночи. Он не такой дорогой, как любит Соло, неприметный, маленький отель. В Мадриде как всегда очень тепло, если не сказать, что жарко, и Илья постоянно оттягивает ворот водолазки, уже проклиная себя за то, что надел ее. Попросив свой ключ от номера на ресепшене у молодого консьержа, он идет к лифту.       На душе очень спокойно, и Илья не понимает, почему, возвращаясь к Габи и Наполеону, он чувствует именно спокойствие. Как будто нет ничего более нормального, чем вернуться к ним. Это странно и неправильно, но последнее время ему кажется, что все, что он делает неправильно.       Илья открывает низкую светлую дверь номера и заходит внутрь. На время этого задания Уэверли снял им один большой люкс на троих, места всем хватило, а после того, как Илья улетел в Москву так тем более. Они с Соло спали в одной комнате на двух односпальных кроватях, а Габи в другой, где двуспальная.       Сейчас те сидят над какими-то бумагами, Габи на диване, а Наполеон на подлокотнике. Видно, что они никуда не собираются, так как Габи уже в пижаме, а сам Соло в халате. Его волосы мокрые и завиваются, наверное, только вышел из душа.       Они резко поворачиваются к нему, Габи радостно улыбается, буквально соскакивает с дивана и бежит к нему, чтобы обнять, и Илья, улыбнувшись, раскрывает руки для объятий.       — Илья! — громко и радостно говорит она, буквально повисая на его шее. — Уэверли не предупреждал, что ты сегодня прилетишь! Мы так скучали, — она крепко обнимает его, стоя на носочках, и он улыбается, чувствуя легкий аромат ее шампуня от распущенных каштановых волос. Габи чуть отстраняется от него, смотрит в глаза, а Илья бросает короткий взгляд на Наполеона, который так и продолжает сидеть на подлокотнике, молча наблюдая за ними.       Когда Габи отпускает его, он закрывает за собой дверь, Наполеон встает с подлокотника, но когда Илья думает, что тот подойдет к нему, тот лишь легко кивает и направляется в их комнату, не говоря ни слова. Курякин лишь приподнимает брови, а Теллер закатывает глаза и взмахивает рукой.       — Он просто очень сильно переживал, но ты же знаешь Соло, — говорит она, фыркая. Она смотрит на него снизу вверх, а Илья продолжает смотреть на закрывшуюся дверь комнаты. — Скорее сдохнет, чем это признает.       — А почему он переживал? — недоуменно спрашивает Илья, поворачиваясь к ней.       Он снимает с себя обувь, потом кепи и оставляет чемодан около двери. Завтра разберет. Габи лишь хмуро смотрит на него. Они садятся на диван, девушка всем корпусом поворачивается к нему.       — Ты уехал, никого не предупредив, а потом не возвращался больше сказанного Уэверли времени, и тот сам говорил, что не знает, когда ты вернешься и вернешься ли вообще, — тихо говорит она со вздохом, глядя в его глаза. — Так что мы… с Соло вместе переживали. Я никогда его таким не видела, — она чуть взлохмачивает пальцами свои волосы, убирая отросшую челку за уши.       — Что? — удивленно спрашивает Илья, приподнимая брови. — Я не собирался не возвращаться, — Габи лишь пожимает плечами и отводит взгляд.       — Собирался или нет, но у нас не было информации, а прошло три недели, вот мы и…       — Габи…       — Предупреждай нас хотя бы, Илья, — серьезно говорит она, перебивая его. Ее плечи опускаются, а взгляд становится грустным. — Когда Соло вызывают в Штаты, он всегда предупреждает, всегда созванивается с Уэверли, предупреждает, хорошо ли все или нет… — ее голос становится совсем тихим, а Илья чувствует себя последним идиотом.       Он прикрывает глаза. То есть, пока он три недели был в Москве, Габи и Соло не знали, увидятся ли они вообще и, черт возьми, если Соло поступил бы так же, он не знает, как бы отреагировал. Явно не молча ушел бы к себе в комнату.       — Прости, я действительно не думал об этом, — говорит ей Илья. Не думал, но ведь такая возможность действительно есть. И его, и Наполеона в любой момент могут отозвать обратно, просто пока это не выгодно никому. И что в таком случае они сделают, неизвестно никому. — Черт…       — Все нормально, Илья, — с улыбкой отвечает Теллер. Она поднимается, смотря на него сверху вниз. — Мы скучали.       — Да, — просто отвечает Илья, а потом со вздохом договаривает:       — Я тоже скучал.       Он заходит в их с Соло комнату только, когда Габи, выслушавшая его впечатления от Москвы, уходит спать. В комнате горит только свет от ночника со стороны Наполеона, а тот читает книгу, лежа поверх одеяла, и даже взгляда на него не поднимает, а Илья, поджимая губы, закрывает дверь и поворачивается к нему.       Он не знает как начать разговор, тем более, как начать его так, чтобы это не было извинением, потому что ему, по сути, и не за что извиняться. Он же вернулся.       Впрочем, когда Наполеон понимает, что тот до сих пор стоит у двери и сверлит его взглядом, то начинает первым:       — Тебе нужно мое разрешение, чтобы лечь спать? — спрашивает тот, откладывая книгу. Сейчас на нем нет халата, только спальные штаны и свободная черная футболка. Его кудри высохли и кольцами свисают на лоб и уши.       — Нет, — просто отвечает Илья, а потом с раздраженным вздохом отводит взгляд. — Я бы нашел способ связаться, если бы меня отозвали из А.Н.К.Л., — и, судя по взгляду Соло, начинать разговор так было не лучшей идеей. У того сразу каменеет лицо, поджимаются губы и холодеет взгляд.       — Понятно. Замечательно, — отвечает тот, кивнув, и опять утыкается в книгу. Илья проходит вперед и вырывает ее из его рук, бросая на кровать, а Наполеон начинает разъяренно на него смотреть.       — Что ты делаешь?       — Ты ведешь себя, как… — Илья не договаривает, а Наполеон хмыкает и приподнимает бровь. Он поднимается с кровати и заинтересованно смотрит на него.       — Как кто?       — Как истеричка. Я бы вернулся, в любом случае, — говорит Илья, и его сердце очень быстро бьется, потому что он давно не чувствовал подобной вины. — Ты же знаешь, что вернулся бы.       — Ослушался бы прямого указания от начальства? Конечно, именно это ты и сделал бы, — с насмешкой произносит он, и его тон буквально сочится ядом.       — Если ты не помнишь, то год назад я сделал именно это. Ослушался, — его акцент становится еще более грубым, и Наполеон лишь поджимает губы.       — Это другое. Будто ты этого не знаешь.       — Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе, — говорит невпопад Илья, он не знает, зачем это делает, но ему необходимо было это сказать. Необходимо, чтобы Наполеон, упрямо смотрящий в его глаза, услышал это. Соло приоткрывает губы и хмурится, но потом лишь качает головой.       — Хватит, Илья, — говорит он, резко вздыхая. Илья возводит глаза к потолку и сжимает кулаки.       — Наполеон…       — Хватит, — резко говорит Соло, перебивая, и хватает рукой за грудки. Илья делает шаг к нему, чуть наклоняется, прижимается лбом ко лбу и прикрывает глаза. Они оба тяжело дышат, будто бы после пробежки. — Хватит, — шепотом просит Наполеон, и Илья кладет ладони на его волосы.       Илье кажется, что время остановилось. Он чувствует только Соло, его запах, терпкий, мужской, чувствует, как его рука поднимается с груди, где тот сжимал водолазку, на шею, оглаживает ее пальцами, слышит его учащенное дыхание, и кажется, комната заполняется стуком их сердец.       И все это неправильно. Неправильно, что их тянет друг к другу, неправильно, что Соло занимает все мысли, неправильно-неправильно-неправильно.       Он устал себе повторять это слово.       — Соло, — тихо говорит он, закрывая глаза и приоткрывая губы. Когда он чувствует легкий поцелуй на них, ему кажется, что земля уходит из-под ног. Наполеон тянет его к себе за шею, заставляет наклониться и углубляет поцелуй. И, черт возьми, это далеко не первый их поцелуй, но каждый раз Илья обещает себе, что вот этот вот точно последний, это в последний раз, когда он чувствует эти губы, когда он зарывается в густые черные кудри, когда чувствует сильные руки на плечах, шее, спине.       Он никогда не сдерживает обещание. Он знает, что это неправильно, но прекратить то, чему не может дать ни малейшего объяснения, не в состоянии так же, как и пойти дальше, сделать шаг в бездну, откуда не будет никакого выхода, нарушить все правила, все законы, которыми он живет. Он не может сделать ни шага, что в одну, что в другую сторону, и, черт возьми, собственная нерешительность бесит больше, чем что-либо другое. И самое ужасное, что от этого страдает не только он.       Наполеон отстраняется от него, но Илья продолжает удерживать. Ладони теперь находятся на его шее, большие пальцы оглаживают линию челюсти, ямку на подбородке под легкой щетиной. Губы Наполеона блестят от их слюны, и Илья приподнимает его лицо и вновь наклоняется. Он не целует, но касается раскрытыми губами его губ. — Наполеон, — Соло сводит брови и поджимает губы, а Илья резко вздыхает. — Я бы вернулся, — Наполеон лишь качает головой и отводит взгляд, но когда хочет отстраниться, Илья опускает руки и хватает за запястья, и тот бы вырвался, если бы захотел, но он не хочет. По крайней мере, хотя бы Соло знает, чего хочет.       Наполеон смотрит в его глаза, Илья в который раз залипает на коричневое пятнышко внутри голубой радужки, потом смотрит вниз на темную родинку в середине нижней губы. И, черт возьми, ну почему с этим Соло всегда все вот так, по-ненормальному?       — Не делай так больше, — тихо говорит Соло, сводя брови. Его тон не требует вопросов. — Мне кажется, я поседел за эти дни, — со смешком говорит он, и Илья слабо улыбается.       — Не поседел, Ковбой, — замечает он и сам отстраняется, выпуская его руки. На тех остаются красные следы. Они продолжают смотреть друг на друга, стоя на расстоянии вытянутой руки.       — Хорошо, — отвечает Наполеон. Между ними виснет давящее молчание. И, глядя на Соло, все, что хочется Курякину, прижать его обратно к себе и поцеловать. И, конечно же, он этого не делает. — Хорошо, давай ложиться спать, чувствую себя так, словно марафон пробежал, — на выдохе говорит Наполеон, отворачиваясь. Он откидывает одеяло, а Илья продолжает смотреть на него, а потом вдруг говорит:       — Мама опять пыталась свести меня с очередной дочкой подруги, — Илья наблюдает за тем, как Наполеон с абсолютно беспристрастным лицом ложится на кровать и взбивает подушку. Он убирает книгу на тумбочку, и Илья смотрит на название и автора. Оскар Уайльд «Телени».       — И что? — просто спрашивает Соло.       — Сказал ей прекратить, — Наполеон усмехается его словам. — Напоследок она мне сказала, что примет любую, кроме американки, — продолжает Илья, начиная снимать с себя одежду. Хочется поскорее в душ, чтобы смыть с себя весь этот день.       — По этому поводу ей не придется переживать, — просто отвечает Соло. Он выключает свет у своего ночника, и комната погружается в темноту.       — Я согласен, — просто отвечает Илья. Он вытаскивает полотенце из шкафа. Соло не отвечает и вряд ли ответит, и Илья не может промолчать, потому что сейчас это кажется важным. — Мне американка не нужна. Уже американец есть.       Он выходит из комнаты в тот же момент, когда слышит удивленный выдох Наполеона. И, черт возьми, кто бы ему объяснил, во что он вляпался, во что они оба вляпались, но, к сожалению, Илья и на этот вопрос знает ответ.       Просто признать самому себе не может.