Feeling Good

      Третье совместное задание Наполеона, Ильи и Габи прошло лучше, чем первое в Риме, потому что никто никого не предавал, никого не пытали, и никто не пытался утонуть, но хуже, чем в Стамбуле, потому что ранили их с Габи нехило, разве что Илья остался с мелкими синяками и ссадинами, и сейчас, после больницы, служит им большой русской сиделкой.       Наполеон его в шутку называет Ариной Родионовной, зная, как это злит его, хотя искренне благодарен, когда тот перевязывает ему бинты и обрабатывает следы от трех пуль, которые чудом не отправили его на тот свет.       — Надоела эта гостиница, — слышит Наполеон недовольный голос Габи. Та лежит на диване, ее нога от бедра покрыта гипсом, второй она пихает ножку журнального столика. Ее каштановые волосы собраны в пучок, хотя все равно каким-то образом умудряются быть растрепанными. — Уэверли все обещает, что скоро выделит нам квартиры, но мы постоянно здесь, — она откладывает свой журнал и недовольно смотрит на инвалидное кресло, что стоит возле дивана.       Он и представить не может, как девушке надоело перемещаться подобным образом, когда Илья не может ее таскать.       Соло скучающим взглядом обводит большой номер люкс, который принадлежит им столько, сколько они вообще работают в А.Н.К.Л. Здесь три отдельные комнаты, три санузла для каждого из них, основная гостиная с длинным столом, двумя диванами, мини баром и балконом, на который никто никогда не выходит. Телевизор, что стоит здесь, тоже почти всегда выключен, только иногда они с Ильей смотрят новости.       Илья сидит на том же диване, что и Габи, смотрит на нее с легкой улыбкой, и Наполеон начинает следить за ними, это всегда довольно-таки забавно.       Девушка тоже улыбается Курякину, убирает выбившиеся пряди каштановых волос за ухо, на ее левой руке мелькает кольцо с передатчиком, которое Илья ей подарил еще на миссии в Риме. Соло подавляет в себе смешок.       — Пойду, закажу что-нибудь, Угроза, Габи? — Соло с небольшой гримасой боли поднимается с дивана, ранения болят, но не настолько, чтобы неподвижно лежать на диване и наблюдать за детским садом, что происходит напротив.       — Ничего, Ковбой, — отвечает Илья, не переводя на него взгляда, Габи неопределенно пожимает плечами, что означает «закажи, что хочешь», и Наполеон кивает и уходит в свою комнату к стационарному телефону. Такие стоят на каждой тумбочке в спальнях.       Он тратит десять минут на заказ, не удерживается и от слабого флирта с девушкой, которую не видел никогда, и кладет трубку. Когда он открывает дверь комнаты, то видит наимилейшею картину того, как Габи и Илья опять пытаются поцеловать друг друга. И он честно не хочет смущать их, но от короткого смешка не удерживается.       Те сразу отстраняются друг от друга, вернее, Габи то сидит на месте, дергается только, а Илья, который стоит над ней склонившись втрое, отскакивает, переводя на него взгляд. Его щеки сразу же краснеют, а Наполеон приподнимает брови, начиная улыбаться.       — Извиняюсь, — просто говорит он, совершенно не раскаиваясь, Илья начинает зло смотреть на него, а Габи утыкается в газету, что сам Наполеон читал до того, как уйти в комнату. Ее щеки красные, Соло не может этого видеть, но прекрасно об этом знает. Разумеется, не настолько, как у Ильи, который продолжает разъяренно на него смотреть, радуя своим румянцем.       Иногда Наполеону хочется ему объяснить, что вот этот его взгляд давно уже не пугает, учитывая то, что максимум, что в гневе Илья может ему сделать, ударить по челюсти, а потом виновато смотреть и не произносить вслух «извини». Это конечно больно, но не то, с чем бы Соло не справился.       Улыбка не сходит с его губ, потому что, ну, черт возьми, Илье тридцать два, Габи двадцать пять, прошло чуть меньше полугода с их знакомства, а они все пытаются, пытаются, пытаются, и это настолько смешно, что просто не может вызывать какой-то другой реакции.       Они это, конечно, не обсуждают, потому что Соло раз пять уже был свидетелем очередной попытки поцеловать друг друга, и это уже даже его раздражало, ну сколько можно? Если бы Наполеон хотел кого-то поцеловать, ему никакой третий человек не помешал бы.       Нелепость с кольцом он вообще не понимает, неужели нельзя поместить передатчик в браслет, ожерелье, серьги или хотя бы не в обручальное кольцо, которое Габи принципиально носит на безымянном пальце левой руки, а в обычное? Наполеон думает, что так ей, наверное, легче ждать решительности от Ильи.       Ну, а сам Соло думает, что, возможно, к семидесяти, если их троих нигде не убьют, Илья таки ее поцелует, а к ста двадцати, пожалуй, займется с ней сексом.       — Ты как будто подгадываешь каждый раз, когда зайти, — говорит вдруг раздраженно Габи через некоторое время, когда они сидят за столом и ужинают.       Она недовольно смотрит на него и макает картошку фри в кетчуп. Илья ушел в свою комнату, и, судя по тому, как долго его нет, скорее всего, разговаривает со своим начальством из Союза. Олег Сергеевич, как называет его Илья, звонит каждый раз, когда они возвращаются с заданий. Точно так же, в общем, как и Сандерс ему.       — Ну, если бы ваши поползновения на невинность друг друга происходили чуть чаще, возможно, я бы не стал такой проблемой, — спокойно отвечает ей Соло, слабо ухмыляясь. Она лишь фыркает, потом отодвигает от себя тарелку.       — Когда? Между перестрелками и слежкой? — спрашивает она, чуть склоняя голову. Соло тяжко вздыхает и с легкой улыбкой смотрит на нее. Та даже не пытается скрыть своего негодования, вот только не на него она должна злиться. — Или может на моих тренировках?       — Габи, дорогая, уж не знаю, чем ты занималась до двадцати пяти, но поверь мне на слово, если мужчина захочет тебя поцеловать, он сделает это, даже если вокруг вас будет двадцать террористов с наставленными на вас пушками, — она резко краснеет, а Наполеон, не доедая свою порцию еды, поднимается из-за стола. Взгляд опять падает на кольцо с передатчиком, и он ухмыляется. — Этого не будет.       — Что?.. — выдыхает она, начиная недоуменно смотреть на него. Она сжимает свой маленький кулак, и это бы вполне могло вызвать в Соло приступ умиления.       Но не вызывает.       Теллер готовится сказать что-то еще, но из комнаты выходит Курякин. Тот выглядит расслаблено, Наполеону всегда нравилось, как тот выглядит в домашней одежде без своей куртки-поло и вечной кепки. Сейчас на том домашние штаны и белая безрукавка. Его лицо ничего не выражает, значит ничего супер-страшного ему не приказали, и Наполеон, сам того не осознавая, облегченно выдыхает.       Во время каждого разговора Ильи с начальством Наполеона не покидает чувство тревоги, но оно никогда не оправдывается, а Соло предпочитает обманывать самого себя и считает, что никакого чувства тревоги и не было никогда.       Разговор, конечно, прерывается, потому что Габи не станет при Илье ругаться с ним, тем более по этому поводу. Тот подходит к ним и утягивает с ее тарелки картошку.       Ближе к ночи, когда Соло готовится ко сну, он успевает обработать сам раны на плече и бедре, и думает, как бы обработать ту, что на спине, не причинив себе боли. Впрочем, от этой проблемы спасает его Курякин, который без стука заходит в его комнату. Тот уже в спальных штанах и той же белой безрукавке, видно тоже собирается спать.       Курякин садится сзади и молча берет мазь, а Соло так же молча поворачивается к нему спиной. Ему ни разу не приходилось самому просить сделать это у Ильи, тот всегда сам приходил и начинал обрабатывать ему раны, и Наполеону не хочется, чтобы это было настолько важно.       Руки Ильи как всегда холодные, Наполеон никак не привыкнет к этому, хотя, по сути, зачем ему к этому привыкать. Его длинные пальцы сначала оглаживают кожу вокруг раны, а потом уже начинают наносить мазь.       — Габи выглядела злой, что ты ей сказал? — вдруг спрашивает Илья, неторопливо обрабатывая рану. Соло задумчиво смотрит на свои ногти, сначала хочет отмолчаться, но потом лишь хмыкает. — Обычно ее быстро отпускает после ваших споров.       — Правду, — просто говорит Наполеон, поворачиваясь к нему, когда понимает, что Илья закончил. Тот осматривает рану на плече.       — Это не ответ.       — Угроза, а тебе нравится, что она носит обручальное кольцо? — вдруг спрашивает Соло, приподнимая бровь. Илья лишь недоуменно смотрит на него. — Повышает эго?       — Не твое дело, — грубо отвечает Илья, глядя в его глаза.       — Может, его бы повысило, если бы ты отрастил кое-что между ног и поцеловал бедную девушку? А то, боюсь, на следующем дельце она выстрелит мне в голову и скажет, что так все и было, — он ухмыляется, а Илья закатывает глаза и хочет подняться с кровати, но Наполеон ловит его за запястье. Взгляд светло-голубых глаз Ильи становится холодным, он опускает его на руку Наполеона, потом опять смотрит в глаза. И, наверное, это должно выглядеть угрожающе, но Соло почему-то слишком зол для того, чтобы думать о последствиях. — Винит-то она меня в том, что ты никак не соизволишь сделать то, что, похоже, и делать-то не особо хочешь, — Илья сжимает зубы.       — Соло… — сквозь них говорит он, но его перебивают.       — Скажешь, это не так? Давай немного поиграем в психолога, — предлагает Наполеон, пристально глядя в его глаза. — Допустим, ты адекватный мужчина, с тобой восемьдесят процентов времени проводит девушка, которая тебе нравится, и которой, что самое главное, нравишься ты, — Соло наконец убирает свою руку, понимая, что Илья никуда не собирается уходить. — И вот, ты ее целуешь. Точка. Обручальное кольцо, свадьба, дети, счастливый конец. Другого не дано. Если бы ты хотел ее поцеловать, ты бы сделал это. Остается другой вопрос, почему ты до сих пор пытаешься? Никак не можешь отпустить то чувство, которое возникло у тебя в Риме? Как по-детски…       — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — просто говорит Илья, вновь собираясь встать, Наполеон в этот раз не удерживает его. На губах больше нет ухмылки, а взгляд синих глаз становится тяжелым. Соло лишь хмыкает и поджимает губы.       — Конечно же, нет, — говорит он, а Илья останавливается возле двери. Он крепко сжимает ручку, а потом отпускает ее и поворачивается к Соло обратно. — Что? Хочешь что-то добавить?       — Да, — отвечает Илья со вздохом. — Я тебе скажу две вещи, после которых ты перестанешь лезть во все дыры своим длинным носом, — Соло приподнимает бровь. — И перестанешь вести себя как баба в критичные дни, — Наполеон неподдельно удивляется, а Илья подходит к кровати и смотрит на него сверху вниз.       — Первое, насчет обручального кольца, — Илья наклоняется и берет его правую руку, сильно сжимая указательным и большим безымянный палец Соло, заставляя того поморщиться. — Моя женщина будет носить его на правой руке, и если бы ты был хоть немного более образованным, чем стараешься показать, то знал бы, на какой руке в Союзе носят обручальное кольцо.       — Что же второе? — спрашивает Соло, отталкивая его руку. Он встает с кровати, чтобы не задирать голову к Илье. Его губы поджаты, а взгляд синих глаз злой.       — И в том, что у нас ничего не получится… — после этих слов, Наполеон раскрывает глаза, потому что слышать это от самого Ильи, мягко сказать, неожиданно. — Она всегда будет винить тебя, — говорит Илья, серьезно глядя в его глаза.       — Что ты…       — Закрой рот, — перебивает его Илья. — Думаю, ты не поймешь меня, — Курякин слабо усмехается. Знал бы он, насколько это ему не свойственно, думает Соло. — Я помню, как тебя рвало первые дни, как подскакивало твое давление, как ты корчился от мигрени, — Илья говорит это спокойным тоном, а Соло начинает понимать, к чему тот ведет. Его губы приоткрываются, он непроизвольно сводит брови. — Она ведь до сих пор иногда тебя мучает, не так ли? Это тебе подарок от электрического стула на всю жизнь.       — Угроза…       — Я не прощаю такого. Как бы мне ни хотелось, но я не могу.       — Из-за того, что соплячка сдала меня, я же и виноват, — недовольно говорит Наполеон, глядя на него с небольшим прищуром. — Замечательное оправдание для собственной нерешительности, но я тебе, Илья, так скажу, — Наполеон глубоко вдыхает и подходит к нему вплотную. — Ты находишь себе оправдание, брось, уже даже я за это простил ее, — Илья напрягается всем телом, а Соло усмехается. — Этого не будет, потому что ты этого не хочешь. Так, может, пора перестать морочить девочке мозги?       — Думаешь, знаешь меня лучше, чем я сам? — резко отвечает ему Илья, глядя в глаза.       — Думаю, да, — легко отвечает Соло, скрещивая руки на груди. Рана в плече отдает болью. — Как бы ты ни выпендривался, Угроза, в твоей жизни нет человека ближе, чем я. Ни Габи, ни кто-то еще, только я, — Наполеон пристально смотрит в его глаза, когда говорит это, а Илья наклоняет голову. Они стоят так близко, что Соло может чувствовать его теплое дыхание. — И поверь, за эти полгода я подучил тебя лучше, чем ты думаешь, я знаю о тебе все, и я с полной уверенностью заявляю, что, если бы ты хотел, вы бы были вместе, ни я, никто другой не помешал бы.       — Бред какой-то, — выдыхает Илья, качая головой, а Наполеон ухмыляется.       — Что именно? — Курякин молчит, поджимает губы, в его глазах эмоции борются друг с другом, смущение перекрывает раздражение.       — Второе, — сквозь зубы цедит он, отводя взгляд. С первым он спорить не решился, думает Наполеон, потому что знает, что будет неправ. Знает, что Соло действительно стал его верным другом и спорить с этим нет никакого смысла. Пусть ссорятся несколько раз на дню, пусть задевают и подкалывают, доводят ругань до драки, но вопрос о том, кто они друг другу даже не стоит.       — Любой мужчина поцелует женщину, видя, что ему хотят ответить. Большинство мужчин поцелуют, даже особо не задумываясь, ответят ему или нет, а ты не создаешь впечатление тряпки, — уверенно говорит Наполеон. Он не знает, почему, но сейчас ему хочется доказать свои слова. Сделать так, чтобы и Илья принял их.       — Ковбой…       — Разве я не прав? Или так и будешь все сваливать на меня?       — Я не сваливаю на тебя, — громко отвечает Илья, разводя руками, а потом закатывает глаза. — Ты заебал все мои слова переворачивать! Я сказал, что не могу простить, потому что это правда, — Наполеон ничего не отвечает, да и вообще, похоже, не собирается это делать. Он прикусывает губу, а потом исподлобья смотрит в глаза Ильи, и тот впервые, похоже, видит, что Наполеон смущается. — Ковбой, ты покраснел? — спрашивает Илья, в удивлении приподнимая брови.       — Нет, — резко отвечает Соло, отворачиваясь, а Курякин кладет руку на его здоровое плечо и поворачивает к себе. На губах Ильи удивленная улыбка, его брови приподняты, Соло, понимая, что смущение не скрыть, просто смотрит ему в глаза.       Илья качает головой и по-доброму усмехается, и Наполеон даже близко не может сказать, о чем тот думает. Да он и сам не понимает, чего смутился, но это признание Ильи… он не привык к подобному. Тем более, от Ильи.       — В общем… я хотел сказать, что ты не прав, Ковбой, я не виню тебя.       — Я тебя понял, — тихо отвечает Соло.       — И не лезь больше в это.       — Не во что лезть, — отвечает Наполеон, а Илья, пристально глядя в его глаза вдруг вздыхает и кивает ему.       — Хорошо, — выдыхает он, Наполеон чуть склоняет голову набок и хмурит брови. — Хорошо, — Курякин не объясняет, что «хорошо», не говорит больше ничего, но что-то Наполеону подсказывает, что больше он Илье и Габи никогда мешать не будет, потому что не будет прецедентов.       И интуиция его подводит очень редко.       Курякин продолжает смотреть на него, потом, Наполеон видит, тот буквально одергивает сам себя, слабо улыбается и отстраняется от него.       — Я приду с утра, — говорит он, кивая головой на рану на плече. Наполеон усмехается и кивает.       — Дашь мне выспаться, или опять ни свет ни заря? — спрашивает Наполеон, а Илья качает головой и разворачивается, чтобы пойти к двери, бурча тихое «не сломаешься».       — Спокойной ночи, Угроза, — говорит Наполеон, садясь на свою кровать. Тот, разворачиваясь на секунду, кивает, чуть приподнимая уголок губ, и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь, а Соло, укладываясь на подушки, глубоко вздыхает и прикрывает глаза.       Мысль о том, что ему хочется поцеловать Илью, приходит не первый раз, но зато это первый раз, когда он засыпает вместе с ней.