Кома

Май

      Болезнь подточила её. Цветущая жизнью и энергией молодая девушка менее чем за неделю превратилась в бледную тень с потухшими глазами. Её лицо с приятными чертами сейчас заострилось, щёки впали, а нос и скулы выступили резче, чётче. Тонкие запястья похудели ещё сильнее, острые кости, казалось, вот-вот прорвут кожу насквозь, и Линали превратится из живого человека в голый скелет.       Руки у неё дрожали. Чашка казалась для них слишком тяжёлой, и экзорцистка кусала губы, коря себя за своё бессилие. Быть может, ещё и поэтому она испытывала облегчение, понимая, что напарникам настрого запретили сюда входить. Хассан был убедителен, и даже упрямому Канде, которого грызло недоверие к скрытному эскулапу, пришлось послушаться и не соваться за дверь гостиничного номера, пропахшего полностью травами, лекарствами и прочим сопутствующим лечению скарбом. Различными склянками, пузырьками и коробочками сейчас были уставлены все горизонтальные поверхности, а от резкого аромата не спасал даже насморк.       Девушка уже чувствовала себя намного лучше, но о полном выздоровлении речи пока не шло — даже не искушённая в искусстве врачевания Линали это понимала. Сейчас ей оставалось только подчиняться медику и выполнять все его рекомендации, чтобы хоть как-то ускорить процесс собственного исцеления.       Девушка поднесла чашку к губам и сделала пару мелких глотков. Тёплый отвар с резким запахом заставил закашляться, но Линали смогла осушить ёмкость почти наполовину, после чего всё-таки отставила посуду на тумбочку.       За окном стояла не майская жара, и взбеленившееся солнце плавило город. По этой причине окно было распахнуто настежь и в комнату вливались волны тёплого сухого воздуха. О том, чтобы выйти на улицу, было даже страшно помыслить. Линали покосилась на стоящего у стола Хассана и про себя содрогнулась. Он продолжал расхаживать в своей плотной чёрной одежде с длинными рукавами, да ещё и в маске, которую медик, кажется, вообще никогда не снимал. Можно было бы подумать, что он в ней и родился. Сейчас, впрочем, белая маска лежала на столе, рядом с тазом воды, в котором врач умывался. К пациентке он стоял спиной, чтобы не показывать лица, и это можно было бы воспринять как знак полного недоверия. Но у всех свои секреты, да и если бы врач был чем-то опасен, то вряд ли Лави привёл бы его.       Но, даже зная всё это, Линали чувствовала себя скованно рядом с этим человеком. Некая опаска, ощущение полной обнажённости не давало ей покоя. И всякий раз, когда взгляд ртутных глаз из прорезей маски останавливался на ней, девушка внутренне сжималась, напрягала плечи и словно бы вся становилась одним жёстким комком. Потому что ей даже не казалось — она была уверена — все её мысли, вся её память, все чувства для Хассана ибн Умара как раскрытая книга, которую он, не стесняясь, читает. Даже человеку, которому нечего скрывать, такое неприятно и вызывает справедливое желание спрятаться подальше. Что уж говорить о тех, кто хранит свои тёмные тайны.       Линали смахнула со лба липкую испарину, выступившую после очередной порции лекарства. Донимавший её ранее колючий холод сейчас отступил, и становилось почти жарко. Что-то подсказывало экзорцистке, что её болезнь — это не просто внезапно нагрянувшая пневмония.       Хассан тем временем снова надел маску и повернулся к пациентке. Линали на секунду стало почти завидно — вороная коса, ранее убранная под капюшон, сейчас была перекинута через плечо и доставала почти до поясного ремня. Не то что её почти не отрастающие патлы, едва дотянувшие до плеч. Хотя примерно те же чувства она испытывала, глядя на Канду.       — Раз уж теперь вы в состоянии говорить, — произнёс Хассан, прищурившись под маской и скрестив руки на груди, — не расскажете ли мне, что произошло с вами за несколько дней до болезни? Прошу понять меня правильно: это необычное заболевание и у меня есть определённые предположения, но пока они безосновательны.       Линали вдруг поёжилась. Деловой холодный тон врача резко вдарил по нервам, а сам вопрос заставил тихонько запаниковать. Ведь не говорить же ему о нападении акумы и странной слабости после этого. Девушка хмурилась, судорожно размышляя, что же ответить, но Хассан внезапно прервал её размышления вопросом:       — Это был акума, верно?       Экзорцистка посмотрела на врача, и тот наверняка усмехнулся, видя её удивлённый взгляд.       — Я очень хороший врач, госпожа экзорцист. А хорошим врачам многое позволено знать. Итак, я прав?       Девушка кивнула, а ибн Умар только хмыкнул, пробормотал короткое «Ясно» и вернулся к окну.       — Ваше заболевание вызвало отравление хладагентом. Полагаю, интоксикация произошла во время нападения, а последующее переохлаждение активизировало хладагент. Из-за этого болезнь развилась достаточно быстро. Я бы даже сказал, молниеносно. Вылечить её, не выведя и части отравы, невозможно, и вам повезло, что Историк привёл именно меня.       — Но ведь и вы не смогли вылечить меня полностью, — заметила Линали. — Это вообще возможно?       — Конечно. А ваше выздоровление лишь дело времени. Период обострения миновал, и сейчас вашей жизни ничего не грозит. Думаю, это была бы очень глупая смерть для кого-то вроде вас — умереть от лихорадки. Если вы проявите здравомыслие и в течении ближайших недель продолжите выполнять мои рекомендации, то уже к началу нового месяца будете совершенно и бесповоротно здоровы.       В голосе Хассана звучало веселье, но Линали про себя ужасалась срокам. Несколько недель. И только к началу нового месяца она будет здорова. Неужели нет более быстрого способа исцеления?       — И да, не советую спешить и бросаться вперёд, сломя голову, когда острых причин нет. Я наслышан о вашем героически-безрассудном характере и настоятельно советую пока воздержаться от опрометчивого благородства. Оно может выйти вам боком.       Линали вскинула голову, готовая возражать и спорить, но взгляд из-под маски красноречиво говорил о том, что спора не получится. То, чего этот человек не мог выразить и донести словами, он выражал одним только взглядом. Даже выражения лица не надо было видеть, чтобы понять, что он хочет сказать. Да и Линали не обладала склочным характером, поэтому возможный жаркий спор был задавлен ещё в зародыше. Что сказать, Хассан выполняет свою работу и не потерпит, чтобы её результаты ставили под угрозу. Его можно понять, но всё-таки экзорцистка прекрасно знала — если будет бой, она ворвётся в его гущу первой.       Ибн Умар, наверное, это тоже понимал, но сделать ничего не мог. Ему оставалось только всматриваться в лицо пациентки тяжелым взглядом, чтобы та ясно осознавала всю тяжесть своей возможной глупости. Линали осознавала и каялась, чувствуя себя почти виноватой перед врачом за то, что может вот так легко испортить его работу, но веление долга перевешивало чувство мимолётной вины и утешало тем, что для экзорциста война первее всего прочего. Как бы плохо это не звучало.       Хассан смотрел теперь в окно, оставив снедаемую сомнениями девушку в покое. Погода радовала. Если и завтра будет стоять такая же жара, то можно будет вытащить Линали на прогулку — лишнее прогревание ей не повредит, а вот постоянное нахождение в пропитанной заразой чахлой комнате вполне может. Сейчас экзорцистка слишком слаба, но силы к ней возвращаются быстро — молодой организм стремительно восстанавливал былое, что, наверное, всегда было несомненным плюсом юности. Самому Хассану на возраст было грех жаловаться — ему ещё не исполнилось двадцати пяти, но он порой чувствовал себя дряхлым стариком. Отдавая большую часть своих сил тем, кто находился у грани смерти, врач часто оказывался в состоянии, которое в простонародье звали «никакущий». Ибн Умар покосился на вновь задремавшую Линали и про себя снова вздохнул. Ей самой да и её напарникам лучше бы не знать, что задержись врачебная помощь хоть на три-четыре часа, то девушку было бы уже не спасти. Воспаление быстро распространялось по телу и вот-вот должно было поразить мозг. Хассану стоило немалых усилий повернуть этот процесс вспять, хоть и не полностью. А потом ещё целую ночь сидеть рядом с бредящей больной, стараясь самому не сползти в глубокий коматоз. Но говорить об этом он не станет. Девушка жива и здорова — отлично. А он, по истечению указанного срока, получит свою плату и пойдёт дальше — его ждёт дом, который он не посещал уже долгое время.              Больной сон был тревожным и больше измотал девушку. Хоть она и проспала почти пять часов, но отдохнувшей себя не чувствовала. Вместо этого оставалось настойчивое, тянущее чувство непонятного беспричинного смятения. Даже сновидение было неспокойным, если не сказать — жутким. Череда тёмных кровавых образов проносилась в сознании снова и снова, оставляя после себя липкий страх, давящий на грудь. Линали даже не могла сказать, что же именно ей снилось, но безмолвный ужас не отступал.       Она проснулась от того, что задыхается и свистяще выталкивает воздух сквозь зубы. За окном всё уже было залито краснотой заката, остывающий воздух полнился запахом пожухлой сирени, и солнце огромным огненным шаром закатывалось за разгорячённые крыши. Вечер наступал, неся прохладу.       Линали приподнялась на локтях, чувствуя, как ломит плечи и шею, осмотрелась, щуря глаза. Комната сейчас была пуста и полутемна. Даже неустанно бдящий Хассан куда-то делся, оставив её в одиночестве. Куда он отлучился, девушка не знала, но почему-то ей хотелось, чтобы он отсутствовал подольше — острый взгляд из-под маски и постоянное присутствие медика было тяжело переносить, слишком неподъёмной личностью был Хассан.       Линали, тихо шипя, села на кровати и потянулась. Пульс её был учащён, и девушка чувствовала странное оживление, не дающее оставаться на месте в бездействии. Экзорцистка решительно откинула одеяло и спустила ступни на устланный полосатым ковром пол. Половица скрипнула, когда девушка поднялась на ноги и, покачиваясь, подошла к столу. Обычной воды, которой хотелось напиться вдоволь, ни в одном кувшине или графине не было, только очередные отвары да пахучие микстуры, от которых в носу свербело и хотелось чихать.       Жажда донимала всё сильнее, а как назло находились лекарства, с которыми стоит быть осторожной. По словам медика её нынешнее состояние было до страшного шатким и поменять его в худшую сторону могло практически всё, что угодно — от сквозняка до неправильной дозировки очередного лекарства. Это заставляло с долей подозрения относиться к жидкостям в бутыльках и флаконах.       — Да что же это… Граф его побери, — бормотала девушка, отставляя в сторону очередную ёмкость. Из комнаты ей строго запретили выходить, но умирать от обезвоживания тоже не хотелось. Отыскав свой плащ и накинув его на плечи, Линали выглянула в коридор.       — Далеко собралась?       Экзорцистка вздрогнула и медленно повернула голову по направлению звука. Лави едва сдерживал улыбку, стараясь казаться строгим и неприступным, и Линали тоже становилось смешно. Вид всклокоченного, притворно-хмурого Книгочея, подпирающего стену, почему-то казался до абсурдного комичным.       — За водой, — максимально честно ответила девушка, стараясь не засмеяться в голос. — А что ты здесь делаешь?       Лави отошёл от стены и продемонстрировал напарнице какой-то лист, исписанный тонким разборчивым почерком.       — Тебя караулю. Пункт инструктажа номер три — не давать пациентке выйти из комнаты. Примечание: не выпускать ни при каких обстоятельствах, переохладится опять — будете лечить сами.       Линали моргнула и позволила оттеснить себя опять в комнату.       — Это… — она ткнула пальцем в сторону непонятного содержания листка.       — Ибн Умар на какое-то время нас покинул, — пояснил Историк. — В срочном порядке принимает у кого-то роды. Вот он и написал нам инструктаж. На две страницы, всё по пунктам. Из комнаты не выпускать, сырой водой не поить, следить за самочувствием и так далее. Если станет совсем плохо, то бежать за ним. Только в этом случае роль акушера придётся брать на себя тому, кто прибежал.       Линали не удержалась и прыснула от смеха. Почему-то совсем не получалось представить Лави в роли бабки-повитухи. Историк покосился на неё, а потом тоже фыркнул.       Стол, уставленный различными склянками и коробочками, экзорциста впечатлил. Точнее говоря, даже не сам стол и все эти склянки-коробочки, а запах, от них исходящий. Весна с её обилием ароматов здесь и рядом не стояла. Книгочей, исправно чихая над каждой новой ёмкостью, начал что-то целенаправленно искать.       — Просто водой поить запретили. Поэтому… Апчхи!.. Ложку лекарства надо добавить в воду и только после этого… Апчхи! Да будь оно всё проклято!       Искомое нашлось на самом краю столешницы. Лекарственная добавка придала воде специфический привкус, но и только. Линали напилась до икоты и, наконец, отставила опустошённый кувшин в сторону. Настроение поднималось, и сейчас меньше всего девушке хотелось и дальше сидеть в четырёх стенах.       — А где…       — Спит, — отмахнулся Лави, даже не дослушав вопрос. — Юу при каждом удобном случае спит, так от него вреда меньше. Сегодня даже взял у Хассана что-то от головной боли и не просыпается с самого утра.       Линали нахмурилась. Она продолжала беспокоиться за напарника, потому что тот будет отвечать, что всё в порядке, даже стоя одной ногой в могиле. И хоть обычно девушка не смела оскорблять друзей недоверием, заверениям Канды о его нормальном самочувствии более не верила.       Сейчас, впрочем, не самое подходящее время для такого разговора. Но чуть позже она обязательно за него возьмётся всерьёз и так просто Канда от неё не отделается.       Про себя девушка всё же была даже рада, что рядом сейчас улыбчивый солнечный Лави, а не мрачный мечник, который умел вогнать в уныние одним только своим видом. К тому же с некоторых пор общество Канды стало тяготить её. Нет, он был её близким другом и человеком, которому Линали без раздумий вверила бы свою жизнь, но сейчас она вспоминала свои былые чувства к нему, и ей становилось стыдно. И за то, что они были, и за, что так долго таила. Стыдно перед собой, перед ним и перед своей нынешней любовью.       Но что сказать? То было почти детство, а потом и буйное пьяное отрочество, когда мало кто вообще способен мыслить трезво. За четыре года многое изменилось. Многое и многие.       — Что-то ты приуныла, — заметил Лави, присаживаясь рядом с девушкой и встревожено вглядываясь в её лицо. Линали выдавила из себя улыбку, но чуткий Историк ей, конечно же, не поверил. Расспрашивать, впрочем, тоже не стал — Лави многое понимал и хоть и казался порой беспардонным болтливым растяпой, на деле — Линали прекрасно знала — это был просто образ. Сейчас он тактично промолчал и полез в карман.       — Тебе просили кое-что передать. Клянусь, я не читал.       С этими словами Лави отдал девушке запечатанный конверт, лишённый всяких подписей или опознавательных знаков. Обычная белая бумага была закреплена просто кляксой сургуча без оттиска, но Линали и так знала, от кого это письмо. Её сердце бешено забилось, девушка скосила глаза на Историка, но тот снова проявил поистине джентльменскую тактичность и отвернулся. Не для того, чтобы сделать вид, что он ничего не заметил, а чтобы и впрямь ничего не заметить. У него были определённые догадки, но Лави не хотел бы подтверждать или опровергать их. Пусть так и останутся домыслами.       — Если что, я через стенку от тебя, — проговорил экзорцист, поднимаясь на ноги. — У меня немало работы, но не стесняйся — стучи.       Лави широко улыбнулся и шутливо пожаловался:       — Эти бумажки скоро с ума меня сведут.       Не в правилах Книгочея было уходить так быстро, да и им с Линали о многом нужно было поговорить, но сейчас экзорцист посчитал, что будет куда уместнее удалиться, оставив девушку в компании доставленного письма.       Стоило Историку скрыться за дверью, как Ли-младшая немедля вскрыла конверт. Письмо было длинным, почерк размашистым и нервным — таким не ставят подписи в официальных приказах, и часть написанного подвергалась расшифровке только по одному лишь контексту. Здесь не было жарких слов о любви, все фразы простые и даже немного ломкие, но читая строку за строкой, девушка чувствовала, как горячеет под рёбрами, а дыхание застывает. Потому что в этих простых и ломких фразах было нечто такое, чего не сыскать в самых изысканных словесных излияниях.       Линали дрожала. Долг приучил её сдерживать эмоции, но удержать их в узде сейчас она была не в силах. То, что ныне кипело внутри неё, не поддавалось усмирению, и рассудок туманился. Неужели каждое письмо она будет встречать вот так? И если просто исписанная его почерком бумага вызывает такую бурю, то что же говорить о личной встрече, которая — хотелось бы верить — уже не за горами? Осталось только дождаться решения Центра и последующего приказа о возвращении. И как бы там ни было, Линали втайне молилась, чтобы этот приказ пришёл побыстрее. Говорят, что так оно и бывает. Что любовь, ещё не отравленная бытом и серостью, похожа на опьянение, и каждая разлука кажется непомерно долгой. И ей бы очень хотелось сохранить это подольше.       Она перечитывала письмо снова и снова, будто собиралась выучить его наизусть. Каждое новое послание, переданное через очередного молчаливого Искателя или того же Лави, она перечитывала по множеству раз, прижимала к груди, в памяти вызывая заветные строки, а после этого начинала читать снова. Потому что позже письмо предстояло сжечь — слишком уж компрометирующим оно было для них обоих, и всякий раз Линали с долей сожаления бросала лист в огонь, позже следя за тем, как он сгорает до пепла. И это было даже не данью сентиментальности — это уверивало девушку в том, что о содержимом письма никто посторонний не узнает.       Так и сейчас девушка, прочтя послание ещё несколько раз, дабы запечатлеть каждое слово в памяти, приблизилась к столу, на котором среди всех этих непрозрачных бутыльков, баночек и флаконов стояла небольшая спиртовка. С минуту помучавшись с несговорчивым агрегатом, Линали зажгла пропитанный спиртом фитиль и поднесла к язычку синеватого пламени край листа.       Огонёк лизнул бумагу и пополз по ней наверх, оставляя после себя вместо белизны чёрные ожоги. Линали завороженно смотрела на пляску пламени под своими пальцами. Слова и строки исчезали в рыжине, оставались погребёнными где-то в чёрной съёживающейся золе, которая хлопьями осыпалась на пол.       Девушка тихо вскрикнула, когда огонь лизнул её кожу, и перебросила горящий лист в пустую керамическую чашку, где он и догорел. Пальцы теперь зудели, покраснев от пламенного касания. Линали потрясла ими в воздухе, надеясь, что это снимет жжение, попутно пытаясь запрятать чёрные хлопья под ковёр. Это, конечно, не очень красиво, но другого места всё равно не находилось.       Лист догорел быстро — едва ли что-то горит быстрее сухой тонкой бумаги, — оставив после себя чёрные следы на поверхности чашки. Плеснув внутрь остатки воды, Линали наскоро ополоснула посудину и вылила воду в распахнутое окно. Вот теперь точно все следы уничтожены.       Девушка опёрлась рукой о край стола и прикрыла глаза, воспроизводя содержание уничтоженного письма в памяти. Осталось чуть-чуть, совсем немного. Неделя, может, две, и она будет дома. Хотя с недавних пор ей всё чаще становится тяжело называть это место своим домом.       Порой Ли-младшая думала, рисовала в уме, каков был бы её дом, не будь в её жизни Чистой Силы и бремени святой войны. Экзорцисту, избранному Богом, не должно думать о таком, но порой мысли сами уносились в ту степь. В такие моменты Линали представляла себе небольшой дом, чьей крыши касаются ветви деревьев, и где под окнами разбит небольшой палисадник, в котором под вечер начинают стрекотать цикады. А когда темнеет, можно зажечь небольшую лампу под самым потолком и греть руки у открытого очага. И по наступлению ночи подолгу сидеть на открытой веранде, слушая пение ночных птиц и кутаясь в наброшенную на плечи простынь.       Линали открыла глаза и тяжело вздохнула. Это несбыточная мечта и не видать им того спокойствия. Как и прежде единственное их пристанище — стены Ордена, порой до боли и зубовного скрежета сходные с казематами.       Девушка отошла от стола, повесила плащ на крючок и с окончательно рухнувшим ниже грунтовых вод настроением вернулась на койку. Голова у неё тяжелела от набухающих багровой тревогой дум, и девушка бессильно уронила её на руки. Если бы сейчас её кто-то увидел, то не узнал бы в этом усталом измождённом создании несломимую Линали Ли, Апостола Божьего, призванного избавить мир от тьмы. Сейчас от её негасимого света, который она без остатка стремилась раздарить окружающим, не осталось и жалких крох. И это было до постыдного жалким зрелищем, которое и застал нежданно вернувшийся Хассан. Свой плащ с капюшоном он нёс на сгибе локтя, а вот маска никуда не делась. Правда, сейчас её гладкую поверхность облепляли мокрые пряди. Линали, смерив медика взглядом, про себя ойкнула. Выливать воду в окно было плохой идеей и то, что её не обложили ругательствами с момента попадания, сейчас было обусловлено лишь любовью врача к тишине и отсутствию конфликтов.       — Не советую впредь повторять такое, — спокойно произнёс ибн Умар, вешая свой плащ. Сейчас, без похожей на балахон одежды, Хассан казался как-то по-женски худощавым и узкоплечим. Может быть, оттого и носит маску, что лицом похож на девицу?       Линали, отставив подобные размышления подальше, искренне повинилась, бормоча извинения. Хассан отмахнулся. Он по виноватому взгляду пациентки видел, что ей стыдно, поэтому в словах не нуждался.       — Вы выглядите подавленной, — заметил врач позже, завершив осмотр. Линали в ответ с профессиональным лицемерием выдавила из себя улыбку, но под взглядом Хассана она увяла едва ли не в зародыше. Кажется, врач обладал той же чуткостью, что и Лави. И той же тактичностью, потому что расспрашивать ни о чём не стал, а лишь поинтересовался, нужно ли ей на сегодня что-нибудь бодрящее. Линали покачала головой и собралась было снова ложиться, но внезапно поняла, что совсем не хочет спать. Тело нуждалось в покое и отдыхе в силу болезни, но сейчас было полно сил.       Врач молча смотрел на неё пару минут, после чего покачал головой чему-то своему и предложил девушке перебраться на крышу, основательно прогревшуюся за день. Сейчас лишний глоток свежего воздуха лишним не будет, но лезть наверх всё равно придётся в одеяле. Не согласиться экзорцистка не могла и уже спустя двадцать минут она сидела на медленно остывающей черепице. На улице всё ещё было более чем тепло и девушка, укутанная в плотное покрывало, немедля взмокла, но строгий взгляд, обращённый на неё из прорезей маски, не давал даже помыслить о том, чтобы скинуть свой покров.       Линали тихо хихикнула, осознав вдруг, кого же именно напоминает ей Хассан. Разве что тот человек, в отличие от врача, носил маску неосязаемую. В остальном же можно было смело утверждать — они с Кандой действительно похожи. Правда, для Юу строгость была скорее проявлением редкой заботы, в то время как для скрытного эскулапа это являлось частью профессионального долга.       Хассан покосился на девушку, заслышав её тихий смешок, и под маской наверняка нахмурился, гадая, что же смешного в нём нашла пациентка. Но говорить не стал, чего и следовало ожидать от этого человека. Линали потёрла кольнувший висок и, положив подбородок на колени, устремила взор на разгорающийся пожар заката. Запад горел золотом, что перетекало в пламенеющий пурпур, и казалось, что мира больше нет. Что он канул в этом огне навечно, и ночная зола скоро полностью укроет его. А потом, на рассвете, он возродится заново, чтобы заново же сгореть. И так всегда будет, до конца мира.       Иногда, смотря на закат, она вспоминала совсем другие пожары, от которых во рту было горько, а под рёбрами — больно. Потому что сгоревшие в них никогда не возродятся, не выйдут из пепла. Огонь жесток и беспощаден, и Линали знала, что если однажды на очередной миссии она не справится, вернётся в Орден в укрытом белым полотнищем гробу, то огонь навечно сотрёт все её следы. Не будет ни могилы, ни креста, только ещё одно имя запишут в список потерь.       Девушка чувствовала, как её окутывает неведомая тоска, но сейчас была рада ей, как старой подруге. Да, вот так хорошо — предаться заслуженной грусти, ловя моменты редкой тишины и одиночества. Линали покосилась на Хассана, но тот словно бы находился далеко отсюда. Ему, наверное, тоже было о чём или о ком грустить. И пусть девушка не была великим знатоком душ и сердец, но понимала, что за ртутными глазами так удобно прятать всё, что копится внутри. И сейчас, когда медик столь же отрешённым взглядом смотрел куда-то вдаль, она, наверное, и впрямь была одна. И тоже была далеко отсюда, не на обожженной крыше гостиницы, а в прохладной комнате, заставленной книжными полками, где вечно творится хаос, и… Всё же, пожалуй, она не была одна там.       Темнело стремительно. Небо затягивалось лиловой дымкой ранних сумерек, и город замолкал. Стоило бы возвращаться, пока крылатые любители крови человеческой не озверели, ибо они уже становились слишком настойчивыми.       Линали потрясла головой и резко поднялась на ноги, пошатнулась от головокружения, но сзади её крепко схватили за локоть и дёрнули на себя. Девушка оказалась прижата спиной к груди араба и на секунду её кольнули смутные сомнения. Однако озвучить что-то вслух она не успела, потому что её мягко и настойчиво направили к спуску с крыши. Уже позже, вернувшись в комнату, Линали, хмурясь, косилась на ибн Умара, пока тот стоял у стола и что-то разогревал над спиртовкой. Настойка начинала закипать и распространяла по комнате приятный запах эвкалипта. Эскулап наверняка чувствовал обращённый на него взгляд, но делал вид, что не замечает. Видимо, он тоже понимал причину такого интереса к себе.       — Можно задать вопрос? — поинтересовалась Линали, внимательно следя за манипуляциями медика у стола.       — Задавайте, — нейтрально обронил араб.       — Я хотела узнать насчёт моего напарника… Он ведь брал у вас что-то сегодня. Это же не тайна, да? Канда говорит, что с ним всё нормально, но я, — она сглотнула, потому что говорить такое вслух казалось крайне неправильным. — Я ему не верю.       Хассан фыркнул, но всё-таки ответил:       — Сотрясение, одно из последствий которого — головные боли. Скоро всё будет в норме, но голову всё равно стоило бы поберечь. Мало ли что там перетрясётся.       Медик повернулся к девушке и мягко произнёс:       — Вам не стоит беспокоиться, — и, чуть помолчав, добавил: — А вот вправить ему мозги не помешало бы.       Линали не могла с этим не согласиться. Но она прекрасно знала: Канда поступает лишь так, как сам считает верным, и не терпит, когда ему диктуют, что делать. Уж здесь вся скверность его характера и упрямство проявлялись во всей красе.       Девушка покачала головой.       — Он не послушает. Я знаю.       Медик снова фыркнул:       — Хочет жить быстро и уйти молодым. Как и многие сейчас. А нам ловить таких вот на пороге смерти.       В голосе врача прозвучало нечто до того печальное, что Линали стало не по себе. Почему-то ей совсем не хотелось продолжать этот разговор. Она ведь просто поинтересовалась самочувствием её товарища, а вскользь брошенная фраза вызвала чувство неприятного холодка. Жить быстро, уйти молодым…              На самом деле ночь была бессонная. Спать не хотелось совершенно, и Линали просто смотрела в потолок, исчерченный белыми полосами лунного света из окна. Иногда с улицы слышался чей-то смех или голос, а потом всё смолкало снова, только утомлённые жарой цикады продолжали ночную песню. Линали переворачивалась с боку на бок, безуспешно пытаясь найти наиболее удобную позу. Наконец, не выдержав, она встала и прошла к окну. Сейчас она была одна в комнате — Хассан, видя, что пациентка прекрасно себя чувствует, ушёл спать отдельно.       Девушка сделала круг по комнате, потом неторопливо доела остатки принесённого вечером ужина, пересела на подоконник, глядя на затопленную ночью улицу через окно.       Летняя ночь была светла, и даже то, что масляные фонари не горели, не мешало разглядывать ряды домов и далёкий сквер в конце улицы. Лунного света было вполне достаточно даже для того, чтобы читать. Линали, поразмыслив минуту, решила, что это неплохая идея и пошла за своим сборником стихов. Не успела она вернуться с книгой обратно на подоконник, как дверь тихо приоткрылась. Девушка вздрогнула.       — Так и знал, что не спишь, — фыркнул визитёр.       Линали нервно улыбнулась, а потом сдавленно охнула — даже сейчас при таком скудном освещении Канда казался бледным, как умертвие. Может быть, и виновен рассеянный лунный свет, но зрелище заставило экзорцистку обеспокоиться.       — Ты что-то тоже не торопишься, — заметила девушка, при этом чувствуя — что-то не так. Она не умела тонко чувствовать чужое настроение, как тот же Лави, но сейчас явно понимала: что-то не даёт напарнику покоя, заставляет его (невероятно!) волноваться. Он не показывал этого внешне, но Линали это чувствовала и потому спросила: — Что-то случилось?       — Утром я отбываю. Приказ из Главного Управления. Вот и пришёл сейчас.       Последняя фраза прозвучала неловко, с интонациями, которые мрачному экзорцисту были несвойственны. Он пришёл, чтобы что-то сказать ей, но Линали боялась услышать эти слова. У неё была какая-то слепая безумная уверенность, что он скажет именно это.       Облизнув пересохшие вмиг губы, она тихо спросила, не поднимая глаз:       — Ты хотел поговорить?       Канда медленно кивнул.       Это висело в воздухе. Горячее нехорошее напряжение, которое больно царапало по нервам и заставляло вдыхать глубже, потому что воздуха не хватало. Словно чувство опасности нависло над ними, предчувствие страшной и неминуемой катастрофы. Отступать было поздно и бессмысленно. Даже если сейчас он уйдёт, это останется между ними и будет душить тяжестью несказанных слов. Линали внутри боялась, но заставляла себя сидеть ровно и слушать. Нет смысла откладывать и молчать, боли всё равно избежать не удастся. И тем не менее где-то глубоко внутри теплилась ещё надежда, что сейчас он скажет не то, что она ожидает и страшится услышать.       Юу нервничал и впервые с трудом это скрывал. Мысли разбегались и он не знал, с чего начать. Он долго подбирал слова и фразы, продумывал этот разговор, но сейчас окончательно запутался, а колкая тишина всё больше затягивалась и давила на горло. Кровь гулко стучала в ушах, мешая думать.       Канда даже и не заметил, как они оказались друг напротив друга. Линали тоже молчала, терпеливо ожидая и бледнея всё больше с каждой секундой.       Тишина густела, и более не в силах её слышать, Канда выпалил первое, что выхватило сознание из запутанного клубка слов и мыслей:       — Прости меня.       — За что? — несказанно удивилась Линали.       — За всё. За те мои поступки, которые причиняли тебе боль. Я не должен был поступать так. Тогда казалось, что правильнее тебя оттолкнуть, но ты всё равно не уходила. Не оставляла меня, хотя стоило бы это сделать. И потом ты всегда была рядом. Но я этого не видел, был одержим только своей ненавистью к Ордену и ко всем, кто окружал меня. Мне нужно просить прощения за моё равнодушие. За то, что ты так часто во мне разочаровывалась.       Он говорил рвано и скомкано, и каждое слово давалось Канде с трудом. Их словно силой приходилось выталкивать из себя. Линали слушала и внутри содрогалась, пряча дрожащие руки за спиной.       — Ты всегда была для меня важна. Но мне не хватало ума понять это раньше. Я многого не понимал или не хотел понимать. Ты говорила, что твой мир состоит из близких тебе людей. Мой теперь тоже. Ты и есть этот мир. Лина, я…       — Не надо, — выдохнула девушка, делая шаг назад и поднимая влажные глаза. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Не надо, прошу.       Ей было больно говорить это ему и видеть, как резко заостряются черты и леденеют глаза — быстро, почти мгновенно. Больно было осознавать, что она причиняет страдание своему другу. И всё-таки Линали не могла слушать. Она нервно сглотнула, заставляя себя не отводить взгляда.       — Прости меня, но я не могу. Я правда желаю тебе счастья…       Она отступила ещё на шаг и упёрлась спиной в стену. Слова прозвучали тихо — и больно.       — …но не со мной.       Линали смотрела в его окаменевшее лицо и корила себя, но понимала, что так правильней. Взгляд, устремлённый в её лицо, казался ледяным, и в горле у девушки вставал ком. Она сморгнула слёзы и чуть дрогнувшим голосом проговорила:       — Прошу тебя — уходи. Так будет лучше для нас обоих.       Линали закрыла глаза, когда он отвернулся, и вздрогнула, когда закрылась дверь. Ей было горько сейчас и хотелось свернуться комком и зарыдать. Почему же так поздно? Почему не тогда, когда ей нужны были его слова, его любовь? А сейчас, когда больная влюблённость была позабыта, — вдруг такое.       И хоть она совершенно не винила Канду в этом, горечь всё равно не уходила.              Утро было далеко не добрым, и даже неунывающий Лави, увидев опухшие и покрасневшие глаза девушки, заметно обеспокоился. Линали вяло отмахивалась, не в силах отвечать на вопросы друга. Она чувствовала себя опустошённой и обессиленной, словно целую ночь напролёт была занята тяжёлой работой.       Сна не было сегодня. Закрывая глаза, Линали снова видела перед собой лицо, на котором застыла ледяная маска, и это не давало ей покоя. Девушка надеялась, что дневной свет рассеет больной фантом, но до рассвета ещё нужно было дожить.       — Лави, — тихо позвала Ли-младшая. Историк повернулся к ней, отвлекаясь от созерцания своих сцепленных в замок пальцев. — Скажи, Канда, он ещё здесь?       Лави покачал головой.       — Нет. Подорвался ни свет ни заря, словно на пожар. Ничего толком не сказал, как и всегда.       Линали рассеянно кивнула, про себя испытывая некоторое облегчение. Это малодушно, но так будет лучше. Её душило болью и дикой тоской. Она прикрыла глаза, и осознала вдруг, как жестоко звучали её слова.       Я желаю тебе счастья, но не со мной.