Кома

Май

      Лави улыбался — слишком широко и слишком раздражающе, от чего у Канды сводило челюсти как в оскомине. Но юного Книжника редко волновало довольство окружающих, а уж довести вечно угрюмого товарища до белого каления вообще было святым делом, поэтому плутоватая широкая улыбка с его лица так и не сошла, даже когда взор Книгочея наткнулся на недовольную физиономию напарника.       — Кого ты притащил? — не размениваясь на приветствия, осведомился мечник, взглядом указывая на человека позади Лави.       — И тебе доброго дня, Юу, — усмехнулся Историк. — Это Хассан, врач. Хороший врач. Я попросил его прийти, чтобы осмотреть Линали.       Хассан с самого первого взгляда не вызывал доверия. Чёрная одежда, глубокий капюшон, маска, полностью скрывающая лицо, — всё это больше походило на амуницию какого-нибудь наёмного убийцы, чем медика. Но, пожалуй, словам Лави стоило доверять, да и Линали действительно была нужна помощь.       Тогда, во время весеннего праздника, гроза выдалась особенно коварной, и после холодного ливня многие праздновавшие полегли с простудой. Для Линали ночная пробежка под дождём вообще аукнулась воспалением лёгких. Местные медики совсем сбились с ног и были заняты другими больными, поэтому ничем, кроме небольшого набора лекарств, помочь не смогли. Впрочем, этого оказалось мало, и состояние девушки только ухудшилось. В прошлую ночь поднялась температура, и последние сутки Линали бредила. Лави, до этого договорившийся с напарниками о встрече, во время последнего сеанса связи почему-то осведомился о самочувствии младшей Ли. Короткий ответ «плохо» заставил Историка похолодеть, ибо его смутные опасения подтвердились.       — Мне надо осмотреть пациента, — подал голос Хассан, пристально вглядываясь в лицо мечника из прорезей маски. Глаз было не видно, словно там, за маской одна сплошная темнота, и голос звучал глухо, низко и непривычно из-за хорошо заметного восточного акцента. С каждой минутой этот человек казался всё более подозрительным. — Вы позволите мне приступить?       Чистая вежливость, не больше. Не нужно ему никакое позволение, а эта фраза — тонкий намёк на то, чтобы экзорцист посторонился и не мешал работать.       Канда промолчал, взглядом выжигая дыру в белой маске стоящего напротив, но всё-таки отступил в сторону, пропуская врача к кровати больной.       Лави продолжал улыбаться, но за действиями медика следил внимательно. Впрочем, видимо, этого человека он неплохо знал и хотел прочесть всю скверность ситуации по его реакции.       Реакция была молчаливая и бурная. Горькая и противная как на вкус, так и на вид микстура, которую в Линали приходилось вливать по глотку, оказалась немедля выплеснута в окно, как негодная для дальнейшего лечения и лечения вообще.       — Канда, на пару слов, — проговорил Лави, переводя взгляд на друга. Судя по тому, что Книгочей его даже не по имени назвал, разговор предстоял серьёзный.       — Запомнил его? — сразу в лоб поинтересовался Лави, стоило им оказаться за дверью.       — Кого?       — Акуму, сделавшего нам такое предложение.       — Запомнил. Он ничем не отличается от остальных. Обычный, если их вообще можно считать обычными.       Лави вздохнул и потёр переносицу. Канда только сейчас обратил внимание на синеву от бессонницы и бледность заострившегося лица. Книгочей выглядел уставшим, словно уже несколько дней кряду не знал сна. Оно и неудивительно. Не принадлежа к официальной аналитической группе Ордена, Книгочей выполнял столько же работы, сколько вся эта группа вместе взятая. Профессия Историка обязывала.       — В Управлении сейчас настоящий хаос, — тихо проговорил Лави, прислонившись спиной к стене. — Все сбиты с толку, не понимают, почему Нои вдруг просят перемирия. Думают, что очередная хитрость.       — У Ордена есть причины соглашаться?       Не то чтобы Канду это удивило, но почему-то согласие командования казалось чем-то из разряда фантастики. Едва ли в Главном Управлении решатся принять предложение Графа. И справедливые опасения повлияют, и то, что у Ордена попросту нет причин. Или же Канда чего-то не знает.       Лави покосился на дверь и, пронзительно глянув на экзорциста тусклым глазом, ответил:       — Есть. Ты долго не появлялся в Главном Управлении и последних новостей не знаешь. Кто-то начал ослаблять и нас, и их. Подрезают пути снабжения, убирают покровителей и спонсоров, даже диверсии были. Сначала этому значения не придали — не до того было. Потом грешили на Ноев, но оказалось, что у них такая же ситуация.       — Кто-то третий?       — Возможно, — кивнул Лави. — Но кто? Если только у нас под боком не завелись какие-нибудь нелюди, обладающие достаточными возможностями для таких манёвров.       Историк покачал головой. Из разрозненных сведений от разных источников выходило только одно — кто-то действует против обеих сторон и действует грамотно, продуманно и осторожно. Так, что поначалу никто даже и не понял, что всё это — тщательно спланированная кем-то операция. Череда смертей казалась несчастными случаями и неудачным стечением обстоятельств, и лишь позже стало ясно, что кто-то намеренно вставляет им палки в колёса.       — Но я хотел поговорить не об этом, — неожиданно произнёс Лави, прервав молчание. Что-то в голосе молодого Историка заставило Канду напрячься. Вида, однако, он не подал, уронив холодное:       — О чём же?       Историк отлип от стены и уставился на друга так пристально, словно хотел одним только взглядом влезть ему в голову. Неизвестно, преуспел ли он в этом, но следующие слова рыжего надоедалы заставили где-то внутри вздрогнуть.       — Сейчас, когда царит полная неразбериха, ты сможешь уйти, если захочешь.       Лави произнёс это тихо, но не сомневался, что каждое его слово будет услышано и понято.       — Я… Мы знаем, как сильно ты ненавидишь Орден. И сейчас можем помочь без угрозы самим попасть под трибунал. Подумай об этом.       — Ты предлагаешь мне побег? — всё так же холодно осведомился Канда, скрещивая руки на груди, на деле борясь с желанием отпрыгнуть от боевого товарища, делающего такие вот предложения.       — Я говорю, что у тебя будет такая возможность, — ответил Историк и вернулся в комнату, оставив мечника размышлять на эту тему в одиночестве.       «Размышлять» было громко сказано. В голове у мечника и без того всё перемешалось, а теперь ещё и это. Как подножка в самый неподходящий момент.       К чему бы вдруг вздумалось ему начинать этот разговор? Или вся эта беготня и на него повлияла? Определённо, вокруг творится что-то совершенно дикое.       Честно говоря, чуть раньше Канда воспользовался бы такой возможностью и покинул Орден, надеясь навсегда выкинуть его из памяти, забыть, оставить в прошлом.       Но сейчас Юу просто не мог уйти. По крайней мере, пока она здесь. А сможет ли он уговорить Линали уйти вместе с ним — очень спорный вопрос. Пока самый важный для неё человек там, девушка никуда не сможет деться, словно бы она — заложница своей привязанности.       Канда знал: ему этого никогда не понять, ибо родства с кем-либо он никогда не ведал. Наверное, тот же Аллен не в силах понять, и Лави тоже, но они старательно делают вид, что понимают. Лицемерие, порой так необходимое, потому что с ним проще.       Он же силился понять её чувства и всё равно терпел неудачу. Не понимал — не с чем было сравнивать. Конечно, в его жизни был Алма, но едва ли это можно было назвать настоящим родством. В конце концов, они были просто подобны друг другу, как звери одного вида, единственные в своём роде. И это не родство, это — желание глубоко внутри найти того, кто похож на тебя.       Может быть, не только оно.       Неблагодарное это дело — в прошлом копаться. Он ведь уже решил для себя, что всё ушедшее останется позади. Да, о нём надо помнить, ибо это было. Но всё-таки жизнь ещё не кончилась и надо сосредоточиться на том, что есть.       Канда и так уже слишком долго жил этим больным прошлым.       Он шумно выдохнул и покосился на дверь. Не стоит идти туда, в комнате и без того слишком людно — спящая Линали, раздражающе-улыбчивый Лави, не вызывающий доверия Хассан, больше похожий на убийцу, чем на врача.       Параноик внутри Канды пока молчал, но уже беспокойно ворочался и, судя по ощущениям, готовился вот-вот дать струнный концерт на его нервах. Ещё и последние новости заставили обеспокоиться. Ладно, с Ноями-то ещё понятно как быть — они враги и точка. Но если подтвердится, что козни им чинит кто-то третий, то: во-первых, это будет шоком и полной неожиданностью, а во-вторых, воюющие против двух сторон будут признаны врагами и тех, и других. А новый враг — новая головная боль.       Как в подтверждение этой мысли в виске кольнуло, заставив сначала сдавленно охнуть, а потом и вовсе схватиться за голову, которую прострелило тупой тяжёлой болью. Все мысли словно волной смыло, оставив только гулкий звон, отдающийся в черепе больным эхом. Впрочем, и спад начался почти мгновенно.       Канда постоял у двери пару минут, дожидаясь, когда все болевые ощущения сойдут на нет. Наверное, теперь всё же стоит пойти к себе и восполнить бессонную ночь, проведённую рядом с бредящей экзорцисткой.       Линали металась и плакала, твердя лишь одно имя, зовя этого человека, который был ей, как воздух, необходим. Канда с трудом успокоил её и полночи держал на руках, укачивая как ребёнка, внутренне содрогаясь от непривычного, почти режущего тепла. Однако когда девушка открывала глаза и вперивалась в него мутным взглядом, то видела на месте Канды другого. И успокаивалась, проваливаясь в зыбкий сон и шепча чужое имя, заставляя едва ли не шипеть от снедавшей сердце такой глупой и нелепой ревности.       Наверное, из-за этого улыбающаяся рожа Кроля показалась мечнику ещё более раздражающей, чем обычно. Хотя в чём он-то виноват?       Прислушавшись и удостоверившись, что за дверью всё тихо и спокойно, мечник зашёл в соседнюю комнату. Окно было настежь распахнуто, из-за чего с улицы шла сплошная духота, кровать — не тронута, а на столе лежал недописанный отчёт. Грубо, но честно говоря, написано было только первые несколько строк — все старания продолжить успехом не увенчались. Зато на отложенном в стороне листе красовался немного резковатый набросок карандашом.       Канда быстро приблизился к столу и взял лист, по неосторожности чуть помяв край. На скорую руку набросанный акума скалился широкой улыбкой, застывшей на его лице-маске. Ничего необычного, такой же уродливый и аляповатый, как и все остальные демоны. Зачем Кролю знать, как он выглядит? И зачем Канда, задумавшись, снова рисует эту уродливую морду? Никак образ прочно засел в голове.       Экзорцист, поразмыслив пару секунд, сел за стол и взялся за карандаш.       С улицы слышался привычный шум небольшого городка с его суетой, вечным гомоном и задорными вскриками ребятни. Дождь закончился вчера, и сейчас на улице была настоящая парилка, что заставляло Канду обречённо коситься на брошенный на кровать форменный плащ, который и зимой, и летом одним цветом, кроем и плотностью.       Экзорцист перевёл взгляд на незаконченный рисунок и, подперев голову кулаком, взялся дорисовывать.Чувство незаконченности неприятно царапало нутро и не давало спокойно сидеть на месте.       Через какое-то время рисунок стал более чётким и не таким резким, даже кое-где оказались подрисованы элементы окружения.       Если образ засел в голове, надо выплеснуть его на бумагу — и он отстанет. Хотя некоторые вещи даже безропотной бумаге не доверить, и они так и остаются в голове, настойчиво стучась оттуда.       Карандаш скрипел по листу и дважды чуть не сломался, но изображение становилось всё более проработанным и живым. Мечник, как-то отстранённо наблюдая за собственными действиями, думал о том, что когда хочется что-то изобразить специально, то ни черта из этого не выходит. Обязательно нужен какой-то пинок, иначе и линии будут неровные, и тени криво лягут, и вообще не рисунок получится, а чёрт те что.       Наконец, отложив лист с готовой работой в сторону и решив пока его не утилизировать, Юу откинулся на спинку стула и уставился в потолок.       Она там, в соседней комнате. Она всегда рядом, готовая поддержать в любой момент и даже променять свою жизнь на жизнь товарища, если так будет нужно.       Линали всегда была рядом с ним, но он этого не замечал. До определённого времени он вообще ничего и никого не замечал, упрямо цепляясь за своё прошлое. Теперь же, когда глаза раскрылись, Канда вдруг ясно осознал, как много он упустил и как мало шансов всё удержать.       Как мало шансов удержать её.       Он так часто — почти всегда — спасался молчанием, но сейчас знал, что оно будет губительным. Ибо мягкий свет Линали уже ускользал, и совсем скоро станет поздно, если не стало уже. Но очень хотелось надеяться, что время, эти драгоценные дни и часы, ещё есть.       Она поправится. И тогда он точно всё-всё ей расскажет, ничего не утаив, даже если для этого придётся давиться словами, с которыми Канда не очень-то ловко обращался.              — Хассан, ты пустишь меня по миру, — категорично заявил Лави, выслушав диагноз врача и то, сколько он потребует за лечение.       — Хороший врач — дорогой врач, — парировал медик. — Мне тоже надо на что-то жить, да и не многого я прошу. Торговаться со мной не стоит, ты прекрасно знаешь, что я не отступлюсь ни на грош.       Лави знал, что так и будет, но поторговаться с Хассаном было обязательным при каждой их встрече. Каждый раз Историк сетовал на то, что его обирают до нитки, на что врач наверняка лишь усмехался под своей маской. И не уступал ни единого медяка.       Впрочем, он и впрямь стоил своих денег. Хассан ибн Умар действительно был талантливым врачом, способным поставить на ноги тех, кого назвали обречёнными. То ли божий дар, то ли сделка с Дьяволом, как поговаривали злые языки, но факт оставался фактом — трудно было найти Эскулапа лучше, чем этот скрытный араб.       А Линали требовался уход, чтобы не дать воспалению развиться до такой степени, когда уже ничего нельзя сделать. Болезнь распространилась быстро и начала выжигать девушку изнутри, поэтому Хассан, как бы ему не хотелось отделаться быстро, в силу профессионального долга должен был оставаться рядом с больной.       — И сколько это займёт? — смирившись, поинтересовался Лави. Ибн Умар, натягивая перчатки, на секунду задумался, после чего уверенно ответил:       — Дня три, не больше. Сейчас наведаюсь в местную аптеку, скоро буду. И попроси, пожалуйста, своего напарника не смотреть на меня как на личного врага.       Лави покачал головой, всем своим видом показывая, что вот с этим поделать ничего не может.       — Он на всех так смотрит, — пожал плечами Историк.       Хассан кивнул и совершенно бесшумно выскользнул за дверь. Книгочей посмотрел ему вслед, потом сел на стул рядом с кроватью и, выудив из ранца очередную книгу, углубился в чтение, не забывая присматривать за Линали. Лучше не говорить об этом Комуи, тому сейчас и без этого беспокойства хватает. А Лави умел молчать, когда это было надо.       Историк, отведя взгляд от спящей девушки, снова уставился в книгу. Легенда о короле Артуре и Моргане в более вольном изложении была куда интересней и — как знал юный Книжник — куда правдивей.       «…Фата Моргана, единоутробная сестра короля Артура, на заре осени узнала весть одновременно печальную и радостную: их порочная с братом любовь проросла в ней новой жизнью…»