Кома

      Экипаж трясло нещадно, ибо ровность дороги оставляла желать лучшего. Канда мечтал, чтобы поездка поскорее закончилась, потому что скудное содержимое желудка начинало проситься наружу. Вот поэтому он предпочитал путешествовать пешком. В крайнем случае, на поезде, где не трясло так сильно. Но вот кареты и — не приведи небо! — суда мечник не любил всем сердцем и остальными частями организма, потому что его укачивало. И это было бы даже смешно, если б не являлось чистой правдой. Однако пока от вороха неприятных ощущений отвлекал ворох не более приятных мыслей.       И впрямь, Сартесы — необычная семья, и теперь Канда хотел выяснить, какой ещё напасти от них ждать. Только вот простой и прямой вопрос «Откуда такие способности?» вогнал Эрин в глухую тоску, что было видно по её глазам, ускользающим от его взгляда. Потом была попытка отвадить мечника с помощью убийственной визуальной атаки, но Канда не поддался.       — Ну? — поторопил он с ответом. Девушка только крепче стиснула зубы, стараясь не показывать вида, насколько вопрос оказался… не то чтобы больным, а, скорее, непозволительным к ответу.       Её состояние было экзорцисту и понятно, и даже знакомо. Тот самый момент, когда скрывать уже нельзя и необходимо сказать, но привычка или что-то ещё не дают этого сделать, и невысказанные слова теснятся в груди, напирая на рёбра и толкаясь, словно неведомые паразиты. Тогда затянувшееся молчание ещё хлеще режет по нервам, и от него горло сдавливает невидимой нитью.       — Если я отвечу, то это дойдёт до твоего командования и создаст нам ещё большие проблемы, — тихо проговорила Эрин, глядя на него исподлобья и при этом стараясь сидеть максимально неподвижно.       Этого было не увидеть со стороны, но девушку мучила безжалостная, почти физическая ломка. Совесть, разодранная надвое и сама себе противоречащая, не унималась, наказывая хозяйку за её решение.       Эрин знала, что ответить на вопрос придётся, но внутри всё орало и выло, что нельзя выдать ещё один секрет семьи. И без того наговорила достаточно.       — Я не стану докладывать об этом в Орден, — вдруг произнёс Канда, пристально глядя в заострившееся лицо подзащитной. — Я спрашиваю, чтобы знать самому.       Давить на таких, как она — бессмысленное, обречённое на крах дело. Таких, как она загоняют в угол — на свой страх и риск, и после жалеют, потому что наталкиваются на сопротивление до того отчаянное, что всякие шансы на успех сходят на нет. Поэтому с такими, как она, приходится говорить, убеждая и перетягивая на свою сторону.       К счастью, немногословной Эльерин не нужно было пространных речей, в которых Юу ничего не понимал.       К сожалению, хоть говорить и требовалось немного, но зато правду — от самого сердца и без тени сомнения. Но Канда не солгал, сказав, что хочет знать только для себя. И ему поверили.       Эрин вздохнула, потёрла пальцами тонкую переносицу и, не отнимая руки, заговорила:       — Цех — не единственная святыня нашего рода. В толще скал под поместьем мои предки построили святилище, в котором находится источник. Когда отпрыск семьи Сартес достигает одиннадцати лет, то отправляется туда, чтобы войти в этот источник и измениться. Стать оружием, поднятым для защиты Цеха — печальная участь, на которую обречена вся наша линия. После ритуала организм претерпевает изменения. Мы сильнее обычных людей, как ты, наверное, уже заметил, мы живучей и выносливей. И каждому из нас прививается какая-либо уникальная способность. У меня это телепатия, у моего отца — умение управлять металлом. Но источник в святилище изменяет только носителей нашей крови. Для кого-то не-Сартеса это просто вода. К тому же достаточно холодная и для купания в ней не предназначенная.       Источник, значит. Вот и ответ на возникшие после вооружённого семейного конфликта вопросы. Потому-то так силён Оружейник и немногим ему уступающая Эрин.       При мыслях о той стычке Канда снова нахмурился.       Спектакль, чтобы убедить Ноя и экзорциста, да? Пожалуй, он был более чем просто реалистичен, но раз уж она так говорит, то стоит это принять.       Размышлять на данную тему дальше не имело смысла, однако сознание эту мысль упрямо не отпускало. Тогда, под лязг и звон стали о сталь, он увидел ясно, чем же закончится бой и обернётся тот страшный удар. Хруст разрубаемых рёбер, веер кровавых брызг, белые зубья перебитых костей в красноте вскрытой груди. Зрелище, виденное уже не раз, словно что-то перещёлкнуло в сознании, заставив кинуться наперерез, заткнув рот здравому смыслу, нудно бубнящему «Это вообще не моё дело». И не был тогда Канда уверен, что успеет перехватить удар блоком, а не собственным телом.       И так подставляться — ради кого? Этой ледышки с колючим взглядом и непрошибаемым «я тебе не доверяю»? Видимо, плохо на него общение с товарищами влияет, раз уж готов выкинуть такую дурость.       А может, дело тут в другом. Просто где-то глубоко внутри всё приняло мысль о том, что Эрин нужно защищать, даже игнорируя её излишнюю подозрительность и открытую демонстрацию того, что чья-либо помощь и его, Канды, в том числе, ей совершенно не нужна.       — В чём подвох этой сделки? — спросил мечник, пытаясь настроиться на нужный лад, сменить направление собственных мыслей и… Просто мыслей.       — Мне нужно отвести тебя к Цеху так, чтобы отец об этом не узнал. Лорд-Оружейник способен управлять Цехом на расстоянии, и если он поймёт, куда мы направляемся, и не сможет перехватить, то отдаст приказ на запечатывание. В таком случае Цех будет закрыт навсегда и потерян даже для нас. Но отец пойдёт на это, чтобы его защитить, — я точно знаю.       Интересно, что же такое есть в Цехе, что Сартес готов даже на подобные меры, лишь бы оставить его содержимое нетронутым? И если там и впрямь нет Сердца, то что же там тогда? Почему так уверена Эрин, что для Ордена Цех бесполезен? Но вслух Канда спросил совсем другое:       — Где находятся врата Цеха?       — Достаточно далеко отсюда, — уклончиво ответила Эрин.       Что ж, наивно было думать, что вход находится прямо под носом. Но беря во внимание используемые Сартесами методы и манёвры, можно смело предполагать, что на деле врата эти находятся на самом видном месте. Именно это и заставило мечника с долей скептицизма и ядовитого сарказма поинтересоваться:       — Неужели?       Эрин опасно прищурилась и сжала губы сильнее — было видно, как они побледнели, — но решила оставаться честной до конца и пояснила:       — Те врата, которыми можем воспользоваться мы. Действующий же Лорд-Оружейник открывает их там, где сам захочет. Поэтому ему не нужно отправляться в долгий путь, чтобы попасть в Цех.       — Значит, времени у него будет достаточно, если цель нашего ухода станет ясной, — хмыкнул Канда, делая про себя ещё одну важную заметку.       Устройство врат теперь очень напоминало механизм Ноева Ковчега. Но ведь не может существовать ещё и третий Ковчег, помимо Белого и Чёрного. Или всё-таки может? Гадать тут бессмысленно, поэтому нельзя упускать такой шанс, способный обернуться предельно малыми потерями.       — Для сохранения всего в тайне придётся обыграть это так, чтобы никто и не подумал, куда мы вообще могли исчезнуть и для чего, — проговорила девушка, сцепляя пальцы в замок и упираясь локтями в колени, выглядя в этом положении как одна из тех статуй, которых высекают с молитвенно сложенными руками. Разве что лица у этих скульптур обычно не выражают той же мрачности и делового спокойствия, как у леди Сартес.       — И каким, интересно, образом вы думаете это провернуть?       Серьёзно, как? Что может подумать маркиз-параноик, если Леди-Наследница вдруг свалит в неизвестном направлении вместе с экзорцистом, стремящимся добраться до Цеха? На его месте Канда пришёл бы к самым мрачным мыслям, а в голове, как назло, не было мыслей ответных, направленных на то, чтобы решить эту проблему и ускользнуть от Оружейника, не заставив даже подозревать, что его драгоценная святыня в опасности. Однако Эрин и здесь проявила дальновидность, хотя её ответ едва не заставил мечника поперхнуться воздухом:       — Я сбегу с любовником. То есть с тобой.       — Оружейник в это не поверит, — почти просипел Канда, потому что воздух становился комом где-то в горле и никак не шёл в лёгкие. Браво, леди Сартес! Ввести экзорциста в такое странное состояние недоступора-недошока — дело нелёгкое. Канда пределы собственной устойчивости знал, поэтому про себя только поаплодировал даме за столь неожиданный ход. Но вот его эффективность была под большим вопросом.       — Поверит, если мы разыграем всё достаточно убедительно. К тому же, что здесь неправдоподобного? Ты ведь просто воплощение женской мечты, поэтому неудивительно, что такая неопытная и невинная я потеряла голову и теперь готова сбежать даже на край света. При таком раскладе отец даже не станет мне мешать и вообще будет рад, что я подпустила к себе мужчину. Он слишком переживает, что я не обеспечу род наследником. Оттого и не станет особо усердствовать в поисках и возвращении блудной дочери. Хотя людей в погоню всё-таки пошлёт.       — А если он решит, что я, повинуясь приказам Ордена, просто использую вас для проникновения в Цех?       Это было бы самым здравым умозаключением, учитывая то осадное положение, в котором находились Сартесы. Дилон, придя к такому выводу и поддаваясь собственным опасениям если не запечатает Цех, то подготовит западню, и никто не знает, чем это способно обернуться.       — Он уверен во мне и в том, что я никогда не… — Эрин осеклась и продолжила с заметным усилием, — не предам семью. Это заложено слишком глубоко здесь, — она постучала пальцем по левому виску. — И я лучше сама себе перегрызу вены, чем подвергну опасности то, что мне дорого. Но при методах отца сидеть на месте равносильно подставлению под удар. Да, тактика незыблемости и неприступности помогала нашему роду выживать многие годы, но сейчас это не поможет, а нынешний глава семьи во взглядах на безопасность и вопросы о выживании слишком консервативен. Мои мотивы предельно просты. И больше их озвучивать я не собираюсь.       — Я ещё не дал согласия на всё это, — отметил Канда, понимая, что и на такой случай — случай, когда завеса спектакля приоткрыта и Сартесы лишились определённого преимущества, — у неё есть ответ. Осталось лишь узнать, какой.       Юу не ошибся, к этой семейке и впрямь было не подкопаться ни с одной стороны, хотя слова Эрин, озвученные в следующий момент, отдались внутри неприятным холодком — не из-за льда в её голосе, а из-за самих слов.       — Не в твоих интересах отказываться, — достаточно прохладно произнесла Сартес, сощурив серые глаза. — Это — единственный шанс для человека из Ордена попасть в Цех. Даже если ты меня и похитишь, то ничего этим не добьёшься. Я уже говорила: каждый Сартес это оружие. А древние правила Оружейников заставляют в каждое созданное нами оружие вкладывать протокол самоуничтожения. И в самих себя тоже. В нас он вживляется с помощью гипноза и ещё пары схожих методов. Если я окажусь в безвыходном положении, то отдам себе же приказ умереть. Через полторы минуты после этого мозг даст команду сердцу остановиться, и похитители лишатся ценного заложника. Зато получат весьма могущественного врага в лице моей семьи. Наши с отцом отношения далеко не безоблачны, как ты, наверное, решил после моих слов о разыгранном представлении; но за каждого убитого и загубленного родича у нас принято мстить и мстить жестоко, до самого конца.       Девушка замолчала, предоставив экзорцисту размышлять об этом самостоятельно. Потом заговорила снова:       — Выбор за тобой и только за тобой, потому что ответ мне нужен сейчас. По прибытию в городскую резиденцию моё предложение аннулируется, если не будет принято.       — А разве это в ваших интересах? — про себя злясь, поинтересовался Канда. Впрочем, на его лице ничего не отразилось, как и всегда.       Не в её, но отказ она примет и потом выдумает другой способ для защиты родной фамилии и её носителей. Женщина — это проблема, а умная женщина — это просто катастрофа, как говорил один рыжий алкоголик, в очередной раз повествуя о своих похождениях — очень уж любил Кросс порой делать долгие лирические отступления и ударяться в философию, не отличающуюся особой глубиной. Но здесь он был прав. Эрин же и впрямь подходила под описание такой катастрофы, которая безжалостно устраняла всякие преимущества того, с кем спорила. И это, одновременно зля, восхищало.       — Не в моих, — согласилась она; голос девушки теперь звучал как-то ломано и словно бы отдавал металлическим скрежетом. — Но не обольщайся, думая, что сотрудничество с тобой — единственный вариант, который у меня есть. Откровенно говоря, этот план мне в голову пришёл только тогда, когда мы встретились. Поэтому я многого не потеряю с твоего отказа.       Эрин ждала ответа, Канда думал, понимая, что если что-то пойдёт криво-косо, то Комуи его казнит морально, на расстоянии. И, тем не менее, соглашаться нужно было сейчас, потому что потом уже поздно.       — Хорошо, я принимаю сделку.              

* * *

      

      Эрин была слишком близко.       Нет, она не вешалась ему на шею, не фальшивила приторно-сладкими нотками собственный голос, даже не нарушала продиктованной приличиями дистанции, но вела себя несколько иначе, чем в поместье — разговаривала чаще, находя любую причину для разговора, останавливалась на шаг ближе привычного, то и дело соприкасалась с Кандой локтями и бросала быстрые лукавые взгляды на его спокойное лицо.       Эрин не улыбалась. За неё улыбались глаза, чей взгляд — долгий и светлый — лучше всяких слов говорил, что девушка и впрямь влюблена. Канда одновременно поражался тому, как искусно она прикидывается, и про себя кривился, как от оскомины — опять же потому что она прикидывается. Для экзорциста, свысока смотрящего на подобный фарс, актёры вроде неё казались столь же ненадёжными, как синий лёд на готовых пойти ледоходом водах. А ещё — поведение Эрин, точнее, осознание его искусственности, почему-то неприятно царапало. Хотя ответ на вопрос «почему» уже озвучивался.       В городской особняк — этот безликий пустоватый дом в окружении каменной ограды — они прибыли уже затемно, когда город готовился задремать в тусклом свете желтоватых фонарей. Где-то ближе к порту был целый квартал фонарей красных, и Канда поймал себя на мысли, что был бы не прочь туда наведаться. Не впервой.       Однако дело превыше всего. Служебный долг, чтоб его.       В дороге скучать Юу не пришлось, потому что, согласившись на предложение Эрин, он не сразу понял масштаб своей личной трагедии. А когда понял, то отступать было поздно.       Конечно же, львиную долю всех актёрско-притворских хлопот брала на себя сама Эльерин, посоветовав невольному напарнику просто вести себя как ни в чём не бывало. Однако, с парой нюансов.       У стен есть глаза и уши, а Михаэль — ручной коршун старшего Сартеса — обо всём тому докладывает. Поэтому чтобы убедить отца Эльерин в страстной и горячей любви, коей его холодноватая дочь неожиданно воспылала, нужно было в первую очередь убедить в этом Михаэля. Говоря проще, прикидываться нужно было даже перед ним и всей обслугой. Но особенно всё-таки перед ним.       Второй состоял в том, чтобы убедить в наличии между ними отношений вообще всех, кто застукает Канду и Эрин вместе. Таким образом девушка ещё и решала проблему со слухами о её несуществующем супруге. Легенда была проста, как кирпич: он, в смысле Канда, не желая предавать огласке свою личность, сопровождает супругу (на этом месте его передёргивало) под видом телохранителя. Просто и незатратно, ибо если бы ему пришлось ещё и мужа этой ледышки изображать, то на одно только обучение всему необходимому ушёл бы месяц, а то и больше. Время же являлось ресурсом ценным и непозволительным к растрате по пустякам, ибо переговоры тянулись, и Юу каждый раз с опаской косился на передатчик, ожидая вызова от начальства и приказа действовать. В таком случае у них с Эрин не будет возможности незаметно скрыться и пробраться к Цеху, ибо Лорд-Оружейник, вызнав о похищении, немедленно обступит родовую святыню такой защитой, что будет не подобраться.       Третий же нюанс, хоть и был действительно необходим, но повергал в смятение. Канда мало чего стеснялся, но на этом пункте почему-то чувствовал себя неловко.       Трудно быть любовниками, засыпая по разным комнатам, поэтому Эрин просто поставила его перед фактом, что ночевать будет у него. И даже принесёт с собой одеяло. Если его это очень сильно смущает, то поспит в кресле. В ответ на её слова обозлённый из-за непрерывной тряски и вообще ситуации в целом Канда в сердцах и высказался, что ему будет всё равно, даже если она устроит пляски в неглиже прямо у него перед носом. Эрин, нехорошо сощурясь, пообещала обязательно к этому прибегнуть. Кажется, слова мечника были восприняты как оскорбление в адрес её женственности, но самому экзорцисту было решительно наплевать на чувства подопечной. Впрочем, при его характере и поведении было странно, что он ещё не нажил себе целый стан кровных врагов, поклявшихся бы мстить и ему, и его потомкам до седьмого колена. Хотя последнее было в принципе невозможно, как сам Канда полагал. Семья, отцовство и далее — это всё как-то не вязалось с его далеко не мирной профессией. Да и с внутренним порядком вещей тоже. Впрочем, если он где-то и наследит до такой степени, что на свет явится некто тянущий на роль его потомка, то сам Юу об этом никогда не узнает. И, наверное, не захочет знать.       Но это — уже нечто совершенно фантастическое. А пока были другие заботы и вопросы.       Да, Эрин была слишком близко, умудряясь поддерживать эту близость одними только жестами, взглядами и движениями тела, казалось бы, непроизвольными. Но Канда не позволял себе обмануться, регулярно напоминая, что это — искусная, достойная аплодисментов игра.       Первую ночь он провёл в одиночестве и тщетных попытках уснуть, твердя себе же, что завтра ему этого ночного одиночества дано уже не будет. Злости у него не осталось, скорее просто раздражение, не желающее униматься и противно копошащееся где-то под сердцем.       Чертовка! Со всех сторон обложила логикой и рациональностью — ни пискнуть, ни рвануться. И ей так просто это сойдёт с рук? Нет уж.       Конечно, запирать двери на замки из чистой вредности Юу не собирался. Глупо это и как-то совсем уж по-детски. Но вот помнится, Эрин — девушка до страшного приличная. И пусть внутренний голосок, кивая, саркастично подтверждает «Да-да, приличные девушки только и бегают в спальни к полузнакомым мужчинам по ночам», в голове у мечника зрел план отмщения. Не особо коварного, даже бескровного, но ей точно хватит.              Как ожидалось, выход в свет оказался делом утомительным. В прямом смысле этого слова. Как-то до этого момента Канде в голову не приходило, что светить оружием на глазах у стольких людей — идея не самая лучшая. А расставаться с Мугеном тоже не стоит. Он и не собирался, про себя всё же понимая, что положение создаётся безвылазное. Но Эрин признала разумность его доводов (было удивительно, что Канда именно спокойно их перечислил) и серьёзно озадачилась на тему маскировки. А потом, отметя два варианта во время обсуждения вопроса, пришла к самому неприятному ответу. Помогать сокрытию будет она, используя свой дар и создавая определённую галлюцинацию в мозгу окружающих.       Причину того, почему у девушки было такое траурное лицо, Канда понял в первый же такой вечер, когда леди Сартес прибыла на приём в чей-то особняк. Людей было много. Очень много. И все они действовали и двигались в хаотичном порядке, то появляясь в поле зрения, то исчезая, что осложняло Эрин задачу.       Она не показывала вида, хотя Юу прекрасно видел, как подзащитная бледнеет и в своём тёмном платье становится похожа на свежевыкопанного покойника. Её хватило на один тур вальса, который был просто необходим, дабы заявить хозяевам дома и всем присутствующим без всяких слов «я здесь». Потом ещё была долгая и совершенно пустая беседа с неким молодым мужчиной, чьего имени Канда не знал и про себя просто назвал его Носатым, ибо нос воистину мог зваться гордостью этого человека.       Вокруг кипела жизнь, но создавалось впечатление, что она такая же наигранная, как спектакль неумелых актёров. Однотипные разговоры о моде и погоде, столь похожие друг на друга люди, практически идентичные действия каждого. Церемониал въелся здесь так глубоко, что довлел над всем прочим, непреклонно диктуя всем и каждому, как вести себя и что говорить. Впрочем, по сравнению с родным домом Сартес это было ещё цветочками.       В воздухе словно пыль витала, скрипела на зубах и забивалась в горло, мешая дышать. Не в прямом, конечно, смысле. Человеку, непривычному к чему-то подобному, эта замаскированная строгость казалась едва ли не удавкой. К счастью, пребывание здесь обещало стать непродолжительным.       Оставшиеся полчаса — уйти раньше не позволялось из соображений того же непонятного церемониала — тянулись долго и напряжённо. Причиной тому, наверное, было повышенное внимание, направленное на леди Сартес и соответственно на её спутника. Хоть тот и был заявлен как её сопровождающий, но старания Эрин даром не прошли, и Канда едва ли не самой кожей ощущал направленные на него взгляды. Острые, оценивающие, заинтересованные, настороженные, изучающие — кто-то пялился из чистого любопытства, кто-то примеривался, пытаясь понять, в чём же подвох. Неприятное чувство, но терпеть полагалось с каменным лицом и минимумом эмоций на нём. У мечника проблем с этим не было, что, впрочем, не умаляло его желания смыться отсюда поскорее.       Иногда среди гула голосов и музыки удавалось вычленить отдельные фразы, но они были малоинформативными. Хотя в какой-то момент Канда услышал, как две девицы лет двадцати бьются об заклад на тему того, кто же сопровождает Эльерин — любовник или всё-таки муж?       К слову, женщин и девушек тут было куда больше, чем представителей сильной половины человечества. Многих юных дам сопровождали дамы постарше — матери, наставницы или просто компаньонки. Другие находились в свободном положении и приёмы посещали для того, чтобы это положение исправить и официально перейти в статус «замужем». Всё это Канда постепенно узнавал из комментариев подопечной, которая явно поставила целью познакомить спутника с порядками местного гадюшника — чисто для саморазвития.       Знакомство было не очень приятным, но сейчас всё-таки нужным, потому что провести в этом змеином клубке полагалось ещё почти две с половиной недели — до середины декабря.       — Этот приём достаточно скучный, — обронила Эльерин, пряча нижнюю часть лица за веером. — Есть действа и поинтересней. Скоро начнётся.       Что именно начнётся и насколько это будет интересным, девушка не сказала. Да и они здесь совсем не для веселья. Каждая такая вылазка уже заранее была окрещена «походом в гадюшник» и воспринималась как утомительная работа, неприятная и нудная как комариный писк.       Как относилась к происходящему Эрин, сказать было сложно. Она, бледнея всё больше, держалась невозмутимой, с тонкой улыбкой на губах и чуть видным прищуром. Уголок рта упрямо поднимался выше, из-за чего улыбка получалась немного кривой, похожей на насмешку, и это лишь закрепляло образ учтивой, но уверенной в себе леди, знающей пределы влияния своей семьи и все плюсы своего положения. Обоснованная аккуратная дерзость, создающая ауру недосягаемости. Леди Сартес, наследница Лорда-Оружейника, знала, как себя вести, и, не роняя ни единого лишнего слова, очаровывала. Канда покосился на неё, пытаясь найти в этой девушке что-то похожее на ту женщину-медичку, встреченную на вокзале. Не нашёл и про себя вновь напомнил себе, что с этой особой лучше быть настороже. Не доверял он людям, которые так резко меняются, не оставляя от себя прежнего и следа. Может, и ошибался, но всё равно не верил ей — почти незнакомой даме с повадками сытого сильного хищника. Хотя, пожалуй, кое-что осталось неизменным — слишком неженские повадки Эрин, смотрящиеся до странного естественно.       Разница в её поведении и поведении других девиц была налицо. Бесконечный щебет, звенящий смех, милые улыбки, лёгкость и яркость — нескончаемая яркость похожих нарядов, отличающихся только цветом. Эрин улыбалась тоже, но как-то доброжелательно-снисходительно, с непоколебимым спокойствием в глазах, говорила не более положенного, не набивалась к кому-то в компанию. И это делало своё дело — гости сами тянулись к ней, похожей на хищного коршуна среди стайки цветных колибри.       А ещё Канда внезапно понял, что Оружейники слишком похожи, оттого и ненавидят друг друга так сильно. Два смертоносных клинка, которые бесполезно опутывать сетями, и которые, столкнувшись, не уступят, пока кто-то один не переломится.              Тысяча триста восемь…       Тысяча триста девять…       Тысяча триста десять…       Счёт здесь был не особо нужен, но это давно стало привычкой и придавало действию ту особую успокаивающую монотонность, при которой даже самое кропотливое занятие не кажется скучным. Размеренным — да, но никак не скучным.       Канда застыл, упираясь выпрямленными руками в пол. Достаточно на сегодня или стоит довести счёт до полутора тысяч? Мечник вопросительно смотрел на ковёр, но тот молчал, не торопясь осчастливить экзорциста ответом. Хотя если бы и осчастливил, то радости у Канды не прибавилось бы, потому что говорящие ковры — это слишком для его расшатанной психики.       Не имея возможности спать, Юу убивал время таким вот нехитрым, но полезным способом — упражнениями. Вреда от этого немного, а если хорошо постараться, то позже можно провести в полудрёме-полубодрствовании (что в последнее время заменяло ему сон) не два часа, а почти четыре. Это ли не счастье для человека, готового лезть от бессонницы на стену? По крайней мере, радовало то, что отдыхать всё ещё удаётся и организм держится, но ещё неделя-полторы ночных бдений и всё пойдёт вразнос. Нарушение связности речи и плохая концентрация уже наблюдались, но Юу, как ни старался что-то придумать, ничего с этим поделать не мог.       Когда появилась эта бессонница, он и не помнил точно. Кажется, сразу по возвращению из Копенгагена, когда двое экзорцистов пострадали по совершенно банальной причине — из-за обрушения крыши собора. Второй пострадавший — Лави — отделался лёгким испугом да парой царапин, Канда же пролежал без сознания почти сутки. К своему удивлению, очнулся он с целыми, не сломанными рёбрами, а ведь был уверен, что треск костей ему не померещился, хотя в таком грохоте можно и ошибиться. И без того пострадавшая до этого голова получила ещё одно сотрясение, и что-то в ней перетряслось окончательно. Сон пропал, хотя усталость осталась. В первые два дня внимания на это не обращалось, а потом поступило нынешнее задание и времени на латание покосившегося здоровья не осталось. Ну и чёрт с ним, само как-нибудь восстановится.       Эрин всё не появлялась, и про себя Канда надеялся, что и не придёт, оставшись спать у себя. После того, как по возвращению в особняк ему пришлось буквально вносить её внутрь, потому что на ногах девушка едва стояла, её отсутствие было бы совсем не удивительным. Но нет. Едва экзорцист об этом подумал, как дверь тихо приоткрылась и Сартес проскользнула в комнату совершенно бесшумно. К её тихой походке стоило бы уже привыкнуть и не напрягаться всякий раз, когда девушка беззвучной тенью возникала рядом. Хотя, если вспомнить, то на приёме она достаточно слышимо цокала каблуками по мраморному полу.       А потом, уходя, снова шла, как парила.       — А где одеяло? — не сдержавшись, спросил Канда, поднимаясь на ноги. Помнится, кто-то обещал принести его с собой и вообще ночевать в кресле, но девушка стояла с пустыми руками, теребящими только пояс тёмного халата. Эрин посмотрела на телохранителя — не на лицо, ниже — и отвела взгляд в сторону.       — В том шкафу, на верхней полке, — отчего-то мрачно проговорила она и направилась к пресловутому шкафу, предпочитая не смотреть в сторону Канды. Тот насмешливо хмыкнул, про себя удивляясь её поведению. Подумаешь, рубашку снял, чтобы не мешала. И вообще врачу не полагается стесняться чего-то подобного.       — Я бы и не стеснялась, если б ты лежал у меня на столе. Там меня занимали бы именно повреждения, а не… кхм…       Она замолчала, пытаясь отвоевать одеяло у шкафа.       — Мне казалось, мы договорились, что в мою голову вы заглядывать больше не будете, — опасно прищурившись, напомнил Юу деталь их недавнего договора.       Эрин обернулась через плечо, потом отвернулась обратно, нервно (или пальцы просто от усталости дрожали) одёрнула край своего халата, расшитого ярко-алыми пауковыми лилиями. Такая вещь и в темноте достаточно узнаваема, и теперь не оставалось сомнений, что вездесущий Михаэль знает о перебежке.       — Я и не заглядывала, — резковато сказала девушка, потом спокойней продолжила: — Для меня мысли, как для тебя голоса. Я не могу не слышать их. И в твоей памяти я не копалась и не собираюсь впредь. Твои тайны только твои и меня совершенно не касаются. Но я ничего не могу поделать с тем, что слышу, о чём ты думаешь. Я понимаю твоё недоверие, но пойми и ты: пока мы в одной лодке, не вижу смысла устраивать тебе неприятные сюрпризы.       Наконец, одеяло было отвоёвано, а шкаф закрыт. Эрин, впрочем, так и стояла, не оборачиваясь.       — Что-то не так? — поинтересовался Канда, зная причину, но желая немного поиздеваться. Серьёзно, почему нет? Эта дамочка сожрала ему нервов больше, чем кто-либо другой за максимально короткое время.       — Сам знаешь. Я же слышу, что тебе смешно.       Почти так. Но скорее забавно, нежели смешно. Очень уж дико смотрелась Эрин в таком состоянии, как дико смотрелся бы генерал Кросс, читающий проповеди о вреде пьянства.       Канда потёр ноющий висок, понимая, что отдающие бредом мысли это дурной знак. А одеться, наверное, стоит, чтобы не смущать девушку, которую бросило в краску от совершенно безобидного зрелища. Воспитание ли тут сказалось или какие внутренние убеждения, но эффект вышел интересным. Даже настроение поднялось. Хотя кто бы мог подумать, что её можно так деморализовать.       Спустя пару минут Эрин отошла от шкафа, который старательно разглядывала, и перебралась в кресло. Возникла пауза, потому что внезапно стало непонятно, что делать дальше. Юу поспать не светило, а Эрин, скорее всего, будет остерегаться засыпать.       — Ты давно не спишь? — поинтересовалась девушка и добавила: — Я спрашиваю как врач, а не просто из любопытства.       — Недели три или четыре.       — По тебе видно, — хмыкнула она и в ответ на скептично выгнутую бровь объяснила: — Рассеянность, медлительность в речи, потому что тебе приходится прикладывать усилия, чтобы говорить связно, тени вокруг глаз, плохая реакция зрачков. Дальше перечислять?       — Нет.       Слушать перечень признаков бессонницы совершенно не хотелось, он уже и сам мог по ним целый справочник написать. Но проблема от этого всё равно не решится, поэтому и смысла нет дальше об этом говорить.       — Моё состояние на работу не повлияет, — только и добавил мечник, пытаясь попасть пуговицей в петлю. Эрин покачала головой.       — Вот поэтому я и назвала тебя кошмаром медика. У тебя инстинкт самосохранения вообще есть?       Канда неопределённо хмыкнул. Иногда он и сам задавался таким вопросом и неизменно приходил к ответу «нет». Эрин, кажется, это уже поняла и сейчас только вздохнула, ибо ей, как врачу, больно было видеть подобное отношение к собственному организму. Канда к нему относился, как к разновидности оружия и следил за его внешней сохранностью, но и только, чего явно не доставало. Всё-таки с разрушением амулета жизнь заметно усложнилась.       — Давай так, — девушка хлопнула ладонями по коленям. — Чтобы тебя вылечить — а твоя бессонница уже стала болезнью — нужно время. Но пока я не в состоянии, поэтому сейчас просто усыплю. В смысле, помогу уснуть. Только не удивляйся, если тебе начнёт сниться что-то странное, при подобном вмешательстве это нормально. Идёт?       Предложение звучало заманчиво, и Канда, решив, что многого от этого не потеряет, всё-таки согласился. Да и зачем отказываться, если ночные бдения становятся всё более невыносимыми.       За окном снова завыл злой ветер, заплутавший в переплетении кварталов и переулков. Здесь, среди городских крыш, ноябрь ещё чувствовался, и его ледяное дыхание пронзало до самых костей. В то время как везде уже утвердилась настоящая зима, город по-прежнему был верен ноябрю и только ему, отказывался укрываться снегом и радовал глаз острым сплетением серого и чёрного всех возможных оттенков. Настроение тоже было ноябрьское, словно в сердце селился этот пронзительный холод — и столь же пронзительное одиночество.       Наверное, будь у ноября облик, то он глядел бы пронзительно-серыми глазами. Говорил пронзительно-чистым голосом, переливающимся словно ледяная хрустальная вода, и вмиг стихающим до пробирающего шёпота, как шепчет ветер среди оголённых ветвей, исполняя им последние колыбельные.       Голос Эрин зазвучал тихо, но сильно, так по-ноябрьски, что казалось, будто не человек говорил. Наверное, вплетённая в слова телепатия виновна…       — Ноябрь — холодное, скверное время — забросит в сплетение мёрзлых сердец слова, искрящие белым огнём. Стоит, шепча за плечом, незримый, неслышимый прочими ангел, молящий: «Назад же, назад…       Вернись, не бросая и взгляд на дорогу. Весь мир — обгорел и покрылся золою, которая стоном скрипит под стопою. Остановись, возвращайся, усни…»       Но слушать слова белокрылого стража не стану — ноябрь зовёт, и бездна пронзает чернеющим взглядом мне душу. Дышу, задыхаясь. И снова дышу. Ноябрь вдыхает мне северным ветром смысл, и небо белеет, раскрыв мне глаза. Да грянет гроза! Сотрёт, вознеся до вершин. Всем мера — единый аршин, под который никто не подходит.       За окнами бродит — и воет, и стонет младая метель. Фатальная поступь бессмертного хлада — звучит, как кричит в издыханье последнем сталью ли, когтем ли раненый зверь. И цепью потерь провожает на север, где стынет под наледью сердце.       Она замолкла, и сонная паутинка, окутавшая сознание, дрогнула, готовясь порваться. Но слова снова зазвучали — и веки налились свинцом. Эрин, неподвижная, замерев на месте, заговорила снова, выуживая строки прозостихов из памяти.       — Раскроется​ дверца — смолчу, не любуясь и светом. Пленяется тьмою сознанье. Во таинстве созиданья — забудусь, вдыхая бесцветный мороз. Тропинками слёз по белеющим скулам сбегает прочь юность. На смену приходит покой и предчувствие смерти — седой и великой, как целая тысяча зим. И ранят осколками льдин слова, что не сказаны в жизнь. А мне бы не слышать их, падать в бессмертие, руки сложив на груди. Остановись, не смотри, не гляди — здесь губит пронзительным взором ноябрь. И я погибаю, смирившись, приняв его суть.       Коль вспомнил — забудь.       Коль помнишь — прости. Не пусти на тропу, удержавши до боли в руках. И встречаясь во снах, отводи глаза много правее.       Если рядом — люби же сильнее. Выгибай от неверия острую бровь. И выдыхай сквозь ладони, разбитые в кровь, поскорее.       А я есть ноябрь — в посмертии боли любовь.       Она замолчала, а может, и нет — Канда не слышал, даже если Эрин и говорила что-то ещё. В угасающих мыслях крутилось надоедливо и непонятно «а я есть ноябрь». А ещё, кажется, стоило для начала лечь, а уж потом слушать, потому что грохот падающего на пол собственного тела ему точно не померещился.       А всё-таки ноябрь прекрасен в своём холодном блеске и горд в извечном одиночестве, и если Линали была цветущим буйным Маем с яркостью солнечного света и первых гроз, то Эрин — это Ноябрь, холодный и печальный, безжалостный, как самый лютый зверь.