Кома

      

Ноябрь

      

      

      Холод был невыносим, его острые когтистые пальцы впивались в само нутро, и впервые за столь долгое время мороз было так тяжело терпеть. Но до сих пор были только промороженные насквозь леса, а не ледяные отроги гор, продуваемые всеми ветрами. Здесь холода казались куда суровей и злей. И если у подножия горной гряды царило относительное тепло, то здесь всё уже давно и прочно обледенело.       Спутники, пережив ещё один перенос, начали подъём к перевалу два дня назад. По обледенелой тропе передвигаться приходилось осторожно и это заметно снижало их скорость. Дважды попадались крошечные долинки, разделённые руслом стремительной горной реки или чашей замёрзшего озера. Лёд их был засыпан снегом, и для путника такое озеро могло стать ловушкой. Так уж вышло, что Канда пополнил этот печальный список, не далее как вчера провалившись под лёд почти с головой. Именно поэтому сейчас его едва ли не трясло от озноба, который всё не желал сходить на нет. Дыхание было неровным и дрожащим, вырывалось с каким-то свистом, и с медицинской точки зрения экзорцист был плох. Эрин, наблюдая за ним, лишь хмурилась, понимая, что в таком состоянии не по промёрзшим пещерам надо ночевать, а хотя бы в относительном тепле. Но вариантов у спутников не было — налетевшая буря прочно заперла их в небольшой пещере, что была чуть в стороне от горной тропы, всё ползущей наверх.       Буран начался утром и уже несколько часов бесновался, сдирая ледяными пальцами ледяной же панцирь со скал, взамен накрывая их хрустящей и острой, как битое стекло, снежной пылью.       Спутникам повезло найти укрытие буквально за час до того, как налетело ненастье. И хоть место не радовало особым уютом, но зато здесь был достаточно узкий вход, застарелое пятно кострища и пара внушительных охапок чахлого хвороста, оставшегося со времён прежних постояльцев. Сейчас костёр тихо потрескивал, выстреливая щепотками искр в воздух, но едва ли от этого огонька становилось теплее.       По правде говоря, его и вовсе хотелось схватить голыми руками и спрятать за пазуху, чтобы хоть немного согреться. Да и постоянное ощущение тревоги не давало покоя, заставляя сердце леденеть от дурного предчувствия. Тики всё ещё идёт по их следу, и кто знает, насколько далеко он сейчас. Не в правилах мечника было убегать от опасности, и в другое время он бы развернулся, не побоявшись этой встречи. Но ныне приоритеты были другими — главное, добраться до Цеха вместе с живой и здоровой Эрин. Да и перемирие это, будь оно хоть трижды неладно, нужно было сохранить любой ценой. Ещё одной ошибки Орден ему не простит.       Юу внутренне неровно оскалился, заставляя себя смотреть правде в глаза. Ему очень крупно повезёт, если его не арестуют сразу же по возвращении в Главное Управление. Да и то, что он в итоге сообщит командованию, едва ли сыграет в его пользу. Казнить не смогут — и не станут. Юу Канда всё ещё необходим им как боевая единица с практически незаменимым багажом опыта. В расход его пустят лишь в одном случае — если мечник вдруг начнёт представлять серьёзную угрозу. А так — чего уж таить от себя неприятную истину — им просто невыгодно его терять, как невыгодна потеря какого-то невероятно дорогостоящего оборудования, создание которого пожрало немало усилий и времени.       Идеальная машина истребления, почти не знающая износа. Нет, Центру это совсем невыгодно. И Канда не хотел задумываться о том, что же будет, когда он почти полностью придёт в негодность — конечно, при условии, что его не прикончат раньше.       От всех этих мыслей становилось невыносимо тоскливо, но вслед за тоской приходила злоба, лютая ненависть, от которой нутро готово было обуглиться, стать чёрным-чёрным, как сердца ватиканских инспекторов. А потом это становилось истерически-смешным, и у Канды начинали мелко подрагивать плечи. После этого начинал злиться на себя — и так по кругу, по кругу…       Но весь этот жаркий букет не отменял ещё одной неприятной вещи — Канда жутко хотел спать. Хоть и знал, что нельзя. Холод коварен и ему куда легче умертвить спящего. Особенно не очень-то здорового, у которого и так зуб на зуб едва попадает.       Окружающее было подёрнуто лёгкой дымкой близкого беспамятства, и экзорцист всеми силами старался не заснуть. Когда в голове невыносимо мутнело, он больно впивался ногтями в собственную ладонь, хотя та уже почти потеряла всякую чувствительность.       В последние полчаса это уже не помогало, и мечнику то и дело приходилось встряхивать головой, чтобы отогнать сонливость прочь. Однако ирония — несколько недель назад он мечтал о том, чтобы вот так упасть и уснуть, а сейчас сам же старается этого избежать.       На секунду стало смешно, и губы дрогнули в улыбке. Их Канда тоже почти не чувствовал и подозревал, что уже давно сидит и смотрит в огонь с застывшим на лице кривым оскалом.       За пределами укрытия ветер продолжал выть и кидаться на неподатливый камень, но всё, чего он мог добиться, так это сорвать снежный покров с холодной скалы. Горы не поддадутся ветру в одночасье. На это и десятка лет не хватит, но всё равно — рано или поздно — это случится. Горы сточатся, станут просто камнями, станут пылью, и ветер, ликуя, разнесёт её по свету. Туда, где встанут однажды новые горы. И так до вечности, до самого конца мира. То, что разрушает, в какой-то степени становится причастно к созданию. Неужели в мире есть лишь одна двуликая сила?..       — Канда, не спи — замёрзнешь, — привёл его в себя голос Эрин.       — Угу, трибунал просплю, — не смог не фыркнуть в ответ мечник, с трудом разлепляя глаза.       — В крематории выспишься.       — Ты сама доброта.       Эрин уставилась на него со знакомым хищным прищуром, который мог, в принципе, означать что угодно — от злости до веселья. Девушка чуть наклонила голову и глаза серебристо сверкнули — она всё-таки насмехалась, но беззлобно. Злые насмешки вообще были как-то не в её стиле.       — Знаешь, ты намного милее, когда чуть-чуть отморожен.       — Всё это не будет иметь значения, если я отморожусь окончательно.       Канда поморщился. Всё-таки смерть от холода нельзя назвать приятной, но, наверное, это куда лучше, чем быть размазанным в кашу залпом очередного Графского выродка. Наверное.       Юу посмотрел на спутницу, которая, в отличие от него, почти не испытывала какого-то дискомфорта от минусовой температуры вокруг. Из чего напрашивался вполне естественный вопрос: какого чёрта, то бишь как. И хоть она в отличие от Канды в ледяной воде не купалась, всё равно как-то было неправильным в таких условиях передвигаться без верхней одежды.       — У улучшенного генома есть свои плюсы, — пожала плечами Эрин, не дожидаясь, пока спутник озвучит вопрос вслух. — Я ведь уже говорила, что мы намного живучей людей. Механизмы защиты разнообразны. Сверхпрочный иммунитет, физиология, немного отличная от человеческой, и так далее. На нас даже человеческие болезни не липнут.       — Но это не помешало тебе слечь с воспалением лёгких, — заметил Канда, припоминая первые недели их знакомства. Эрин отмахнулась.       — Не говорить же было тебе об истинной причине моей болезни. Тогда я для тебя была обычным человеком с обычными человеческими слабостями. Не хотелось разрушать образ.       Канда поёрзал, ища более удобное положение. Острый выступ стены больно давил куда-то под лопатку и скорее всего позже мечник обнаружит там синяк. Наслаждаться острыми — во всех смыслах — ощущениями и дальше ему совсем не хотелось.       Он понимал, что сейчас Эрин так разговорчива лишь потому, что хочет не дать ему уснуть. Хороший и самый доступный способ — отвлечь разговором, заинтересовать. Хотя по мере беседы у мечника возникали вопросы, которые хотелось озвучить, но это почему-то казалось неправильным.       — Твой клан — в нём все такие?       Сартес, немного помедлив, осторожно кивнула. Ах да, ещё ведь по меркам клана она слаба, если вспомнить её слова. И экзорцисту не хотелось даже думать, кого же они тогда считают сильными. Это было более чем внушительно: целый клан подобных ей, — а Эрин, несмотря на её заверения, легко и непринуждённо может обратить противника в кровавую кашу одним лишь усилием воли.       Канда неровно ухмыльнулся — почему-то на короткую секунду его взяла нестерпимая злость на Неведомых, которые упрямо держатся в стороне от всего, что происходит. Он, конечно, всё понимает, у всех свои цели и мотивы, но святая война тащит мир к гибели и чем дольше она идёт, тем меньше шансов спасти их обгорелую и залитую страданиями землю. И они, Неведомые, тоже канут в Лету вместе с этим миром, но сейчас отчего-то совсем не торопятся спасать его. Просто смотрят, готовясь тонуть вместе с ним, пока других безжалостно бросают в самое пекло.       Юу услышал, как Эрин выдохнула, словно сейчас ей предстояло разъяснять какую-то очевидную истину неразумному ребёнку, и она набиралась терпения. Без раздражения или озлобленности, скорее, с какой-то усталостью, будто девушка слышала подобное уже множество раз.       — Канда, эта война — не наша, — тихо и утомлённо произнесла она, глядя в его лицо. — Вы, участвующие в ней, даже сами не знаете толком о её целях и её истоках. Вы не знаете, что она такое на самом деле. Все эти туманные предсказания о Разрушителе Времени, Чистая Сила, губящая всё, к чему прикасается. Мотивы Графа, которые никто не в силах понять. Всё это как плохо написанный сценарий, и автор словно пытается сделать непонятное понятным, но запутывает в итоге всё ещё больше. Ваш мир так театрально и ярко поделён на белое и чёрное и так издевательски на этом фоне выглядят ваши неоднозначные поступки, лишённые этой театральности.       Эрин покачала головой, прикрыв глаза.       — Давай начистоту. Вы бьётесь за выживание своего вида. Ибо Граф и семья Ноя хотят истребить людей. Но какую цель они преследуют? Не очень-то верится, что такая тщательная подготовка и годы упорного труда лишь для того, чтобы бесцельно истребить человеческую расу. Кроме того, сами Нои тоже люди. Правда, немного модифицированные. Ты никогда не задумывался о том, что цели Графа могут быть куда более благородны, чем вы привыкли считать? Мы вот задумывались. Хочешь послушать одну интересную теорию о Чистой Силе и Тёмной Материи?       Канда смотрел на девушку холодно и хмуро, но понимал, что есть в её словах истина. Или хотя бы частичка истины. Немного помедлив, он кивнул, готовясь слушать. Он понимал — после того, что Эрин скажет, у него останутся сомнения. Но как говорил один умный человек: «Сомнения значат, что вы начали думать».       Девушка, набрав в грудь воздуха, начала сухим менторским тоном, никак не вязавшимся с её прежней манерой речи:       — Клан какое-то время изучал Чистую Силу и взаимосвязанных с ней, и пришёл к выводу, что синхронизироваться позволяет определённое повреждение в одном из участков мозга. Чем обширней это повреждение, тем выше процент синхронизации. Чистая Сила словно бы становится жизненно необходимой заменой для человеческого организма. Позже в архивах были просмотрены записи наших Исцеляющих, и всплыл один интересный факт — у всех пациентов-людей, без исключения, обнаружен этот дефект. У кого-то он проявлен сильнее, у кого-то слабее. Из этого вытекает следующее: человечество поражено болезнью, которая вынуждает вступать в симбиоз с Чистой Силой. Вы, экзорцисты, по сути калеки, зависимые от этой аномальной энергетической субстанции, которая вас же и убивает. В характере Чистой Силы поглощать, поэтому у синхронизированных со временем усиливается этот дефект. Форма Чистой Силы изменяется — эволюционирует, делая вашу жизнь практически невозможной без неё. А Тёмная Материя, по сути своей, антидот, который вступает в конфликт с этой обожествлённой заразой. И теория такова: некогда некая группа учённых — назовём их так — работала над тем, чтобы улучшить свою расу, то есть людей. Поначалу всё шло хорошо, и улучшение должно было приобрести массовый характер, но потом у опытных образцов начали проявляться аномалии и отклонения. Группа забеспокоилась, начала проверять и выяснила, что где-то произошла ошибка. Что эволюционный катализатор, ныне известный как Чистая Сила, на деле нестабилен и даже опасен. Однако его использовали уже достаточно долго, чтобы огромная часть популяции оказалась заражена. Поскольку распространение катализатора было приостановлено — возможно, именно для этого и был устроен всемирный потоп, — то заражение не стало фатальным и люди вполне ещё могли выживать без Чистой Силы. Сам концентрат — то, что вы называете Куб, — был расщеплён для того, чтобы в будущем пригодиться для чего-то ещё. Части были спрятаны в разных уголках Земли, потому что вместе они вступают в резонанс и усиливаются. Но так уж вышло, что человек с дефектом, достаточным для синхронизации, обнаружил одну из частей. И синхронизировался с ней. Это стало известно группе, но они понимали, что просто так уничтожить этого человека они не смогут — аномалия Чистой Силы сделала его слишком сильным. Поэтому они начали работать над антиподом. Предположительно так и появился Тысячелетний Граф, как первый носитель и прототип. Он убил первого синхронизированного, которым, предположительно, был тот самый Ной. Позже группа создала и остальных носителей Тёмной Материи, которых символично назвали Ноями. Понимая, что проблема глобальна, в сознания носителей вписали саморазвивающуюся программу, которой они следуют по сей день, — уничтожить Чистую Силу. Создание Ноев заняло достаточно много времени, чтобы учённые этой группы скончались. Поэтому даже сами Нои не располагали сведениями о местоположении частей катализатора. Граф и семья начали работу, но программа, которая вела их, вычислила, что единственный способ действительно спасти людей, это истребить их всех и возродить заново. Ведь все люди поражены болезнью. Кроме Ноев. На этот счёт есть следующая гипотеза: порой среди людей рождаются недефектные, в которых и пробуждается память Ноя — та самая программа, — если прежний носитель был убит. В этом свете совершенно очевидным становится предназначение акум. Они — орудие истребления. Они очистят мир, на котором их хозяева воссоздадут человечество, принеся себя в жертву, ибо Нои — последние носители чистого генома. В то же время акума являются некими хранилищами душ, которые вскроют, когда начнётся воссоздание. Акума это по сути обычные некромеханоиды со способностью к изменению ипостаси с человеческой на боевую и наоборот. Боевая форма делает их устойчивыми и поэтому души в них могут храниться достаточно долго. Конечно, многие не дотянут до воссоздания, но у Ноев и не хватит материала для реализации всех.       Эрин перевела дыхание, а потом развела руками:       — Но это только теория. Я не говорю о том, что на деле Граф и Нои белые и пушистые. Я говорю о том, что всё происходящее между вами — всего лишь видовая борьба за выживание, в которую нам нет резона влезать. Мы не люди. Мы не Нои. Это, я думаю, достаточная причина, чтобы оставаться в стороне.       В пещере повисла тишина, разрываемая треском костра и воем ветра за её пределами. Канда молчал, стараясь уложить в голове всё услышанное. Да, это звучало совершенно безумно, невозможно, безосновательно, но так убедительно. И в потоке этих мыслей один важный вопрос едва не затерялся. Эрин вздрогнула, когда мечник вдруг спросил, прерывая молчание:       — Тогда кто вы?       Она отвернулась к огню, наверняка хмурясь и думая, как лучше построить свой ответ. Канда ждал, а Сартес молчала, и рыжий свет делал её лицо совершенно чужим и незнакомым, словно бы залитым золотистой патокой. Девушка казалась кем-то совершенно другим, неведомым, разве что глаза оставались кристально-серыми, тускло фосфоресцирующими в полутьме. Наконец, не оборачиваясь, Эрин со вздохом произнесла:       — Название нашей расы тебе всё равно ничего не скажет. Остановимся на том, что мы — не люди. Быть может, мы и схожи в чём-то, а от смешанных браков появляется вполне жизнеспособное потомство, но всё-таки мы не относимся к числу людей.       Это звучало совершенно неудивительно. Наверное, потому что где-то глубоко внутри Юу давно подозревал нечто в этом роде, и сейчас эта давняя догадка всё-таки подтвердилась, не вызвав ни шока, ни недоумения, ни даже опаски.       — Ты очень спокойно об этом рассказываешь, — подметил экзорцист. — Разве это не тайна?       Эрин, повернув к нему голову, ответила привычной кривой ухмылкой.       — Я легко могу стереть твои воспоминания об этом разговоре, а потом, когда ты не сможешь вспомнить один день из своей жизни, просто сказать, что это те самые провалы в памяти, о которых я предупреждала.       Девушка сказала это так непринуждённо, словно проделывала подобное чуть ли не каждый день и это было для неё чем-то привычным. Хотя как знать — деятельность спутницы во славу клана и семьи для Канды была тайной. В любом случае дар Эрин был вещью чрезвычайно полезной почти во всех областях жизни — от шпионажа до серого быта.       Сартес, немного повозившись у огня, передала спутнику жестяную кружку, наполненную чем-то приятно пахнущим, а главное горячим. Пальцы едва гнулись, и Канда всерьёз опасался, что не удержит посудину в руках. Всё-таки этот холод был действительно невыносим. Эрин сжала его пальцы своими, помогая удержать кружку. Рука у девушки казалась горячей и сейчас не была скрыта под привычными перчатками.       У неё красивые руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами, которые заканчиваются овальными лепестками продолговатых крепких ногтей. В таких руках одинаково ловко может плясать и скальпель, и клинок, и ласка их горячая и нежная. Только вот почему-то редко на таких руках появляется тонкий ободок обручального кольца. Такие руки почему-то редко прижимают к губам в нежных поцелуях. Что уж сказать — одни красивые женщины никогда не останутся в одиночестве, другие же обречены на него, потому что в отличие от тех первых куда более самостоятельны, и мужчины бегут от них, справедливо опасаясь. Не осознавая, что они могут подарить мгновения счастья более яркие и сильные, чем те кисейные дамы, которых чаще выбирают.       И в этом свете становилось совершенно ясным, что сама Эльерин обречена на одиночество. Она не станет прикидываться для кого-то слабой и немощной, а в минуты настоящей слабости этого не покажет, закроется своим ледяным панцирем от целого мира. И будет уныло тлеть от нерастраченного тепла, потому что не найдёт того, кто не побоится это тепло от неё принять.       И это тоже было до жути тоскливо. Даже Канда ощущал что-то вроде сострадания к ней.       — Я опасаюсь, что скоро у тебя начнётся бред, — проговорила Эрин, прижимая ладонь к его лбу. Сейчас её пальцы казались приятно-прохладными, и мгновения их касания хотелось удержать как можно дольше. — Рано или поздно ты всё равно свалишься с лихорадкой, поэтому лучше дать тебе отлежаться в тепле.       Экзорцист мотнул головой.       — У нас нет на это времени.       Девушка, не сдержавшись, ощутимо щёлкнула Канду по лбу, вызвав с его стороны раздражённое шипение.       — Cayh! * Ты не понимаешь, что окажешься просто не в состоянии идти через три-четыре дня и потом будешь недееспособен около недели? Обычный человек свалился бы на целый месяц и куда быстрее, чем ты. Уж поверь моему опыту.       Эрин сурово свела брови на переносице, глядя на спутника с холодностью и жестокостью профессионала, прекрасно знающего, что он говорит.       — Учти, Канда, — произнесла она самым вкрадчивым тоном, какой только могла передать. — Если ты не прислушаешься к голосу разума, то я просто-напросто привяжу тебя, чтобы ты не вредил самому себе.       Отчего-то мечник даже не сомневался в этом. Он, конечно же, был с этим категорически не согласен, но сейчас спорить ему совершенно не хотелось. На самом деле ничего не хотелось, кроме как уснуть и не просыпаться сутки-двое.       Время близилось к вечеру, а с наступлением ночи наверняка похолодает ещё больше. Эрин это тоже понимала, и пока старательно отвлекала Канду разговорами. За этот день он услышал от неё больше слов, чем за всё время их знакомства, и что-то экзорцисту подсказывало, что потом она будет молчать несколько дней кряду.       Иногда Канда сам задавал вопросы, на которые хотел бы знать ответ — нынешняя разговорчивость спутницы сейчас оказалась на руку, ибо у девушки просто не было возможности отмолчаться. Эрин на какое-то время замолкала, чтобы выстроить ответ, сделать его понятным и полным, но при этом скрыть как можно больше деталей. И хотя она очень многого недоговорила, экзорцисту вполне хватало полученного, чтобы крепко задуматься.       «…если только у нас под боком не завелись какие-то нелюди, обладающие достаточными средствами для подобных манёвров…»       Если вспомнить слова Лави об их возможном противнике, то теперь напрашивался лишь один логичный вывод — нейтральный, ни во что не вмешивающийся клан на деле и есть загадочная третья сторона, которая своими действиями вынудила Орден и Ноев заключить перемирие. Вопрос лишь в том, зачем это Неведомым?       — Если за ночь тебе станет хуже, то я перенесу нас в другие место, — тихо известила Эрин, прерывая его рассуждения. Она была недовольна и обеспокоена сразу по двум причинам: во-первых, от расспросов мечника было некуда деться, и тот уже стал приходить к очень интересным и нежелательным выводам; во-вторых же состояние экзорциста и впрямь оставляло желать лучшего. Сонливость одолевала его, и Канда едва ли не клевал носом, к тому же ежеминутно содрогаясь от озноба. Фраза «если станет хуже» тут уже не совсем подходила. Станет, несомненно. Уместней было бы сказать «если станет хуже, чем я ожидала».       — Как именно ты это делаешь? — вдруг поинтересовался Канда, встряхивая головой. Он справедливо подозревал, что Эрин рассказала ему далеко не всё о своих умениях, и ему просто необходимо было знать, на что же она ещё способна. Незаменимая как союзник, Эльерин могла стать смертельно опасным врагом. И хоть мечнику не хотелось бы сражаться против неё, он всё равно старался узнать как можно больше. Предупреждён — значит, вооружён.       Эрин в ответ только пожала плечами:       — Телепатия. Но направленная не на человека, зверя или что-то ещё, обладающее разумом, а на сам мир. Иными словами я… хм… убеждаю мир, что он таков, каким мне нужно, чтобы он был. И с помощью этого способа я могу менять своё местоположение относительно мира. Но это не самый лёгкий метод, если только ты не прирождённый гений. Потому что во время подобного воздействия мне приходится оперировать колоссальными объёмами данных. Тысячами и тысячами террагатт. Ни один смертный не способен обработать такое количество информации.       — Но ты можешь.       Девушка отрицательно покачала головой.       — Не совсем. Я осознаю ровно столько, сколько необходимо в данную секунду. Проблема состоит в том, что мне нужно очень быстро переключаться с одного на другое. Выбор места, потом построение пути с учётом всего того пространства, которое надо преодолеть в процессе переноса. То есть если нам нужно попасть с одной стороны горной гряды на другую, то мне придётся перебрать данные, отвечающие за положение этих самых гор, их высоту, состав горной породы — чтобы случайно не ошибиться и не смешаться с ней на молекулярном уровне, — положение всех пещер и гротов, плотность материи на этом участке, энергетический фон… В общем, многое. Здесь нужна очень высокая пропускная способность мозга. Но если кто-то вроде меня разовьёт её слишком сильно, то рискует однажды сойти с ума. Чтобы этого не произошло, нужно постоянно нагружать мозг работой. То есть учиться и анализировать. Но потому как пропускная способность и так достаточно высока, я обучаюсь очень быстро.       — Насколько быстро?       — В теории я могу выучить совершенно незнакомый язык за неполные сутки. Но только в теории. На практике нет учителя, способного обучать меня в таком режиме.       — Иными словами ты и есть прирождённый гений, — хмыкнул Канда.       Девушка в ответ снова пожала плечами, хмурясь не то от света костра, не то от чего-то ещё.       — Можно и так сказать.       Канда прикрыл глаза, пытаясь вписать новые сведения в уже сложившуюся картину. Не сказать, что он был удивлён, — мечник прекрасно понимал, что леди Сартес действительно умна, но всё-таки сейчас он осознал, что вновь недооценил её.       Что сказать — эта девушка полна сюрпризов, и кому-то очень повезёт быть выбранным ею. Если только избранник не сбежит, осознав, кто достался ему вместо кроткой порядочной леди, развлекающейся рукоделием. В таком случае горе ему дважды — и потому что упустил, и потому что Эрин не простит такого оскорбления.       — По-твоему, я настолько жестока? — вдруг поинтересовалась она, повернувшись к спутнику. Вопрос заставил мечника смутиться. Нет, не то чтобы жестокой она ему казалась. Жёсткой скорее, несгибаемой, как стальной стержень. А такие люди — он точно знал — бывают крайне мстительны и в вопросах вендетты весьма изобретательны.       Эрин усмехнулась и покачала головой.       — Наверное, в чём-то ты прав. Но я никогда не причиню вреда любимому человеку. И никому другому не позволю.       Это звучало… серьёзно. Слова, сказанные таким тоном, обычно не оставляют места сомнениям в их правдивости, и сам экзорцист тоже не сомневался. Да, действительно, повезёт тому, кто будет выбран ею. И пожалеет тот, кто оспорит её выбор.       Канда посмотрел на Эрин в упор, понимая, что она слышит каждую его мысль. И сейчас по её лицу он хотел прочесть хоть что-то. В конце концов, это было несправедливо. Она легко узнаёт, о чём он думает, а вот Юу приходится гадать, что же творится в голове его подопечной.       Она смотрела на него с какой-то грустной усмешкой, затаившейся в уголках губ и в глубине глаз. Это ставило экзорциста в тупик, ибо он просто не понимал, что же вызвало такую её реакцию.       Эрин опустила голову, спрятав глаза за упавшими на лоб вороными прядями, и её губы скривила ироничная ухмылка. Или, быть может, она хотела бы улыбнуться, но последствия старой раны не давали этого сделать.       — Повезёт, да? — произнесла она. — Но если он не выберет меня? Ведь как бы ни был хорош человек, ты никогда не будешь с ним лишь потому что он в чём-то лучше другого. Да и я не тот тип женщин, который пользуется успехом у мужчин. Ты совершенно прав — им нужны кроткие и тихие, не посмевшие бы перечить. Или честные и справедливые, как твоя напарница. Или горячие красотки, как Люцина. А с такими, как я, остаются не по любви, а по расчёту. Желают получить мудрую хозяйку, умного советника, преданного союзника или просто девицу с хорошим положением и приданым. Ну или — реже всего — носительницу чистой крови, чьё потомство будет лишено различных дефектов и отклонений. Поэтому я знаю — тот, кого я люблю, не выберет меня.       — Значит, он дурак, — не долго думая, ответил экзорцист.       Она невесело засмеялась, словно он так и не понял, что именно ему хотели сказать. Девушка покачала головой, всё также усмехаясь, и согласилась:       — Точно. Дурак.       Кажется, Эрин устала. Досель она не позволяла разговору переходить на столь личные темы, но сейчас вдруг сама выдала нечто настолько откровенное. Это было неожиданно с её стороны и оставило Канде неприятное ощущение того, что он упустил что-то важное.       — Тебе надо поспать, — приподнимаясь на локте и пытаясь стянуть с себя второе дорожное одеяло, выдал мечник тоном, не предполагающим возражений. Эрин, мгновенно зашипев что-то ругательное, подскочила к нему и вернула одеяло на место, еле выдрав край из хватки чужих пальцев.       — Не смей — околеешь.       — А ты собираешься всю ночь сидеть вот так? — поинтересовался экзорцист, про себя желая воплотить угрозу самой Эрин в жизнь, то есть просто связать упрямую девицу.       — Не собираюсь, — фыркнула девушка. — Сегодня будем спать вместе, поэтому двигайся и не смей ночью оставить меня без одеяла.       Она, не дожидаясь ответа, легла рядом и тесно прижалась к спутнику. Даже сквозь её одежду чувствовалось живое тепло, которое хотелось поглотить без остатка, забрать себе до последней крупицы. Не особо задумываясь, что он делает, Канда притянул девушку ближе к себе. В этом не было ничего другого, кроме банального желания отогреться. Сейчас было только это тепло, постепенно проникающее в него всё глубже, и ничего иного в столь близком соприкосновении мечник не видел.       За прошедшее время они ни разу не говорили о том, что произошло между ними в Доме Изящных Снов. После изматывающих переходов, когда от усталости хотелось упасть на месте и не вставать, было не до лишних разговоров. Да и, наверное, не стоило говорить об этом вовсе. Всё случившееся там — просто мгновенная вспышка, помешательство и не больше того. В конце концов, это ведь было ожидаемо — Эрин прекрасно знала, какой эффект возымеют её действия, потому-то и не горела лишним смятением. А что до её собственной реакции, то ведь она сама говорила — юной и неопытной, ей так легко потерять голову. Вот и потеряла, оставшись перед ним совершенно беззащитной. Тогда, по крайней мере. Сейчас же Эрин держалась совершенно нейтрально, даже немного равнодушно, что было для неё привычно. Иными словами, ничего не изменилось.       Забавно. Скольких уже сгубила маска её невинности? И сколькие уже готовы продать душу, чтобы быть рядом с ней? Канда не сомневался — такие есть. Влюблённые, согласные следовать за Эрин молчаливыми тенями, выполнять любой её приказ. И тем не менее, ненужные ей, неспособные дать ей то, что девушке действительно необходимо. Они готовы мчаться за призрачным видением, за миражом, и при этом не видеть настоящего. Какая ирония — быть желанной столькими и быть ненужной тому, с кем действительно хочется быть.       Мечник про себя лишь нахмурился и покачал головой. Она хотела что-то до него донести, но он так и не понял, что именно. Действительно — дурак.              Ему снова снился лазарет и изломанные голоса, зовущие его назад, умоляющие очнуться, открыть глаза. Краем сознания Канда понимал, что у него всё-таки начался бред и теперь сновидение будет похоже на феерию наркомана. А значит, не стоит чему-либо удивляться.       В палате сновали серые тени, говорящие знакомыми голосами, но Юу не мог разглядеть лиц, и видел лишь размытые силуэты, в которых едва угадывались очертания человеческих фигур.       Мерзкий, привычный, въедливый запах госпиталя забивал нос, проталкивался в лёгкие, царапал носоглотку, оседал на языке противной спиртовой горечью. Он проникал сквозь кожу, через поры, достигал самого нутра и там впитывался намертво, навсегда.       От Линали пахло ветром, лавандовым маслом и перемолотыми кофейными зёрнами, от Лави — солнцем и старыми книгами. Аллен нёс на себе запахи мыла, каких-то пряных сладостей и — почти незаметно — сигаретного дыма, ибо места, в которых ему часто доводилось бывать, обычно насквозь провонявшие табаком и алкоголем.       А от Канды всегда будет нести кровью, спиртом и медикаментами, и ещё всем тем, что сопровождает больничные палаты или тёмные лаборантские. И всё это будет вечным напоминанием о том, что он такое есть на самом деле.       Апостол Божий из пробирки.       Химера, выращенная из чьих-то останков.       Мерзость.       Тварь.       Ненавистное себе же отродье, неспособное жить, созданное войной ради войны, ради крови и смерти.       Порой его захлёстывала ненависть на весь белый свет, за то, что ему, Канде, никогда не удастся в нём прижиться. И в такие моменты он ненавидел так сильно, что темнело в глазах и перехватывало дыхание.       Он ненавидел мир, ненавидел Бога, ненавидел Церковь, Чистую Силу и Орден. Ненавидел людей и ненавидел себя за свою природу и за свою ненависть. И это был замкнутый круг, из которого Юу не мог выбраться, что не делало экзорциста спокойней.       Почему-то сейчас, вдыхая пропитанный стерильностью воздух, он снова ощущал, как былая ярость поднимается из глубин, готовясь накрыть его с головой, утопить и смять.       Когда-то годы назад он видел странную тоску в глазах Линали и понимал, какова её причина. Юу мог только наблюдать тогда и надеяться однажды полюбить её. И пусть уже тогда он понимал, что ничего хорошего не выйдет, это стало его надеждой и тайным пари с самим собой — если каким-то чудом, каким-то невероятным образом получится, склеится, срастётся, то значит, он не так чужд этому миру и есть для него здесь место.       Любовь проросла из этой надежды, неуверенно потянулась из выжженного сердца, заполоняя собой пустоту, задавливая злобу, но вместо этого принося беспокойство, ревность, неуверенность, чувство бессилия. И всё же это было лучше пустого равнодушия, под которым таилась ненависть.       Было.       Он же был слишком скован, слишком сдержан, молчал слишком долго, слишком холодно вёл себя с ней… И ещё много разных «слишком». Полагаясь на молчание, Канда очень поздно понял, как ошибся. Надо было тогда — в самом начале — не бежать от себя, не цепляться за тени прошлого, а держать и не отпускать то, что дорого сейчас. Вот только ныне думать об этом слишком поздно, и он это понял в ту же ночь, когда пришёл к Линали, чтобы всё рассказать.       Понял с самого начала, когда смотрел в её побледневшее лицо, но всё равно сказал и пожалел об этом. Хотя это и к лучшему — молчание не спасло бы их, только резало бы больнее тупого ножа и с каждым днём всё сильнее. И то, что прорастало из опустевшего сердца, всё равно бы сгорело, разлетелось на осколки. А вместе с этим ушло и спокойствие, уступив место былому.       Горло его сдавило. Канда задыхался от бессильной злости, которая разгоралась в нём и не желала ни уняться, ни отпустить его. Кровавая пелена перед глазами превратила мир в сплетение оттенков красного, среди которых блеклые серые тени терялись и таяли, а их голоса, всё ещё звучащие, искажались до невнятного раздражающего писка.       Надо было проснуться. Успокоиться, восстановить дыхание и, возможно, остаток ночи провести в медитации, чтобы наутро не устроить кровавую баню. Но проснуться не получалось, а горло всё сильнее сдавливало невидимыми тисками.       Сейчас, в этот самый миг, он ненавидел всех — и ещё пуще ненавидел себя.       — Тише, радость моя, всё хорошо.       Голос проступил из мешанины звуков отчётливо и ясно, и у Канды заныло под рёбрами от досады и зависти. Он знал, кто обычно говорит такими словами и такими голосами. Так разговаривают матери, утешая и успокаивая своих детей, когда тем больно, страшно или плохо. Именно поэтому такие слова не могли быть адресованы ему.       — Но я говорю это тебе, — в голосе чувствовалась улыбка.       Она сидела у изголовья больничной койки, и от её фигуры исходило мягкое свечение. Канда не мог толком разглядеть её лица и видел только глаза — светлые, яркие, как летние звёзды. Женщина — или девушка? или вовсе девочка? — протянула к нему руку.       — Всё хорошо, Юу. Дыши глубже.       Он чувствовал, как чужая рука ласково гладит его по волосам, и вслед за этим ощущением пришло спокойствие, похожее на глоток воздуха после удушья. А она продолжала смотреть на него. Белый рукав её одеяния касался подушки, и чудилось, что от этого касания льняная ткань, пропахшая больницей, расцвечивается ярким мягким светом.       Канда не знал эту женщину — или девушку? или девочку? — но она казалась ему кем-то невероятно родным, кого он почему-то забыл.       Он не мог оторвать от неё взгляда, словно что-то внутри него стремилось запечатлеть каждую деталь её облика, впитать источаемый ею свет, невероятное спокойствие, которым веяло от её светлого силуэта. Канда мог поклясться, что она улыбается, хоть и не видел её улыбки.       Его ярость улетучилась, рассыпалась, проиграла даже без боя, а давняя боль унялась, словно истаяв в блеклом свечении. Кем бы ни была таинственная светлая гостья, с ней рядом хотелось оставаться как можно дольше и греть обледеневшие крылья души под мягким белым светом. И верить ей, и говорить с ней, и просто видеть её. Сейчас же Канда мог разглядеть только глаза — светло-серые, почти белые, с мелкими тёмными пятнышками на радужке.       Она улыбалась.       Она смотрела на него глазами матери, которой у него никогда не было.              Канда проснулся с ощущением непонятного тепла в груди, словно его накануне огрело безудержным счастьем и сейчас он испытывает что-то вроде похмелья. По телу расползалось ощущение липкого жара и душащей тяжести, но это проходило мимо и странного тёплого ощущения даже не поколебало. Мечник приподнялся на локте и осмотрелся, попутно скинув с себя одеяло. Дышать стало намного легче.       Это явно была уже не та промороженная пещера, в которой он засыпал.       Темень стояла непроглядная, и экзорцист, осторожно поднявшись с довольно узкой кровати, направился туда, где угадывалось плотно занавешенное окно.       Схватившись рукой за штору, мечник потянул её в сторону, на всякий случай прищурив глаза.       За окном стояла глубокая и тихая зимняя ночь. Из чёрного неба сыпались вниз частые и крупные хлопья снега, оседали на крышах, на ветвях тёмных яблонь, повинуясь порывам ветра, неслись куда-то, то взлетая вверх, то снова опадая.       Мир был наполнен тишиной и покоем в этот миг, и спокойствием своим заражал.       Канда вздохнул и на секунду прикрыл глаза, прижавшись лбом к холодному стеклу. Внутри него разгоралось какое-то странное чувство, словно он недавно осознал что-то очень важное, но сейчас не мог вспомнить, что именно. И казалось, словно забытое осознание было жизненно необходимым.       Вспомнить не получалось. Но вместо ожидаемого раздражения всё равно гнездилось в нём неведомое спокойствие.       Странные сны в последнее время приходят, непонятные и уж больно смущающие той палитрой эмоций, которую пробуждали и оставляли после себя. Юу мог поклясться — в тот момент, когда он смотрел на гостью в своём сновидении, он был совершенно и бесповоротно счастлив. Без причины, без повода, так по-глупому. И это вмиг сделало его невнимательным и неосмотрительным, лишив разом всей природной подозрительности, которая не раз помогала Канде выживать.       Он ощутил на себе чей-то взгляд и обернулся, хмурясь, но никого не увидел. Комната была пуста, только входная дверь оказалась призывно приоткрыта.       Неплохо бы выяснить, где он и куда пропала Эрин. Судя по всему, ему всё-таки стало хуже, и девушка, видимо, решилась на перенос. Скорее всего, она сейчас в состоянии близком к кошмарному, и чем скорее Канда её найдёт, тем лучше.       Свою одежду он обнаружил здесь же, сложенную стопкой на прикроватной тумбочке. Быстро одевшись, экзорцист выглянул в пустой коридор. Слабое освещение делало тени густыми и тёмными, и спрятаться в них не составило бы труда.       Чуть помедлив, Канда повернул налево и медленно двинулся по коридору, внимательно прислушиваясь. Наверное, по-хорошему надо было бы дождаться утра, но ожидание казалось невыносимым. И да, мечник понимал, что его собственное состояние оставляет желать лучшего, но он не сможет сидеть на месте спокойно, пока не найдёт подопечную. Или хотя бы не выяснит, куда их занесло. Логично, что в потенциально опасное место Эрин бы не переместилась, но произойти могло всякое и лучше своими глазами убедиться, что всё действительно в порядке.       Пустынные коридоры, лишённые каких-то предметов роскоши, но щедро украшенные странными орнаментами и мозаиками, навевали мысли о каком-то приюте или ещё какой околохрамовой богадельне. Хотя здесь не было серых стен и скрипучих полов, какие обычно встречались в различных убежищах для страждущих, что строила церковь. Кроме того, это место выглядело обжитым и потому вряд ли являлось временным пристанищем.       Коридор окончился винтовой лестницей, ведущей вниз. Та в свою очередь вывела в просторный, но темноватый холл, разграниченный резными колоннами.       Прямо напротив входных дверей был широкий арочный проём, занавешенный тёмными шторами, из-за которых пробивался слабый свет. Чуть помедлив, Канда направился туда и, откинув занавесь в сторону, пересёк низкий порог.       Экзорцист оказался в святилище, ярко освещённом множеством свеч, расставленных вдоль стен, на высоких витых канделябрах, в лампадах из матового белого, красного и синего стекла, у широкого алтаря.       Она — не то девочка, не то женщина из его сновидения, — была здесь же. Изваянная из светлого камня трёхметровая скульптура, стоящая за алтарём.       Канда всмотрелся и усмехнулся про себя. Точь-в-точь, как во сне — в той же летящей белой одежде с широкими рукавами, с раскиданными по плечами прядями длинных волос, она стояла, глядя прямо на него, и её глаза, вопреки всему, казались зрячими, каких не бывает у обычных статуй.       Она стояла на левой стороне алтаря, за руку держа изваянного из более тёмного камня мужчину — наверное, то и был её брат. Их сходство проглядывалось здесь, в творении скульпторов, которые смогли передать всё до малейших деталей — от мелких складочек на одеждах до выражений лиц, одновременно похожих и совершенно разных.       Это было святилище Бездны, бессмертных и бесконечно почитаемых богов Неведомого клана.       После этого мысль об околохрамовой богадельне уже не казалась бредовой.       — Видимо, вам уже лучше, раз вы нашли в себе силы добраться сюда.       Канда всё-таки отпрыгнул в сторону от неожиданности. Он не слышал, как к нему приблизились, и поэтому при звуках чужого голоса сердце самым позорным образом ушло куда-то в область пятки.       Движение вышло неловким. Экзорцист натолкнулся на тяжёлый витой канделябр и едва не опрокинул его на пол. Ненароком задетая лампада из цветного стекла всё-таки упала и с печальным звоном разбилась; свеча, благо, почти мгновенно погасла, не учинив поджога.       — Давай, ломай, — проворчал напугавший Канду старик в необъятной белой хламиде. — Всё ломай, вандал. Не на твои ж деньги куплено.       Сказать ему в ответ было решительно нечего, и мечник растеряно молчал, что было воспринято вредным стариком самым превратным способом.       — Ууух, наглец, хоть бы извинился. Вламываются, понимаешь ли, учиняют беспорядок, а потом молча уходят, поганцы. Никакой управы на вас нет, но помяни моё слово, — старик не договорил, но внушительно потряс в воздухе сухоньким кулаком. Его лицо, лишённое присущей старцам растительности, было сурово и хранило следы не менее суровой жизни — от виска до подбородка пролегала глубокая борозда шрама, а неприкрытую шею рассекали застарелые следы чьих-то когтей. Седая грива казалась всклокоченной, и сам старик больше походил на рассерженного призрака.       Стараясь почём зря не нервировать вспыльчивого деда, Юу осторожно извинился за учинённый беспорядок и не менее осторожно осведомился насчёт своей спутницы:       — Со мной была девушка. Вы не можете сказать, где она сейчас?       Старик, вроде успокоившийся после того, как наглый юнец извинился, после вопроса взъелся вновь, совсем уж неправильно поняв экзорциста.       — Да что ж тебе неймётся?! Только на ноги встал, а уже опять о своём! Что за молодёжь пошла, все мысли только о том, как кого-нибудь в койку затащить!       — Да что вы такое говорите?! Я не…       — Давай, оправдывайся, спермотоксикозник проклятый, — издевательски прищурился дедок, наблюдая за тем, как его собеседника бросает в краску и перекашивает в лице.       — А вы сами, наверное, лет уж двадцать, как не можете? — мстительно выдал экзорцист. На сей раз перекосило деда.       — Ах ты ж наглец малолетний! Да я ещё огого как могу! — старик воинственно выпятил челюсть, а потом неожиданно лёгким жестом откинул упавшие на лицо белые пряди и рассмеялся: — Ладно-ладно, юноша, уели.       Голос его звучал без старческой хрипоты и надлома, и казался непривычно глубоким и звучным. Старик выпрямился и оказался не так уж стар, как показался в самом начале. Канда просто продолжал смотреть на него, и в голове мечника созревала мысль о том, что его самым наглым образом разыграли.       Старик — или не совсем — приблизился к разбитой лампаде и принялся собирать осколки, в процессе совсем по-старчески же проскрипев:       — Вот хоть бы помог, а? Нет, им бы только ломать, ломать…       Юу, чертыхнувшись про себя, присел рядом, осторожно перекладывая осколки стекла на раскрытую ладонь. Что-то ещё спрашивать у этого странного человека он пока не решался и твёрдо решил молчать, а позже продолжить поиски самостоятельно.       — Я полагаю, юноша хотел спросить об Исцеляющей Сартес, м? — осведомился старик, поднимаясь. Канда только кивнул, опасаясь очередной отповеди. — Она сейчас отдыхает. На дворе глубокая ночь, а ваше лечение отняло у девочки много сил. Конечно, вы можете её навестить, но сначала составьте мне компанию, молодой человек. У меня есть пара вопросов к вам.       Старик повёл его в неприметную дверь за алтарём, где, скинув осколки в корзину, взял ещё несколько цветных лампад и свеч.       Стеклянные сосуды были переданы Канде, сам же старик ещё долго разыскивал спички. Ничего не найдя, он плюнул на поиски, видимо, решив зажечь фитили от других свеч.       — Я Смотрящий Эллион Тайл, — наконец представился он, беря у экзорциста одну лампаду и вставляя в неё незажженную свечу. — И я старший жрец этого храма. Ваше имя мне известно, но, полагаю, мне стоит обращаться исключительно по фамилии?       Канда снова только кивнул, с удивлением наблюдая за тем, как фитиль свечи загорелся под взглядом Смотрящего. Эллион хмыкнул, критично осмотрел дело рук… то есть взгляда своего и поставил лампаду на положенное ей место.       — Мой вопрос, собственно, простой и плоский, — заговорил Смотрящий, беря ещё одну лампаду. — Что вы делаете рядом с Леди-Наследницей? Точнее говоря, почему вы рядом с ней?       Эллион повернулся к экзорцисту и впился неожиданно острым взглядом в его лицо. Жрец, сощурившись, проговорил:       — До меня дошли слухи о том, что Эльерин сбежала с любовником, но я не верю этому.       — Почему же? — осведомился Канда как можно спокойней, в то же время гадая, как ему откреститься от допроса. Что, если этот самый жрец их выдаст, обнаружив нестыковку в ответах? Хотя зачем бы ему доносить на них Лорду-Оружейнику? Или же Юу чего-то не знает о взаимоотношениях в клане. Вдруг окажется, что Оружейники какая-то привилегированная семья?       — Хотя бы потому, что она всё ещё невинна, — ответил Смотрящий. — Что противоречит словам о вашей с ней интимной связи. Или у вас исключительно платоническая любовь?       — Это не ваше дело, — выдавил мечник сквозь зубы. До чего же беспардонный тип! Да какая ему разница, что там между ними — любовь, дружба или вообще вид психологического симбиоза?       — Боюсь, что моё, — вздохнул Смотрящий. — Дело в том, что сейчас Эльерин является единственным членом главенствующей семьи клана, способным обеспечить продление рода. Но мы справедливо опасаемся, что она не доживёт даже до своего тридцатилетия.       — В каком смысле? — опешил Канда. Кое-что, впрочем, начало проясняться. Значит, Сартесы действительно привилегированная семья, главенствующая. Иными словами — они главы клана. Но что имеет в виду этот хмырь, говоря, что Эрин может не дожить даже до тридцати?       — Ей могут не дать дожить, — беззаботно пожал плечами Смотрящий. — За последний год на неё было совершено семь покушений. А если посчитать, сколько раз её пытались убить за всю жизнь, то цифра выходит внушительная. Именно поэтому первое, что я хочу сказать вам, юноша: если вы понимаете, что как женщина она для вас непривлекательна, или что одарить её потомством вы не в состоянии, то просто уйдите.       — А вы уже готовы пустить её в расход, не так ли? — с растущей злостью уточнил экзорцист.       — Нет, что вы. Я просто трезво оцениваю её шансы. Эльерин умная девушка и весьма способная, но её привычка брать на себя слишком многое её и погубит. Она любит свою семью и бесконечно предана клану, но всё-таки полагает: чтобы сделать что-то хорошо, нужно сделать это самой. И поэтому лезет в самое пекло, плевав на ценность своей жизни. В конце концов, не можем же мы держать её взаперти. При таланте Эльерин это было бы неразумно — она вполне может уйти от нас по руинам. Впрочем, это не важно. Мой основной вопрос остался прежним: почему вы сейчас рядом с ней?       Канда злился на него и даже не мог толком осознать причину своей злости. Потому что этот наглый хмырь лезет не в своё дело, доставая слишком неприличными вопросами, за которые можно и в морду получить? Или потому что вот так спокойно заявляет, что Эрин не жить? И при этом даже не допускает мысли о том, что ей, возможно, нужна помощь, о которой она не в силах попросить?       Мечник стиснул зубы и произнёс то, что вообще не собирался произносить вслух:       — Потому что в отличие от вас, её обожаемого клана и драгоценной семьи, я хочу её защитить. И мне абсолютно плевать, какова её вероятность дожить до тридцати — я сделаю всё, что смогу, чтобы эти шансы повысить.       Канда выдохнул и покачал головой, проговорив скорее самому себе, чем слушающему его Эллиону:       — Не зря она не любит свой дом.       Юу поднял взгляд на Смотрящего… и едва не отскочил от него второй раз за эту ночь. Вместо седого крепкого старика (или не очень?) перед ним стоял кто-то другой. Молодой мужчина с по-восточному раскосыми глазами и перекинутым через плечо хвостом длинных синеватых волос. Они были схожи обликом, но Канда точно знал: тот, кто стоит напротив — некто совершенно посторонний, хоть и похожий на него.       Мужчина скрестил руки на груди, прищурив глаза, и экзорцисту стало нехорошо от его взгляда, словно незнакомец видел его насквозь, до самого тихого отголоска в сознании, самого непонятного неосознанного желания.       — Вот оно как. Значит, говоришь, что хочешь защитить её. Интересно.       Он отвернулся к незажженным лампадам. Свечи разгорались от его взгляда, и рыжие язычки вытягивались вверх всё сильнее, становясь острыми и неподвижными.       Канда молчал, не зная, как вообще реагировать на происходящее. Сначала перед ним был вредный дедок, едва не доведший его до белого каления всего несколькими фразами, потом жрец, который всё-таки довёл, а теперь вот этот хрен-пойми-кто.       Он вдруг насмешливо фыркнул, и свечи моргнули, когда огоньки их качнулись.       — Знаешь, смертные давали мне множество имён за всё моё бессмертие, но это было самым странным из всех. Однако мне бы не хотелось, чтобы меня так называли.       — И как мне тебя называть? — осведомился мечник, хмурясь.       — У меня много имён, — он пожал плечами. – Кровь Маков, Ноил’лэ Л’йат, Кай Киэру, Юу Кассада и ещё много-много других. Какое тебе нравится больше, тем и зови. Все они мои и практически все они ничего для меня не значат.       Канда продолжал отмалчиваться, и в голове его зрела мысль совершенно безумная. Но нет, это, конечно же, невозможно…       — Да, ты совершенно прав, — хмыкнул он, изменившись в лице и вперившись в экзорциста тяжёлым взглядом тёмно-серых глаз. — Это наше с сестрой святилище, и я действительно Шелсерсен, Тьма Бездны.       Маска смертной пыли слетела с него в одно мгновение и более не оставалось сомнений — Канда стоял перед богом. Хоть и совершенно не знал, как вести себя с ним. Подчиняться кому-то он не любил, выказывать почтение тоже, но кто там знает этих богов. Вроде как они народ обидчивый и ранимый.       Шелсерсен только отмахнулся:       — Не мучай голову. Всё это почитание не больше, чем блажь смертных, дорвавшихся до божественной силы. Подай мне лучше лампаду… Нет, белую. Сестра любит этот цвет.       Они продолжили прерванное занятие в полном молчании. Новые свечи разгорались, подсвечивая цветное стекло изнутри, и по святилищу разбрызгивались цветные же блики, не очень яркие, но складывающиеся в затейливый рисунок. Каждая цветная лампада была на своём месте, и все они, расставленные в правильном порядке, расцвечивали всё пространство вокруг себя тусклой световой мозаикой.       От колебания огоньков казалось, что по всему святилищу бегут кружева теней, словно бы где-то наверху, под потолком раскинулись ветви невиданных деревьев, которые то и дело шевелит ветер.       — Зачем ты здесь? — вдруг осведомился Канда и лишь через секунду понял, кому задаёт такой вопрос. Но отступать было поздно, и он продолжил, глядя прямо в глаза своего собеседника: — Разве у бога нет дел поважнее?       Шелсерсен свёл брови на переносице, его лицо заострилось, словно высеченное из камня. Мечник в один момент понял, насколько неудачный вопрос он задал.       — Поважнее? Например? Я здесь, потому что хочу поговорить с тобой о судьбе одной из своих дочерей.       — Чего?!       Сказать, что Канда впал в ступор повторно, значит, ничего не сказать. Он только что сказал, что Эрин — его дочь? То есть вот прям так — родная кровь, плоть и селезёнка в одном флаконе?       Лицо стоящего напротив тоже вытянулось и он совершенно идентично выдал ту же фразу:       — Чего?! Ты с дубу рухнул, что ли? Нет у меня родных детей. В смысле, от другой женщины со всем сопутствующим. Все кхалазар — или, как они ещё себя зовут, Неведомые — наши с сестрой дети, ибо мы их сотворили. Поэтому да, Эрин мой ребёнок, и Люцина, и Дилон, и каждый из клана. И боль каждого из них я ощущаю, как свою. Все они — наши драгоценные дети, кровь нашей крови. Поэтому ответь мне на один вопрос, Юу: не отступишься ли ты от своих слов?       Канда молчал. Лицо Шелсерсен было спокойно, и экзорцист почему-то прекрасно понимал — что бы он не ответил сейчас, этот ответ будет учтён. На него не разгневаются, если ответ окажется не таким, каким его хотели бы слышать. Просто примут к сведенью.       Но всё-таки ответ был неизменным, хоть и понять реакцию бога экзорцист был не в силах:       — Не отступлюсь.              Канда открыл глаза, и взгляд его упёрся в светлый потолок. Вокруг была та же самая комната, в которой стояла густая темнота. Подойдя к занавешенному окну и потянув штору в сторону, Юу уже заранее знал, что увидит.       Не ошибся. За окном стояла та же глубокая и тихая зимняя ночь, подсвеченная тусклым светом далёких фонарей, в чьих рассеянных лучах крупные снежинки словно бы светились. Мир был наполнен покоем и тишиной, и своим спокойствием заражал.       Но всё равно нутро грызло чувство тревоги.       Юу обернулся и про себя выдохнул с облегчением. Искать Эрин не нужно было — девушка спала, откинувшись на спинку низкого кресла, стоящего у изголовья кровати.       Бледная, с залёгшими под глазами пятнами синеватых теней, она казалась совершенно беззащитной, и только сейчас становилось понятно, что леди Сартес всё-таки живой человек, а не базальтовая статуя, которую не разбить и не сломать.       Жрец — или не жрец? или просто видение? — неимоверно вызлил своими словами и непоколебимой убеждённостью в том, что Эрин не спасти. Почему-то у экзорциста, прекрасно знающего мимолётность человеческой жизни, это не укладывалось в голове.       Спокойная и извечно держащая себя в руках; бесконечно преданная своему делу; молчаливая, но всё прекрасно понимающая. Такая странная, противоречивая, несчастная от своей же преданности, снедаемая тоской, которую никто не в силах понять и разделить с ней — её не станет. В один прекрасный миг она просто прекратит своё существование, останется тусклым воспоминанием и парой слов на могильной плите. А те, кого она так желала защитить, спасти, сберечь лишь бросят в могилу по комку земли, как велит похоронный обычай. И скорбь их, продиктованная нормами приличия, окажется сплошь наигранной, фальшивой.       Они даже не думают о том, что Эрин можно спасти, переубедить, защитить, оградить от того зла, что её ожидает. Они готовы лишь наблюдать, ни во что не вмешиваясь.       Экзорцист смотрел на неё, и его душило неведомой злостью. Пусть катятся к чёрту и вся её семья, и драгоценный клан. Канде никогда не понять их и всё, что он знает сейчас совершенно точно — он дал обещание защитить Эрин во что бы то ни стало. И это обещание он выполнит.