Кома

Май

      Полдень дышал совсем не майской жарой, и улицы заливал яркий солнечный свет, однако в гостиничной комнате всё же было прохладно, только слабый ветерок, колышущий занавески, приносил внутрь живительное тепло.       Линали бросила взгляд на закрытую дверь и поёжилась. Всё-таки было зябко, даже невзирая на весеннее тепло и солнечную погоду. Выходить пока запретили ввиду того, что отравление неизвестным газом прошло не полностью, и поэтому Ли коротала время, развлекая себя чтением. Небольшой сборник стихов — подарок братика — сопровождал её неизменно с самого момента презентования. Линали берегла книгу, как зеницу ока, и даже оборачивала в отрезок мягкой замши, чтобы томик случайно не пострадал.       Такая бережность её напарника нисколько не удивляла. Он прекрасно знал: Комуи — самый важный человек в её жизни, которого не затмить и не заменить никому другому. Поэтому ко всему, что с ним связано, Линали относилась с нежным и почти священным трепетом. Раньше это не проявлялось настолько, но в какой-то момент просто достигло своего апогея. Что-то изменилось в Комуи, что-то изменилось в Линали, и хотя старший Ли всё так же сходил с ума от одной только мысли, что на его драгоценную сестричку кто-то посмотрит, это уже не казалось таким… раздражающим. Приелось, что ли? Стало каким-то привычным и даже словно бы несерьёзным. Впрочем, всем было известно, что Комуи сестру в обиду не даст и хорошо, если просто склепает партию Комуринов для защиты её чести. А то ведь, зная Смотрителя, можно ожидать любой локальной катастрофы, способной перерасти в катастрофу глобальную.       Канда, войдя в комнату, тихо прикрыл за собой дверь и подошёл к окну, около которого стояла единственная табуретка.       — Ты связался с Главным Управлением? — спросила Линали, откладывая книгу в сторону и внимательно вглядываясь в лицо экзорциста, боясь застать там ту же смертельную бледность, перерастающую в зелень, что и полчаса назад. Канда шипел и отпирался, говоря, что всё с ним в порядке, но его внешний вид свидетельствовал об обратном. Разбитую голову и вовсе пришлось зашивать.       Сейчас, впрочем, экзорцист выглядел вполне сносно, хоть и немного бледно. Его мутило, и кружилась голова, но все неприятные ощущения старательно игнорировались.       — Связался, — стараясь не морщиться, кивнул в ответ Канда.       — И что же?       — Сказали ждать. Они будут думать.       О том, что с той стороны поражённо молчали минут пять, Юу умолчал, но Линали и так всё поняла.       Перемирие — невиданное дело, да ещё и сами Нои предложили такое. Что бы это могло быть? Зачем им нужно затишье, если силы и Ордена, и семьи Ноя примерно одинаковы на данный момент и ни одна из сторон не имеет явного перевеса?       В Главном Управлении будет жарко. И в Центре, куда непременно доложат, тоже. Пока же о решении оставалось только гадать, потому что Орден мог как принять предложение, так и отказаться, подозревая Графа в очередной хитрости. Наверное, в последнем случае будут правы.       — С тобой всё хорошо? — видя стремительно мутнеющий взгляд мечника, поинтересовалась Линали. Тут же себя обругала. На такой вопрос он всегда будет отвечать неизменное «да».       — Да.       Она встала с кровати и приблизилась к напарнику, готовясь ловить при попытке к бегству.       — Тебе стоит прилечь, — заявила безапелляционно.       — Я в порядке.       Ли покачала головой. Иногда он становится непробиваемым в своём упрямстве, и тогда переубедить строптивца превращается в задачу практически невыполнимую. Но Линали была бы не Линали, если не знала подхода даже к такому угрюмому и несгибаемому субъекту, как Канда.       Девушка осторожно опустила ладонь на обтянутое тканью плаща плечо. Грубая материя, как и всегда, ожгла своей шершавостью и опостылевшей привычностью. Честно говоря, Линали даже не помнила, когда реагировала на прикосновение к ней по-другому. Кажется, ощущение осталось с самого первого раза, когда Джонни принёс ей комплект, пахнущий новизной и пропитанный какой-то неосязаемой, нефизической жёсткостью. Это был доспех, тяжёлый крест и мишень одновременно, и нести это становилось с каждым днём всё тяжелее. Привычка не приходила, боль не притуплялась, а натёртая жёстким воротником шея словно помнила след от кабалы.       — Канда, пожалуйста, — Линали сжала его плечо крепче. Голос её звучал спокойно и тихо, как звучат голоса тех, кто действительно беспокоится, но может только просить.       Мечник посмотрел на неё привычным хмурым взглядом, потом вздохнул и аккуратно убрал девичью руку со своего плеча. Прикосновение жгло, как не жжёт и калёное железо.       — Позже обязательно.       Линали тоже вздохнула, правда, про себя. Что ж, по крайней мере, хоть так. Спорить с Кандой и дальше обычно бесполезно. Согласие даётся на что-то одно, и получить большего, сколько не торгуйся, не выйдет. Упрямый порой до абсурда и так и не научившийся осторожности. Линали иногда хотелось кричать и ругаться страшными словами, подслушанными у парней, чтобы хоть бранью до него что-то донести. Нет больше проклятого камня в груди, который, вытягивая жизнь, эту жизнь и спасал. Он разбился, раскололся на осколки, которые изранили всё нутро.       Но Линали молчала, полагая, что Юу — уже взрослый человек и знает, как ему поступить. Пусть даже и хотелось иногда его стукнуть.       — Что ты читаешь? — кивнув на книгу, спросил Канда. Табуретку он проигнорировал, зная, что без опоры за спиной сейчас согнётся, как самый дряхлый старик. И пусть Линали уже видела его всяким, но показывать лишний раз слабость — хоть перед кем-то — он совсем не хотел. Особенно перед ней, для которой всегда должен был оставаться несгибаемым.       Мечник сел на подоконник, в одну сторону рамы упираясь спиной, в другую — ногой, согнутой в колене. Ветерок с улицы налетал торопливо, нервно и неловко оглаживал лицо тёплыми прозрачными пальцами. Наверное, у ветра пальцы как у неё. Тонкие и тёплые, пленяющие мягкой нежностью, которая никому другому не под силу.       Сейчас эти самые пальцы порывисто сжали книгу, перевернули несколько страниц, покрытых цепочками строк.       — Прозостихи, — наконец, ответила Линали. — Очень необычно. Хочешь послушать?       Она предложила это несмело, как когда-то впервые, несколько лет назад. И, как тогда, Канда медленно кивнул.       Прозостихи — что за зверь такой книжный?       Линали перелистнула ещё пару страниц, отыскивая какой-то особый.       — Вот, — она нервно облизнула губы, боясь, что голос и интонация подведут, и строки, невероятно волшебно звенящие в её голове, сейчас прозвучат нелепо. — Этот мне особенно нравится.       Она вдохнула глубоко и даже прикрыла глаза, сжимая книгу пальцами. На страницу почти не смотрела — наверняка выучила наизусть. Вдохнула ещё раз — и начала:       — Май — воплощение тёплого света — летит, и, касаясь рукою волос, умолкает спокойною тишью. И молчит. И цветут снова вишни, принося ветра смех за собой.  Ломкость трав пробуждает в душе всё, что было уснувшим за годы. Как уходят прочь талые воды, так бежит вереница тревог.       А у ног моих лишь дорога бежит в горизонт — это путь, что мне должно пройти. Оступиться нельзя. Высока цена за паденье и секундами промедленья тает жизнь, сводя песни на нет.       Линали говорила, смотря куда-то вверх. Каждым словом — всё выразительней и ярче рисуя… картину? Нет, скорее, смысл. Видение смысла, тонущего в переплетении слов.       Линали волновалась, даже щёки покрылись нежным румянцем. Строки псевдопрозы рвались, как от самого сердца. Она встала. Заходила по комнате, плавным шагом отмеряя каждое сказанное слово.       —  Но горит и пылает рассвет. И я верю: дойду. И смеюсь, закрывая глаза. Небеса, небеса — нет мне радости больше, чем эта: сладость ветра держать на устах. Страх неведом. Крылом только взмах — и парить, заливаясь смехом. Горным эхом играет восторг. Тихий вздох — и опять улыбаться. Мне светили огни сотен звёзд — это жизнь, это юность. Сдаваться — не моё. Это узенький мост.       Это май. Он обитель, высокая башня, где певуче играет ветер. Чист и светел, и звонко смеётся, и ему ничего не страшно.       Это май. И напрасно пугать. И давить тисками на душу. Слов о верности не нарушу. Был бы тот, кому слово то дать.       «Ты заглядываешься», — самому себе ткнул Канда, глядя, как Линали в волнении ходит из стороны в сторону, рассказывая понравившееся произведение. Взгляда, впрочем, не отвёл, да и увлечённая сейчас девушка едва ли заметит.       Он почти не слушал, но строки отчего-то запоминались намертво. Наверное, потому что отражение смысла Канда видел прямо перед собой. Вот он — Май, которому ничего не страшно. И как только другие этого не видят? А, может быть, видят, но, как и он, молчат?       От этой мысли в груди вдруг стало тесно. От злости на этих других за то, что замечают, что смотрят и видят. И злость от того — бессильная, душащая, потому что ни права, ни сил нет на то, чтобы запретить им смотреть и замечать.       Такая короткая — секундная — вспышка разрушила чуткую атмосферу теплоты до тающих осколков. Словно от приятного сна пробудили ушатом ледяной воды, оставив только раздражение и глухую досаду, от которой хотелось скрипеть зубами.       Линали перемены заметила сразу же, словно кожей почуяв, и обеспокоенно обернулась к напарнику. Тот слез с подоконника и направился к двери, попутно обронив:       — Всё-таки прилягу.       Линали только кивнула, про себя гадая, что же произошло. Дверь закрылась с резким звучным хлопком, отсекая последние ниточки того нежного неуловимого тепла, которое затапливало её комнату. Наверное, теплом наполнялось всё, к чему девушка прикасалась, вот только к некоторым это самое тепло никак не липло, не шло, отскакивало как солнечный свет от холодного зеркала.       Канда, уже привычно хмурясь, зашёл в соседнюю комнату. Там было сумрачно — окна, обращённые от солнца, света почти не проводили, из-за чего в помещении царила серая полутьма и вязкий влажный холодок. Не очень уютное место, но чтобы скоротать какое-то время, вполне сгодится.       Пряжка сапога всё не поддавалась и выскальзывала из пальцев, пока Канда пытался её расстегнуть. С улицы галдели и шумели, а в голове всё больше мутнело. И травма сказалась, и несколько последних бессонных ночей. Стоило, наверное, действительно поспать хотя бы пару часов, не грузя мозг посторонними мыслями. Точнее, мыслями вообще. Ни о том, что решат в Управлении — думать будут долго и жарко, — ни о странности этой ситуации, ни даже о ней. Особенно почему-то о ней.       В его жизни Линали была чем-то удивительно лёгким и светлым, как не был кто-либо другой, и пусть Канда самому себе повторял, что нельзя к кому-то привязываться, получилось всё в точности до наоборот. Она уже давно не та девочка, которая прячется от ночных кошмаров в его комнате. Линали выросла, изменилась.       Отдалилась.       В этом, несомненно, была его вина. Сам отталкивал, закрывался, прятался за холодной личиной, которой так легко пугать окружающих. Она не боялась, но всё-таки устала стучаться, пытаться что-то донести. И выбрала это — молчаливую посильную заботу и мгновения ненапряжённой тишины, которых порой не хватало. И Канда рад бы ответить ей тем же, да вся проблема в том, что он не знал, как. То, что у прочих получалось легко и без усилий, ему давалось с трудом и скрежетом, словно приходилось что-то сгибать внутри себя. Оно, как правило, сгибаться не хотело, за годы привыкшее быть неизменным и диктуя ему быть таким же.       Из распахнутого окна тянуло запахом сирени, пышные кусты которой вольготно раскинулись внизу, под ветками скрывая невысокую скамью. Очень невысокую — Канда проверял.       Вообще запахов доносилось великое множество, но среди них выделялся один особо раздражающий мечника — запах сигаретного дыма. Кажется, на той самой скамье кто-то решил устроить себе перекур.       Канда покосился на окно, потом перевёл взгляд на тумбочку, где стоял внушительных размеров кувшин с водой. Вода была холодная — в прохладной комнате нагреться ей просто неоткуда. Мерзкий запах с новой силой въелся в ноздри, будя глухое рычащее раздражение.       Юу быстро поднялся с кровати, взял кувшин и, не мудрствуя лукаво, вылил его содержимое из окна, аккурат на голову незадачливого курильщика. В ответ взвизгнули совсем по-девичьи, заставив высунуться, цепляясь за подоконник, и посмотреть на того, кто же там внизу.       Взгляды — фиалковый и дымчато-серый — встретились.       Линали, облитая водой и пойманная с поличным, непроизвольно втянула голову в плечи — уж больно дико вспыхнули злостью глаза мечника. В какой момент он вдруг оказался рядом, больно стиснув пальцами её запястье, девушка не поняла и просто позволила вести себя внутрь. Почему-то Ли вдруг ощутила себя бесконечно виноватой, как пойманный на проступке ребёнок. Отчасти так и было, и тяжёлый металлический портсигар с львиной головой на крышке был доказательством этого проступка.       Курящие женщины омерзительны.       Канда не говорил такого вслух, но Линали его точку зрения знала, и от этого становилось ещё зябче и жутче.       Фигура экзорциста враз стала более резкой, острой, выдавая без слов и жестов его раздражение, дыша колючим морозом даже посередь майского дня, и это лучше всяких прикрикиваний заставляло плестись следом. Её втащили в комнату, с силой захлопнули дверь — та громко ударилась об косяк, а с другой стороны, кажется, немного обсыпалась на пол штукатурка.       Девушка оказалась перед столом, куда поставили таз, а рядом — полный кувшин воды, вызвав этим молчаливое недоумение.       — Полоскай, — зло, сквозь зубы послышалась команда. От того, как сейчас прозвучал извечно ровный голос напарника, Линали пробрало ознобом. Иногда Канда действительно становился страшным — похлеще всех её ночных кошмаров вместе взятых. И пусть она уже не маленькая девочка, которая прибегала к нему за утешением, но страх всё равно был силён. Впрочем, не только он. Когда Линали взялась за кувшин, рука у неё всё-таки чуть дрогнула.       От монотонного действия уже тошнило, но взгляд прожигал спину и подгонял не хуже бича. Наконец, кувшин уже опустел, и девушка со стуком отставила его в сторону.       — Ну и зачем? — уже чуть более спокойно спросил Канда, когда девушка, оттерев лицо и шею полотенцем, скрылась за высокой перегородкой, чтобы сменить одежду. Оттуда голос Линали донёсся приглушённо:       — Я… Мне тяжело…       — Это не выход, — жёстко оборвал её слова мечник, скривившись как от зубной боли. Металлическая коробка лежала на столе, прямо у него перед глазами, и стоило непомерных усилий попросту не вышвырнуть её в окно.       Линали вскоре вышла из-за перегородки. Стандартная чёрная водолазка была почти неотличима от предыдущей, сейчас промокшей. Девушка обхватила руками зябнущие плечи в попытке их согреть.       — Я знаю, но…       Линали опустила голову ещё ниже, уменьшившись в росте, вся съёжилась, как от холода, на деле горя от стыда.       — Я боюсь, — шёпотом выдавила она. Потом, осмелев чуть больше и вздохнув прерывисто глубже, продолжила: — Я не хочу сломаться настолько, что будет уже не починить. Но с каждым разом всё сложнее. И… поэтому…       Говорить ей было сложнее. Душил стыд. Душила горечь.       — Я понял. Не продолжай.       Канда подошёл к столу и взял портсигар в руки, потом убрал во внутренний карман, про себя пообещав вернуть первоначальному владельцу — ворчливому и порой немного злому, который даже элитных экзорцистов Ордена силой утаскивал в лазарет, выкручивая им уши, как нашкодившим мальчишкам.       — Поищи другой способ. Этот точно никуда не годится.       Линали всё так же смотрела в пол, сжимая губы и пылая стыдливым румянцем. Оставлять её в таком состоянии точно нельзя. Нужно как-то отвлечь, на что-то переключить внимание, да только как назло в больную голову ничего стоящего не приходило. Канда быстро обвёл комнату взглядом, пытаясь хоть за что-то зацепиться.       Зацепился. Небольшой томик стихов в тёмно-синей обложке, сейчас аккуратно и бережно запрятанный в отрезок замши. Подарить ей, что ли, чехол для книги?       — Прочитай мне что-нибудь, — попросил Канда, кивая на сборник. Именно попросил — иногда он умел это делать, хотя и очень редко.       Линали удивлённо поглядела на напарника, потом взяла книгу и раскрыла наугад. Пробежалась глазами по строкам.       — Вот. Думаю, тебе это понравится…