Кома

      

Май

             Линали очнулась в своём номере ближе к полудню, когда жара на улице успела достигнуть отметки «адская», и воздух плавился от дневного зноя. В комнате почти под самой крышей стояла вязкая духота, которая никак не улучшала самочувствия девушки, отчего едва притупившаяся сном головная боль усилилась в разы.       Экзорцистка осторожно села, поддерживая гудящую голову руками. Комната вокруг неё издевательски покачивалась, из-за чего ко всему прочему ещё и мутило. Линали поморщилась и крепче стиснула пальцы на висках. Ощущение складывалось такое, будто если она не удержит и ослабит хватку, то голова у неё просто отвалится и покатится по полу. Во рту было сухо, и оттого каждый вдох царапал горло.       Линали осмотрелась, смутно помня, что где-то неподалёку должен стоять кувшин с водой. Тот и впрямь оказался на столе у противоположной стены номера, и до заветной ёмкости ещё предстояло добраться. Экзорцистка поднялась, но почти тут же села обратно. От движения комната закружилась и поплыла перед глазами с новой силой, а желудок скрутило узлом в приступе тошноты.       Немного собравшись с силами, девушка, наконец, осторожно встала на ноги, отметив, что пол ещё не успел прогреться и остаётся приятно-прохладным. Путь до стола длиной в три или четыре шага показался ей вечностью, однако когда рука коснулась ручки кувшина, то прочие неудобства на секунду показались незначительными.       Вода внутри была тёплая, немного сладковатая и едва утоляла жажду. Линали осушила кувшин почти до дна, не особо заботясь о том, чтобы сделать это сколько-нибудь аккуратно. Вода из слишком широкого горлышка почти мгновенно хлынула на губы, залила подбородок и шею, и даже пропитала рубашку, и без того влажную от пота.       — Вы быстро очнулись.       Хоть голос и показался ей знакомым, рефлексы всё равно сработали быстрее. Линали, невзирая на отвратительное физическое самочувствие, резко развернулась на носках к источнику звука и швырнула в него кувшин, где-то внутри понимая, что это может только отвлечь противника. Однако рука перехватила кувшин за горлышко всего за миг до того, как экзорцистка перевела Чистую Силу в боевую форму.       — Вы меня испугали, — признала Линали, узнав своего гостя. При виде него она внутренне содрогнулась. Даже в такую дикую жару Хассан всё равно не расстался со своей маской, а его рубашка, как и всегда, была застёгнута на все пуговицы, закрывая высоким воротником шею почти до самого подбородка.       — Я заметил, — хмыкнул араб, отставляя неудавшийся снаряд в сторону. — Как самочувствие? Хотя сам вижу, что отвратно.       — У меня ощущения, как от похмелья, — поделилась Линали.       — Это оно и есть.       Девушка впилась в медика поражённым взглядом. Хассан пояснил:       — Вчера, из-за произошедшего с вашим сослуживцем, вы сильно разнервничались, и у вас случился срыв. Вы прорыдали около часа, поэтому я дал вам немного спирта. А потом ещё. И… кхм… ещё. В общем, вы прилично выпили. И вырубились. Пол-литра чистого спирта кого угодно вырубит.       Линали нахмурилась, силясь вспомнить события вчерашнего дня. Память особо капризничать не стала и «порадовала» хозяйку парой красочных воспоминаний, от которых экзорцистке стало плохо снова. Она без сил сползла на пол, но в последний момент запрятанные в длинные рукава и перчатки руки обхватили девушку за талию.       — Всё в порядке, госпожа Ли, — тихо и мягко произнёс ибн Умар. — Теперь всё в порядке. Канда жив, сейчас просто приходит в себя. Ему нужно время. Он многое перенёс, да и вы тоже. Будет лучше, если вы оба просто займётесь тем, что попробуете восстановить силы.       Да, Хассан был прав. Конечно же, ему его беспристрастность позволяла рассуждать здраво и трезво, и от того слова врача звучали так убедительно. Линали обречённо вцепилась в ткань чужой рубашки, тщетно стараясь удержаться на ослабевших ногах.       Вчера её настигла самая настоящая истерика. С запозданием, уже когда прошло два часа, и Аллен решил по-быстрому вернуться в Орден через Ковчег, чтобы обо всём сообщить. Он с тяжким сердцем оставлял Линали одну, но та убедила друга, что всё будет хорошо и что лучше ему поторопиться с докладом. Уолкер несколько секунд пристально глядел на неё, но потом сдался.       — Будь осторожна, — на всякий случай предупредил он, готовясь открыть Врата. — Я скоро вернусь.       Он исчез через несколько минут, растворившись в белом свете. Врата закрылись, и в этот миг Линали внезапно остро ощутила вдруг своё одиночество. Оно словно ударило её ледяным хлыстом, содрало кожу до крови вдоль позвоночника, обнажив каждый нерв.       Девушка обхватила руками плечи и содрогнулась. Под сенью ив, окружавших Иман, где напарники и распрощались, было душно, но Линали бил озноб. Множество мыслей и эмоций беспокойно заметались внутри в каком-то хаотичном танце, и экзорцистка не могла их обуздать.       Нет, она не железная. Отнюдь. Но предаться своей слабости позволено только в одиночестве. Быть может, ещё и поэтому Линали предпочла остаться здесь, в жарком и незнакомом Шамазе, нежели вернуться в Орден. Ведь там придётся улыбаться и лгать, делая вид, что всё хорошо. Лгать даже самым близким, лгать брату, которого ей не хотелось расстраивать выплеском своих далеко не положительных эмоций.       Она, будучи не в силах стоять на ногах ровно, опустилась на колени, чувствуя, как щекочет ноздри запах опавшей листвы. Горло сжал спазм, из-за которого оказалось тяжело дышать. Девушка судорожно, через силу сделала вдох, и из её груди вырвался приглушённый всхлип, который она не смогла сдержать.       Она тщетно старалась вернуть себе пошатнувшееся, едва ли не бесповоротно потерянное спокойствие, но вместо этого чувствовала, как на глаза наворачивается солёная пелена. Ей было плохо — до рези в горле и острой боли где-то под грудиной. Там, казалось, копился весь груз невыплаканных слёз и невысказанных слов. И вся эта колющаяся, щерящаяся острыми иглами масса требовала выхода. Требовала бурных рыданий или крика и была не согласна на тишину и спокойствие, которые обещал сон.       Линали сжала отчаянно дрожащие губы, подавляя очередной всхлип. Не сейчас, не здесь… Но почему? Что сейчас, когда она в полном, совершенном одиночестве, мешает ей, наконец, предаться вполне заслуженному плачу? Всем необходимы порой мгновения слабости, и не-железной Линали, не-стальной экзорцистке они тоже были нужны. Хоть немного, хоть сейчас.       И она плакала, позволяя слезам вынести из изрезанного нутра всё, что копилось там последние месяцы. Её запретная связь, боязнь разоблачения и позора, осуждения, непонимания; её сомнения и страхи; чувство вины перед Кандой за свой отказ и за понимание того, что ни сейчас, ни даже раньше она бы не смогла сказать ему «да», не сумела бы ответить на его чувства искренней взаимностью. О, эта вина была так иррациональна и даже неправильна, но ела девушку долго и нудно, с садистским удовольствием вгрызаясь в её душу с каждым новым днём, проведённым под этим солнцем. И в конце концов — страх и всепоглощающее отчаянье, настоящее горе от известия о смерти друга. Пусть сейчас она уже знает, что он жив, но если бы рядом не оказалось Хассана, то вряд ли они бы об этом узнали. Даже если и нашли бы могилу на кладбище чужаков, что представлялось возможным лишь при невероятном везении, то едва ли им удалось его реанимировать. Они стали бы гонцами, принесшими скорбные вести, а в Ордене… Да что там гадать? Линали не знала наверняка, сумели бы ему помочь в Ордене. Если нет, то Канду, всё ещё живого, но находящегося в глубокой летаргии, попросту отправили бы на сожжение в крематорий, как и поступали со всеми павшими в этой войне.       Она на секунду — на такую короткую секунду — вообразила, как внутри быстро сгорающего чёрного гроба погибает едва живой человек, как еле заметно вздымается его грудь под кителем, который уже пожирает пламя, как медленно огонь лижет бледные руки с запястьями и пальцами, очень изящными для мужчины. Воображение продолжало рисовать, как слижет пламя кожу и обнажит мышцы, кости, как наполнится воздух запахом палёного мяса вперемешку с дымом и едва приметным лилейным духом.       Линали содрогнулась вновь и поспешила прогнать страшное видение из головы. Вместо него пришло другое, недавнее. Она снова видела Канду — мертвенно-бледного, с глазами, окружёнными синевой, и заострившимся лицом. Он был похож на мертвеца, и нужно обладать недюжинным врачебным опытом, чтобы узреть в нём искру жизни. Видимо, в этот раз везение оказалось на их — на его — стороне.       Ли-младшая всё ещё не избавилась от липкого чувства, похожего на страх, внутри себя. Такое бывает, когда узнаёшь страшную новость и какое-то время не можешь в неё поверить. Она тоже оказалась просто сражена известием о смерти товарища. Пусть Хассан ничего не сказал вслух, но вид тела в гробу лучше всяких слов поведал обо всём случившемся. Сейчас всё было позади, но эмоциям нужно было время, чтобы прийти в согласие с разумом и улечься. А самой Линали нужно было пару минут, чтобы привести в порядок лицо, покрасневшее от слёз.       Она должна была идти. Хватит раскисать. Конечно, страх потерять близкого человека ещё не отпустил её, но Линали понимала, что чем дольше она сама бередит эту рану, тем дольше будет длиться боль. И потому-то нужно брать себя в руки, возвращаться в город и искать место для постоя, где она будет дожидаться возвращения Аллена.       Она быстро подошла к самой кромке озера, окунула руки в воду и наскоро умылась. Вода была тёплая, уже прогревшаяся под жарким солнцем, и впервые Линали скучала по ледяному холоду горных ручьёв, от воды которых ломит кости. Сейчас это было бы весьма кстати.       Девушка не рискнула делать хоть глоток из известного своей мрачной славой Иман, и потому поспешила вернуться в Шамаз. Её начинали терзать жара и жажда — то, на что чуть ранее не хватало внимания.       Линали ускорила шаг, стремясь как можно скорее покинуть душную ивовую рощу, и выбралась на одну из многочисленных мелких тропок, ведущих к озеру.       Странно, это она помнила в мельчайших деталях, как будто всё происходило буквально несколько минут назад, но почему-то на моменте входа в Шамаз память давала сбой. Девушка силилась хоть что-то припомнить, но добивалась лишь того, что едва притихшая боль в висках начинала терзать её с новой силой.       — Я почти ничего не помню, — призналась, наконец, экзорцистка.       — Вы сильно разволновались вчера. Так что частичный провал в памяти это нормально.       Хассан вновь говорил так мягко и убедительно, что даже не верилось, будто этот человек, чей голос буквально лучится заботой и участием, способен отдавать приказы, которых не ослушаться. Как-то странно в нём сочеталась власть и мягкость.       Араб усадил девушку на кровать, а сам удалился к столу, на ходу расстёгивая поясную сумку.       — Мне кажется, вам не помешает что-нибудь от головной боли, — проговорил он, глянув на неё через плечо.       — Да, было бы неплохо.       Линали потёрла ноющие виски и про себя взвыла, всеми силами удерживаясь, чтобы не сделать это вслух. Попытки разбередить собственную память отдавались лишь массой неприятных ощущений, и вскоре девушка оставила это занятие. Как бы там ни было, сейчас всё в порядке.       — А Аллен ещё не появлялся?       — Боюсь, что нет. Однако он ответственный юноша, поэтому не думаю, что господин Уолкер забыл про вас.       Хассан, наконец, обернулся к ней и протянул Линали заполненную чем-то мутно-зелёным чашку. Непонятная жидкость умопомрачительно пахла целой смесью трав, и, кажется, от одного только запаха головная боль несколько улеглась.       Экзорцистка приняла чашку из чужих рук и сделала осторожный глоток. Непонятная субстанция с травяным запахом оказалось абсолютно безвкусной, но после того, как Линали осушила посудину до дна, на языке остался едва заметный вяжущий привкус.       Эффект был более чем просто заметен. Уже через несколько минут Линали почувствовала себя лучше, и хоть головная боль не исчезла до конца, зато отступила слабость в теле и тошнота. Теперь девушку буквально переполняла бодрость и жажда действия.       — Я могу чем-то помочь? — поинтересовалась Ли-младшая, глядя на медика прояснившимся взором.       — О, нет, сейчас в этом нет необходимости, — покачал головой Хассан. — Самую сложную часть работы я уже выполнил, Канда сейчас просто спит в доме отца Вольха. Я подумал, что будет несколько проблемно и неправильно переносить его в гостиницу. Ему нужны силы и присмотр, отец Вольх может за ним проследить. А мне нужно хотя бы два часа сна. Поэтому займитесь лучше собой, вы ужасно выглядите.       — Насколько ужасно? — насторожилась Линали.       Хассан молча смерил её взглядом, поразмыслил пару секунд и произнёс:       — Скажем так: если бы передо мной поставили восставшего из могилы упыря и вас и спросили, кто упырь, я бы не думая указал на вашу стрём… скромную особу.       Линали поджала губы, оценив оговорку медика, но потом прыснула в кулак. Раз даже он так говорит, то ей, видимо, и впрямь стоит привести себя в порядок.       Хассан тем временем направился к двери.       — Я снял соседний номер. Если произойдёт что-то из ряда вон — будите меня. Ясно?       Линали согласно кивнула, надеясь про себя, что ничего из ряда вон не случится. Дверь за медиком закрылась, и девушка снова осталась одна. Она глубоко вздохнула, оттёрла с шеи липкую плёнку испарины и про себя решила, что первым делом ей стоит вымыться. Влажная кожа начинала неприятно чесаться, и Линали едва ли не физически ощущала на себе груз несуществующей грязи.       Она быстро поднялась на ноги, оценила свой знатно помятый внешний вид и, одёрнув подол длинной рубашки, выглянула в коридор.       Для постоя она выбрала ту же гостиницу, в которую они наведались с Алленом в первый же день пребывания в Шамазе. Поэтому в коридоре обнаружила ту же девицу-служанку, что и вчера. Та выглядела такой же сонной и, когда отправилась выполнять заказ гостьи, так же врезалась в стену. Выругалась, правда, с завидной красочностью и оригинальностью, разрушив ощущение дежавю.       На сей раз ждать пришлось почти полчаса, прежде чем давешние чуть более бодрые парни притащили в комнату лохань и натаскали воды. И сейчас вода была не в пример теплее, нежели в прошлый раз.       Линали быстро отыскала свои дорожные пожитки, сложенные в кожаный непромокаемый саквояж, вынула оттуда необходимые для купания принадлежности, закрыла дверь на крепкий засов и со спокойной душой влезла в лохань.       К своему удивлению сейчас она чувствовала какое-то противоестественное умиротворение. Радоваться ровным счётом было нечему, но всё-таки чувство долгожданной непонятной свободы неизвестно от чего сейчас грело девушку изнутри. Как будто она сбросила какой-то тяжёлый груз. Быть может, Линали была просто успокоена словами Хассана о состоянии Канды. По какой-то причине произошедшее с ним казалось экзорцистке её виной. Она понимала умом, что в любом случае не смогла бы ничего с этим сделать, но это чувство всё равно тяготило её. А теперь — отступило. И, честно сказать, уже очень давно Ли-младшая не ощущала себя так хорошо и свободно.       Теперь она даже не боялась встречи с Кандой, хоть сутками ранее страшилась, как смертного одра. Наверное, было бы неплохо навестить его, если ибн Умар не запретит.       Линали наскоро вымылась, наполнив душную безликую комнату запахом лавандового мыла. Сейчас девушку переполняла жажда действия, но ей было решительно нечем заняться. Для того, чтобы гулять по городу, слишком жарко, срочных и неотложных дел не было, есть не хотелось, да и было откровенно боязно — хоть последствия похмелья и миновали, это не значило, что желудок не воспротивится при попытке чем-нибудь его заполнить. Если подводить итог, то Линали просто оказалась один на один с неведомым зверем «бездельем».       Одевшись, она вновь выглянула в коридор, вновь заговорила со служанкой и через десять минут могла наблюдать процедуру заполнения лохани водой и доставку самой лохани в обратном порядке.       Отыскав на дне чемодана небольшое зеркальце, Линали скептично вгляделась в своё лицо и разочаровалась в себе. Как и сказал Хассан, ликом она ныне походила на кладбищенскую нежить. Кожа хранила на себе следы разгульного образа жизни, слёз и пьянства, а также возможной встречи с чем-то твёрдым. На скуле едва заметно синело пятнышко синяка, и в некоторых местах — то здесь, то там — виднелись мелкие неглубокие ссадины.       Линали стало стыдно. Никогда раньше она не напивалась, разве что пробовала однажды ежевичное вино, которое ей предложили для того, чтобы согреться во время перехода по зимнему лесу. И то она сделала пару глотков, чего не хватило даже для того, чтоб хоть сколько-нибудь захмелеть. Здесь же… Боже, пол-литра чистого медицинского спирта! Неудивительно, что ей было так плохо. А уж как она могла себя вести, будучи в таком состоянии, не хотелось даже думать. Хорошо если просто вырубилась и проспала несколько часов кряду. А если буянила или выкинула что-то ещё «запоминающееся» в самом плохом смысле этого слова?       Девушка почувствовала, как вспыхнуло от стыда её лицо.       Она этого не переживёт… В смысле, переживёт, конечно, но постыдный груз будет тяготить её до конца жизни. Как сказать об этом Комуи? Бедный старший брат, его любящее сердце будет обливаться кровью от такого распутного поведения обожаемой сестрёнки. Линали не знала, на беду или на благо сейчас то, что пьяное буйство было, пожалуй, меньшим из её грехов. Но если с тем, другим, она уже свыклась и приняла его неизбежность, то вот это неприятное происшествие было чем-то качественно новым. И чувства стыда не умаляло ни на йоту.       Она на минуту застыла и потёрла пылающее лицо ладонями. Да, действительно, то был малый грех по сравнению с тем, во что она на самом деле оказалась втянута по своей воле.       Память её была коварна и, будто намеренно подливая масла в огонь стыда, подкидывала такие живые и яркие воспоминания своей хозяйке. Слова, глаза, прикосновения, долгие взгляды, в которых читалась вина, страх и желание. Долгие письма, написанные почерком немного корявым, каким не ставят подписи в официальных приказах, и словами такими простыми и понятными. С каждым новым днём, неделей, месяцем — содержание их постепенно менялось, и, читая новое письмо, Линали ощущала, как неведомый влажный жар жжёт её тело изнутри, а ему вторит яд вины, топящей душу. Нельзя так, нельзя! Если кто-то узнает, кто-то поймёт и догадается, то это будет катастрофа.       Её бедный, любимый старший брат, как это переживёт он?       Линали судорожно вздохнула и открыла глаза. Теперь только от них зависит, сможет ли их тайна и дальше оставаться тайной, и девушка твёрдо намеревалась скрывать её до последнего. Он, конечно, тоже это понимал, и потому экзорцистка чувствовала себя чуть спокойнее. Она не одна, и это бремя они несут вдвоём, вдвоём же прячась и таясь, на людях изображая совсем не то, что есть на самом деле.       И всё-таки ей было страшно от одной только мысли, что хоть кто-то окажется посвящённым в их секрет.       За обработку мелких, но неприятно зудящих ссадин она взялась в том состоянии, когда хорошее настроение на уровне молекул смешалось с плохим, и от этого в голове и сердце царил полный раздрай. Как иногда в шутку говаривал Лави: «Жизнь прекрасна, мы все умрём, пора пить чай!», и эта фраза, пожалуй, лучше всего, отражала нынешнее состояние Линали. Устроившись перед зеркальцем, она аккуратно прикоснулась проспиртованной ваткой к особенно яркой и обширной ссадине на лице. Прикосновение мгновенно отдалось жжением, девушка зашипела, но продолжила своё занятие.       Царапины уже подсохли, покрылись тонкой коркой, и, наверное, обработка им не требовалась, но Линали продолжала обводить жгущим лицо тампоном красные штрихи ссадин. Ей надо было на что-то отвлечься, ибо бездействие кололо её невидимыми иглами. Линали чувствовала, что она просто обязана как-то действовать, что-то делать, хоть как-то себя занять. Лучше бы ей и дальше валяться с мучениями от похмелья.       Впрочем, такая мысль почти мгновенно её ужаснула. Нет, похмелье не лучше, это отвратительная болезненная вещь, и она больше никогда не притронется к чему-то алкоголесодержащему. Ни-ког-да.       Наконец, девушка закончила, отложила уже покрасневшую вату в сторону и встала со стула. Комната была душной и тесной, и не вызывала особого желания оставаться в ней ещё хотя бы минуту.       Линали замерла у стола, в нерешительности кусая губы. Она ведь хотела сначала спросить у Хассана, можно ли сейчас вообще заходить к Канде. Она не знала, как отреагирует врач, если узнает, что девушка приходила тайком — в конце концов, как успела заметить Ли-младшая, араб очень ревностно оберегает своих пациентов, пока те находятся под его опекой.       Но всё-таки ждать два часа она была не в силах, а будить вымотанного медика показалось ей в высшей степени неблагодарным. В конце концов, всем нужен отдых, а у врачей ещё и нервная работа. Наверное, где-то внутри Линали ещё и страшилась жестокого отказа, после которого не сумеет даже помыслить о том, чтобы пробраться к Канде по своей воле. Хассан умел приказывать так, что ослушаться нельзя, как будто словом и взглядом выдавливал в сознании человека незримый, но ощутимый оттиск. Может, и были люди, способные ему противостоять, но Линали, к сожалению, не относилась к их числу. Ощущение чужой воли — его воли — заставляло её склониться и смириться, что втайне заставляло девушку чувствовать себя невероятно жалкой и слабой. Даже Канда в минуты ярости не вызывал у неё таких эмоций, хоть Ли-младшая и знала, как страшен он бывает в своём гневе.       Сейчас она понимала, что просто обязана его увидеть. Убедиться, что всё и впрямь в порядке, что его жизни сейчас ничего не угрожает. Просто увидеть — это так мало и так необходимо для того, чтобы прогнать из головы настойчиво маячащий перед глазами образ мертвеца.       Жажда деятельности и нездоровое оживление сформировались, наконец, в чёткое желание.       Линали, опасаясь передумать, быстро оделась, повесила плащ на сгиб локтя и выскользнула в коридор. Ключ в скважине она повернула очень тихо, стараясь не поднимать лишнего шума, после чего прокралась к двери соседнего номера и осторожно толкнула её. Та, к удивлению экзорцистки, поддалась без малейшего скрипа, и Линали заглянула внутрь комнаты. Та была почти идентична номеру, снятому самой девушкой, разве что здесь койка стояла в углу, а небольшое окно было занавешено.       Хассан спал, накрыв голову подушкой. Его маска, как отброшенная скорлупа, белела на полу, совсем рядом с кроватью. Убедившись в том, что просыпаться он не торопится, Линали поспешила уйти, на секунду задержав взгляд на фигуре медика.       Наверное, если не видеть лица и не слышать голоса, то ибн Умара можно было бы принять за женщину. Совсем не мужская гибкость и худощавость тела с истинно женской чувственной линией бёдер как-то непрозрачно намекали на то, что, Хассан, возможно, выдаёт себя не за того, кем на деле является.       Уже выпорхнув за порог гостиницы прямо в жар летнего зноя, Линали вспомнилось, как он удержал её от падения с крыши, прижав к себе. Тогда ей могли померещиться специфические анатомические изгибы, а могли и впрямь там быть.       Она не то чтобы была излишне любопытной, но… Была. И ничего не могла с собой поделать, коря пронырливую женскую природу.       Линали остановилась и повернулась к зданию гостиницы, будто пыталась посмотреть сквозь стены. А ведь действительно — его лица она тоже не видела и не могла быть уверенной в том, что лицо под маской и впрямь мужское. Однако такие мысли девушка быстро отбросила, решив, что вернётся к ним позже, а пока стоит ускорить шаг и добраться до жилища местного священника-гробовщика, отца Вольха, в чьём доме и отлёживался проблемный пациент Хассана.       Она почти пробежала по улице в сторону церкви, свернула в проход между домами и оказалась перед мрачным сооружением с соответствующей вывеской. Девушка быстро приблизилась к двери, толкнула её и вошла в полумрак и холод гробовщицкой лавки, надеясь застать там хозяина.       Отец Вольх действительно оказался внутри. Его чёрная простая ряса была распахнута на груди, демонстрируя расхристанный ворот рубашки и висящий на шее священника серебряный крест. Заметив гостью, мужчина спешно застегнул пуговицы рубашки, дабы выглядеть хоть сколько-нибудь презентабельнее и приличнее.       — О, это вы, — он белозубо улыбнулся ей самой светлой и доброжелательной улыбкой. — Простите, всё ещё не знаю вашего имени.       Девушка против воли улыбнулась в ответ.       — Меня зовут Линали.       — Очень красивое имя. Для такой красивой девушки в самый раз, — священник перешёл за прилавок и так же приветливо поинтересовался: — Так что вас привело? Это место довольно мрачное, как вы видите.       — Я… — она запнулась. Горло ей внезапно сдавило спазмом, из-за которого Линали не могла даже сделать вдоха. Тот страх, что ел ей нутро по дороге в Шамаз, вдруг пронзил её острым клинком. Что будет, когда она увидит его? Что она ему скажет? Что она вообще должна говорить? Однако девушка быстро взяла себя в руки, сглотнула и проговорила менее уверенно, чем ей хотелось бы: — Я хотела бы навестить своего напарника. Хассан сказал, что он находится в вашем доме.       Отец Вольх удивлённо вскинул брови.       — Знаете, я, конечно, не знаток, но сейчас у вас вряд ли сложится продуктивная беседа. Он крепко спит, да и к тому же, когда очнётся…       Священник замолчал, не зная, как продолжить.       — Понимаете, дело в том, что он недавно очнулся. Ему было больно, а Хассан посчитал неправильным бить пациента по голове и… В общем, сейчас он в состоянии глубокого опиумного опьянение. И очнётся не скоро.       Линали переваривала эту информацию несколько секунд. Причина тревоги священника ей была непонятна. Ну и что, что в отключке, да ещё и от ударной дозы наркотика? Это же не значит, что его там расчленили.       — Я просто хотела его увидеть. Сами понимаете — мы приходим, а он в гробу, — девушка нервно засмеялась. — Мне всё ещё не по себе, и я подумала, что если я увижу его живым, то мне станет легче.       Отец Вольх смотрел на неё несколько долгих мгновений, и Линали успела начать всерьёз опасаться, что сейчас ей мягко, но веско укажут на дверь. Однако священник произнёс другое:       — Понимаю, да. Идёмте. Только учтите — он бредит и говорит во сне. Такую околесицу несёт…       Про себя Линали облёгчённо выдохнула и прошла вслед за Вольхом сначала в заднюю, рабочую комнату, потом в тёмные сени, уставленные досками и полуготовыми гробами. Наконец, священник отпер заднюю дверь своей лавки, и они оказались в маленьком дворике, на другой стороне которого стоял скромный жилой дом. Преодолев небольшое — в три ступени — крыльцо, Вольх открыл дверь и пригласил девушку войти в своё жилище.       Здесь всё пахло ладаном, воском и пылью, и во всей этой однообразной массе запахов резко выделялся запах медикаментов и специфический запах опия. Линали чихнула и тут же испуганно зажала себе рот ладонью — в доме стояла такая вязкая тишина, что её, казалось, можно потрогать руками.       Священник тем временем приблизился к закрытой двери и осторожно её открыл, стараясь, чтобы скрип несмазанных петель был не таким оглушительным.       — Проходите, — шёпотом произнёс он. — Ваш напарник сейчас более-менее спокоен, поэтому лучше не будите его.       Вольх отступил в сторону, позволяя Линали войти в небольшую комнату. Источником света здесь служило окно, занавешенное синей шторой, которую шевелил тёплый воздух, лениво вливающийся через незахлопнутую раму. В комнате было тепло, но не так душно, как на улице, и воздуха здесь хватало на то, чтобы дышать и не давиться при этом сухой пылью.       Линали поймала себя на том, что слишком уж усердно разглядывает незатейливый интерьер, как будто боится сместить взгляд. Она глубоко вздохнула и приблизилась к кровати почти вслепую. Здесь, в этой комнате, запах лекарств и наркотика был особенно силён, отчего воздух казался словно бы холоднее.       Девушка облизнула пересохшие губы и медленно, словно с опаской, подняла взгляд с пола выше, скользнула взором по серому от частых стирок полотну простыни и подушки, по которой тянулись тёмно-синие пряди. Кто-то аккуратно убрал их сторону, чтобы волосы не спутались или не упали на лицо, и Линали было очень трудно представить за этим занятием Хассана.       Она внимательно вгляделась в лицо спящего экзорциста, цепляясь взглядом за каждую мелочь. За мелкие ссадины и царапины на лбу и щеках, за крошечные пятна синяков, за синие ореолы вокруг закрытых глаз. Линали осторожно вздохнула, чувствуя, как отступает тревога. Ей хотелось сползти на пол, но она стоически удержалась на ногах.       Всё хорошо. Теперь всё и впрямь хорошо.       Она снова покосилась на Канду, жадно вглядываясь в то, как он дышит и в такт дыханию вздымается и опадает грудь. Теперь казалось просто невероятным то, что всего сутки назад он лежал совсем как мертвец в грубо сколоченном гробу, а ещё сутками раньше над ним было два метра земли. Сейчас, при свете дня, всё произошедшее казалось ей просто дурным сном, затхлое послевкусие которого по-прежнему лежит на языке.       Линали осторожно опустилась на табурет, стоящий у изголовья кровати. Тот скрипнул под её весом, и девушка про себя поморщилась от резкого звука. Здесь, в доме священника, было очень тихо, и малейший шум резал слух. Девушка попыталась успокоиться и с удивлением заметила, как дико колотится под рёбрами сердце. Она потёрла лоб и снова повернулась к Канде, повторяя самой себе, что он крепко спит и очнётся не скоро. А значит и разговор, которого не избежать, тоже произойдёт ещё не скоро. Впрочем, быть может, и не будет никакого разговора.       Она хорошо знала Канду и понимала, что в таком состоянии он не захочет говорить с ней и вообще с кем бы то ни было. Он просто молча соберётся и уйдёт. Даже если вернётся в Орден — что, скорее всего, и произойдёт, — то будет избегать её и всех окружающих. Иногда Линали думалось, что в нём ещё слишком много осталось от угрюмого мальчишки, каким она его впервые встретила.       Но пока не время думать об этом. Канда жив, а значит, что всё нормально. Скоро они вернутся домой.       Линали скривила губы в усмешке, но заставила себя не думать о том, что место, куда они снова и снова возвращаются, всё меньше походит на дом и всё больше — на казематы. Едва ли дело тут в новой планировке штаба. Наверное, просто для неё самой эти стены с каждым новым месяцем становятся всё более тесными и колючими. Но она упрямо желает вернуться назад, помня, ради чего — кого — возвращается.       Девушка сама себе покачала головой и повернулась к спящему экзорцисту. Тот был бледен, но дыхание оставалось ровным и глубоким, как у спокойно спящего человека. Даже во сне лицо Канды было непроницаемым и угрюмым, с упрямо сжатыми губами и напряжённой складкой над переносицей. Чуть помедлив, Линали протянула к нему руку, не до конца понимая, для чего это делает.       — Почему ты всегда такой? — вдруг спросила она, зная, что не услышит ответа. Пальцы, дрогнув, застыли над его лбом. — Злой, грубый, жестокий, циничный. Ты же на самом деле никому не желаешь зла. Знаешь, мне всегда думалось, что на самом деле ты просто очень одинок. Прости меня — за то, что дала тебе ложную надежду. Если бы для нас вообще было возможно… было реально что-то построить, я бы с радостью пошла вместе с тобой. Не знаю, смогла бы я полюбить тебя, но, по крайней мере, дала бы всё, что только способна дать другому человеку. Тепло, заботу, надёжность… Одним словом, то же самое, что есть сейчас. Но тебе ведь нужно не это, да? Тебе мало этого, я понимаю.       Линали знала, что Канда её не слышит и уж точно не ответит, и от этого чувствовала себя куда раскованней в словах. Она опёрлась спиной о стену, запрокинула голову, глядя в потолок и продолжила говорить очень тихо, изливая из души тайну, которая кололась там уже очень давно:       — Когда я только осознала… осознала и приняла то, что люблю его, мне хотелось каждую минуту своей жизни быть рядом с ним. Я испытывала просто невероятное желание владеть предметом своей любви, никого другого не подпуская на расстояние пушечного выстрела. Я знала, что это невозможно, и это душило меня. Мне казалось, что если я хоть минуту буду вдалеке, то он остынет ко мне, и чувства, которые есть у нас, просто испарятся. Как будто не было. Сейчас я понимаю, как глупы эти мысли, но тогда мне именно так и казалось. Я понимаю… кажется, понимаю, что ты чувствуешь. Когда я пришла поговорить с ним, то больше всего боялась отказа. Но мне повезло. Тебе, к сожалению, нет. Я не могла дать тебе другой ответ. Я люблю тебя как друга, ты очень дорог мне. Но как мужчину люблю другого. Разве честно по отношению ко мне требовать сказать тебе «да», Канда? Разве это правильно?       Она посмотрела на экзорциста, но тот по-прежнему спал и был не в силах что-то ответить ей. Линали вздохнула, проглотив ком в горле. Её душило какой-то непонятной, противоестественной обидой, которую хотелось выплеснуть кому-то, высказать всё, пожаловаться на несправедливость этого мира. В этот момент она вдруг поняла, что чувствует обиду и на Канду в том числе. За то, что он заставляет её чувствовать себя виноватой, когда её вины нет вообще. Именно тогда, когда обида сложилась во что-то внятное, Ли-младшая ощутила, как у неё перехватывает дыхание, а воздух в груди горячеет.       Обида обрастала злостью и растерянностью. Линали была зла на себя и вместе с тем не понимала, откуда все эти эмоции взялись. Они были спаяны так крепко, как сиамские близнецы. Она обижена на Канду за то, что из-за него чувствует себя виноватой, и злится на себя за эту обиду. И из-за кипящей в душе клоаки совершенно потеряна и не знает, как эту бурю обуздать.       — Ну вот, — Линали болезненно усмехнулась. — Я пришла проведать тебя, а сама сижу и бережу свои царапины. Как самолюбиво и эгоистично с моей стороны. Ведь и пришла я для того, чтобы успокоить себя. Тебе я всё равно ничем не могу помочь. Канда, я такая лицемерка.       Её рот скривился, исказив уродливой полуулыбкой девичье лицо. Линали закрыла его руками, опустив голову. Вопреки своему признанию, она вдруг почувствовала себя намного спокойнее, чем за все дни до этого. Будто бабочка, наконец, выбравшаяся из своей уродливой куколки.       Ли-младшая глубоко вдохнула и медленно выдохнула, выравнивая сбившееся было дыхание. Она по-прежнему не представляла, как вести себя с другом, когда тот очнётся, но того леденящего страха уже не было. Девушка снова посмотрела на Канду, который остался равнодушен и глух к её исповеди, и снова обречённо выдохнула.       — Знаешь, я надеюсь, что ты всё-таки будешь счастлив с кем-то другим. И я очень надеюсь, что женщина, которую ты полюбишь, не будет похожа на меня. Не надо любить, таких, как я, — Линали покачала головой, прекрасно понимая, что говорит в пустоту. Если придётся, она повторит ему эти слова, но сейчас говорит больше для себя, словно приводя в порядок то, что предстоит высказать. — Ты по-своему эгоистичен и в любви тоже. Тебе нужно, чтобы та, которую любишь ты, любила только тебя одного. Но такие, как я, любят многих. Любят своих друзей, свою семью. Любят почти так же сильно, как тех, с кем делят постель. Тебя такое не устроит. Поэтому пусть она не будет такой, как я. Пусть она любит только тебя одного, как ты того хочешь.       Она протянула руку к его лбу, собираясь убрать мелкую прядку, упавшую на лицо, но стоило прикоснуться к чужой коже, как Линали немедля отдёрнула ладонь. Канда был холодный, как льдина. Лоб его был сухим и ледяным, и на секунду девушке показалось, будто она прикасается к мертвецу.       Экзорцистка вскочила с табурета и выбежала из комнаты прочь.       — Отец Вольх!       Священник показался из маленькой кухоньки и выглядел изрядно удивлённым.       — Да, дочь моя?       — Послушайте, я, конечно, не эксперт, но он разве должен быть таким холодным? — спросила девушка с растущей тревогой.       Священник сам прошёл в комнату больного, наклонился над ним и приложил к его лбу запястье. Тревога Линали передалась и ему тоже. Вольх спешно ощупал шею и грудь экзорциста, нахмурился и вернулся к девушке столь же обеспокоенный.       — Надо сходить за Хассаном. Нет, такого быть не должно.       — Я схожу. Я знаю, где он остановился.       Линали, не дожидаясь последующих указаний, выскочила за дверь. Тревога, как заноза, свербела в груди и заставляла бежать по улицам Шамаза в сторону уже знакомой гостиницы. Девушка, не замедляя шага, влетела в питейный зал, стрелой пронеслась по лестнице, преодолев ту в три широких шага. Перед дверью в номер араба она несколько замедлилась, собираясь постучать, но беспокойство за друга загнало манеры в самый дальний угол. Экзорцистка толкнула дверь, и та с шумом отворилась, почти ударившись о стену.       Хассан, впрочем, уже не спал. Линали застала тот самый момент, когда врач, сидя на кровати к входу спиной, спешно застёгивает ремешок своей маски на затылке.       — Полагаю, что-то с моим проблемным пациентом пошло не так, да?       Его голос после сна был таким же ровным, как и всегда, будто врач и не спал вовсе. Линали бы удивилась этому, если бы сейчас её не топила собственная тревога.       — Да. Кажется. Он очень холодный. Отец Вольх сказал, что надо привести вас.       Хассан тяжело вздохнул и поднялся с постели.       — Пару минут, мне надо собраться.       Ибн Умар не выглядел обеспокоенным, насколько об этом вообще можно было судить по закрытому маской лицу. Собирался он быстро, но без лишней суеты, даже с каким-то деловым спокойствием. Наконец, ровно через две минуты врач накинул на плечо лямку своей плотной непромокаемой сумки и первым вышел из комнаты. Линали с секундным опозданием вышла следом и захлопнула за собой дверь. До дома священника они шли в быстром темпе, хотя Линали так и подмывало схватить Хассана за локоть и сорваться на бег. Впрочем, поступать подобным образом она не смела и потому просто старалась шагать как можно быстрее. Впрочем, Хассан шёл даже быстрее неё, ибо превосходил девушку в росте, и благодаря этому шаг его был куда шире.       Когда они вошли в дом отца Вольха, Хассан первым же делом направился к пациенту. Он бегло осмотрел его, прощупал пульс и тихо произнёс пару выражений на непонятном Линали наречии. К её удивлению, священник быстро ответил ему, и девушка практически ощутила, как ибн Умар помрачнел.       — Придётся срочно будить, — твёрдо произнёс врач, начиная что-то выискивать в своей сумке.       — Подожди, — Вольх перехватил руку Хассана. — Ты же понимаешь, какая будет реакция.       — Понимаю, но оставлять его так нельзя. Если начнёт буйствовать — привяжем.       Священник отпустил руку медика и отошёл от него, встав рядом с Линали.       — Не волнуйтесь. Он знает, что делает.       В его словах не было особой уверенности, и это изрядно подкосило надежду девушки на успех.       Тем временем Хассан извлёк из сумки небольшой продолговатый пакет и вскрыл его. Внутри обнаружился заполненный чем-то прозрачным стеклянный шприц; его игла холодно поблёскивала, и от этого блеска становилось не по себе. Линали едва заметно сглотнула. Почему-то в этот момент ей вдруг стало жутко, и даже присутствие рядом отца Вольха не вселяло в неё спокойствия.       Хассан отложил шприц в сторону, вынул из сумки ещё один запечатанный пакет — на этот раз с проспиртованными тампонами — и бросил на Канду непонятный взгляд. Потом глянул на невольных зрителей и про себя пришёл к выводу, что помощи от них ждать не приходится. Линали сейчас в оцепенении, а Вольх в здравом уме не сунется к пациенту, над которым собираются производить ту процедуру, какую задумал араб.       — Я бы советовал вам выйти и закрыть дверь поплотнее, — совершенно ровным голосом известил Хассан, берясь за нижний край своей маски пальцами. Линали, несмотря на общий накал ситуации, вся подобралась и вытянула шею, чтобы не пропустить момент, когда врач, наконец, свою маску снимет. Но тут её ждало жестокое разочарование. Хассан потянул за край — и нижняя часть маски просто отделилась от верхней, явив на обозрение только острый подбородок без единого признака растительности, губы да нижнюю часть щёк, одна из которых — левая — была рассечена тремя полосками тонких рубцов.       Следующим из сумки был извлечён непрозрачный запечатанный сосуд, из которого Хассан вытащил пробку, отчего по комнате разнёсся удушливый сладкий запах, похожих на который Линали ещё не доводилось встречать. Она закашлялась, прижав ладонь ко рту.       — Вы ещё здесь? — с нотой угрозы в голосе поинтересовался врач, зачем-то снимая сапоги и отставляя их подальше в угол. Вольх молча взял Линали за локоть и потянул за собой.       — Вам не нужна помощь? — спешно спросила девушка, не давая священнику увлечь себя из комнаты.       — Нет. Не в этом деле. Пожалуйста, ни о чём не беспокойтесь и дайте мне работать.       Вольх и Линали покинули комнату, и священник закрыл за собой дверь.       — Нам надо просто подождать, — мягко произнёс он. — Хассан знает, что делает.       Ли-младшая ничего ему не ответила, только порывисто кивнула и встала напротив закрытой двери, опираясь спиной о стену. По правде сказать, она бы с куда большей охотой осталась и помогла арабу, но тот ясно дал понять, что в помощи не нуждается.       Тем временем Хассан, удостоверившись, что дверь закрыта плотно, приблизился к пациенту, быстро обработал место укола тампоном и сделал инъекцию. После этого нужно только засекать время и надеяться, что пациент не будет особо брыкаться, чтобы выбраться и пойти куда его больной голове вздумается. Мысленно отсчитывая секунды, ибн Умар приблизился к тумбочке, на которую поставил непрозрачный сосуд. Приторный аромат снадобья почти выветрился, и теперь из узкого горлышка пахло уже не так невыносимо, как до этого. Хассан до последнего не хотел поить Канду этой дрянью, хоть она и помогла бы ему быстрее прийти в себя.       Оставалось тридцать две секунды, и у врача не было больше времени на раздумья. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, а когда спустя пару секунд выдохнул, воздух заполнился призрачным холодом. Хассан знал, что под своей маской он побелел, как мертвец, а в глубине зрачков сейчас полыхают зелёные искры мёртвого пламени. Мир вокруг него словно замедлился и потемнел. От подобной метаморфозы закружилась голова, и арабу пришлось опереться руками на тумбочку.       Осталось пятнадцать секунд.       По гортани, от самого сердца, прошла волна колючего холода, от которого заломило зубы. Хассан резко выдохнул, но за первой волной последовали и другие. Теперь его дыхание просто обжигало могильным холодом, а сердце осторожно замедляло свой ход. Наконец, ровный пульс сменился редкими одиночными ударами, и врач повернулся к экзорцисту, который в любую секунду мог очнуться.       Но этого почему-то не происходило. Араб снова прикинул, сколько прошло времени. От инъекции уже должен был быть эффект, особенно от такой дозы. Но Канда как будто издевался над попытками заставить его очнуться и продолжал успешно изображать из себя труп.       Про себя Хассан понимал, что, скорее всего, на деле это просто уловка вечно подозрительного экзорциста, чья настороженность никуда не делась даже после путешествия на тот свет и обратно. Конечно, он проснулся, иначе и быть не могло. И сейчас, продолжая ощущать призрачную опасность, он просто выжидает, пока потенциальный враг приблизится сам, ибо осознаёт, что сил у него мало и на рывок их едва ли хватит. Арабу не улыбалось быть удушенным, но при том он понимал, в каком именно состоянии сейчас находится Канда. Ему бесполезно что-то пытаться объяснить, он всё ещё в плену каких-то своих мыслей и навязчивых образов.       Не торопясь приближаться, но напряжённо следя за неподвижным экзорцистом, Хассан осторожно сжал сосуд обеими руками и, набрав в грудь воздуха, выдохнул в самое горлышко. Ёмкость и её содержимое резко похолодели, и Хассан отставил флакон в сторону.       «Бездна, дай мне сил», — обречённо проговорил про себя врач и осторожно подошёл к экзорцисту. Тот не реагировал, но Хассан не давал себе обмануться. Он медленно наклонился к Канде, прислушиваясь к изменившемуся ритму дыхания, и в тот же момент чужая рука метнулась к шее ибн Умара. Даже будучи больше нежитью, чем живым человеком в этот момент, Канда по-прежнему сохранял былую скорость движений, однако Хассан такого и ждал. Метящую ему в горло руку он отклонил в сторону с почти отеческой мягкостью, вторую перехватил в запястье и сильно сжал, вздёрнув её над головой экзорциста и прижав к подушке.       На секунду они встретились взглядами. У Хассана глаза были светло-серые, сейчас окрашенные зеленоватым огнём мёртвых, и они, как безумные, светились из прорезей его маски. У Канды цвета радужки было уже не разобрать — из-за лекарств, которыми его упорно отпаивали в последние сутки, зрачок расширился, от чего глаза у экзорциста казались антрацитово-чёрными и глубокими, как самые тёмные колодцы. Осмысленности с них было ровно столько же, как в тех колодцах, и Хассан не строил пустых надежд на то, что до мечника удастся достучаться.       Пытаясь как можно сильнее сковать его движения, врач с ногами взобрался на кровать и сел на пациента сверху, прижимая его бёдра и руки к постели. Канда на пару коротких секунд затих, собираясь с силами. Зрение его подводило, и он с трудом различал того, кто сейчас восседал на нём, лишая свободы движений. По правде сказать, Юу вообще этого человека почти не видел, разве что белая маска казалась ему одним белым приметным пятном, позволяющим определить, где у незнакомца лицо.       Кто этот человек? Что он или она пытается сделать? Где он вообще находится и почему так холодно?       У человека были по-женски тонкие пальцы и запястья, сам он казался очень лёгким, и что-то подсказывало мечнику, что это всё-таки женщина. По крайней мере, в пользу этого довода говорило одно здравое наблюдение: пока непонятное создание с белым пятном вместо лица елозило пахом по его бёдрам, то никаких специфических выпуклостей Канда не ощутил.       Хассан, видя, что пациент пока не планирует вырываться, решил действовать быстро и, на секунду перестав удерживать запястья экзорциста обеими руками, потянулся за стоящим на тумбочке флаконом. Однако на этом покладистость Канды приказала долго жить — он рванулся из чужой хватки, но сначала потерпел неудачу. Хассан про себя помянул всех нечистых, каких вспомнил, и быстро приложился губами к горлышку сосуда. Экзорцист продолжал целенаправленно выбираться и до желанной свободы оставался один рывок, с которым, впрочем, ибн Умар не совладал.       Однако душить или оглушать врача Канда почему-то не торопился и вместо насильственных действий рванул рубашку араба вверх.       Это явно было что-то новое. Раньше нововоскрешённые ревенанты пытались убить Хассана, но этот был с дефектом. В тот момент, когда ледяные руки мечника проникли под одежду и прошлись по спине, медика пробрало до самого нутра и совсем не от холода. Он про себя выругался и попытался отстраниться, но Канда, найдя источник столь желанного живого тепла, не собирался отпускать его так просто, особенно когда к желанию согреться стало прибиваться ещё одно, совсем уж неожиданное в данных обстоятельствах.       Экзорцист обхватил Хассана за талию и, резко перевернувшись, подмял его под себя. Ибн Умар едва не проглотил лекарство, которое продолжал держать во рту. От его приторной сладости уже сводило в судороге язык, и Хассан опасался, что через какое-то время просто рискует снадобьем захлебнуться.       Чужие руки были настойчивы. Хассан едва удержался от того, чтобы банально не ударить экзорцисту коленом в солнечное сплетение, благо такая возможность у него была. Однако при этом врач прекрасно понимал, что сейчас перед ним едва очнувшийся ревенант, который не ощущает боли. Один только холод, который ничем не унять, кроме прикосновения к человеку, который и проводил воскрешение. Впрочем, при этом почему-то у разных ревенантов появляются самые разные желания — от «убить некроманта» до «сожрать некроманта».       «Надеюсь, обойдётся без свидетелей», — между делом подумалось Хассану, пока он честно пытался убрать чужие руки от своей груди. — «А то зайдёт сейчас кто-то из неравнодушных да сердобольных, вот зрелище-то будет».       Наконец, про себя решившись, некромант обхватил лицо ревенанта ладонями, за что удостоился полного удивления взгляда, что смотрелось даже умилительно. В эту секунду Канда показался больше растерянным и не знал, чего ему стоит ожидать от досель неуступчивой, но тёплой незнакомки с белым пятном вместо лица. Ещё больше он удивился, когда она приподнялась и прижалась губами к его рту, подмывая ответить на свой поцелуй.       Он ответил, и в тот же миг в его рот и горло хлынула приторно-сладкая жидкость, которую Канда захотел немедля выплюнуть. Однако сделать этого ему не дали — одна рука настойчиво легла ему на затылок, не позволяя отстраниться. Вторая, соскользнув со щеки, опустилась на шею и вдруг настойчиво провела вниз по кадыку, заставляя сделать глоток против воли.       По телу расползлось непонятное оцепенение, и мечник, ослабев, всем весом навалился на незнакомку, которая ещё пару минут пролежала под ним неподвижно, позволяя телу впитывать живительное тепло. Но спустя эту пару минут она осторожно вывернулась из-под придавившего её экзорциста и встала рядом с кроватью. Сил на то, чтобы остановить или вернуть её, у Канды не оставалось, и он просто наблюдал за тем, как она перемещается по комнате, быстро обуваясь и складывая разложенные на тумбочке вещи обратно в свою сумку.       Хассан быстро вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной. Впервые за столь долгое время врачебной и некромантской практики его буквально била дрожь после произошедшего.       — Ну как? — осведомился Вольх, всматриваясь в араба на предмет повреждений.       Хассан в ответ выдал заковыристую словесную конструкцию, которая красочно описывала, как именно всё прошло. Линали, заслышав столь интересное изложение произошедшего, против воли покраснела. Однако внешний вид ибн Умара подтверждал каждое его слово.       — А если подробнее? — продолжал допытывать священник, и по его глазам было видно, как ситуация его забавляет. — Кстати, проходи на кухню. Там и расскажешь.       Что-то проворчав себе под нос, Хассан всё-таки последовал совету Вольха и перебрался вслед за ним на небольшую кухню, полную запахов свежего чая. Священник поставил перед некромантом чашку с почти чёрной жидкостью, от которой пахло далеко не чаем. Ибн Умар принюхался: от чашки поднимался пар и аромат крепкого кофе. Он вздохнул и сделал большой глоток. Кофе был горьким и сладким одновременно, и нормальный человек, наверное, не смог бы пить такую бодягу, которая на одну половину состоит из кофейного сиропа, а на другую из сахара.       — Ну? — подогнал его с рассказом Вольх, и Линали буквально ощутила, как вокруг Хассана всколыхнулась волна раздражения, нацеленная, впрочем, не на самого священника. Девушке показалось, что больше араб злится на себя самого.       — Это было что-то новенькое, — процедил, наконец, врач. — Меня раньше пытались задушить, зарезать, избить и даже загрызть, но этот!       Хассан сделал ещё один глоток, излишне нервно сжав ручку своей чашки.       — «Не занимайтесь войной, занимайтесь любовью», — невероятно ядовито процитировал он и весь содрогнулся. — В общем, этот пытался меня поиметь.       За столом стало тихо. Линали едва не подавилась своим чаем, Вольх же молча созерцал всклокоченного араба напротив. Хассан, понимая, что собеседникам этого мало, со вздохом признался:       — Он меня всего общупал.       — Где? — живо поинтересовался священник, едва подавляя смех.       — Везде, — огрызнулся в ответ араб. — Куда дотянулся, там и щупал. Я впервые попал в такую ситуацию.       Вольх, не выдержав, захохотал в голос, за что удостоился просто убийственного взгляда со стороны Хассана.       — Что в этом смешного? — холодно поинтересовался он, и Вольх спешно взял себя в руки.       — Ничего. Просто… такого ведь раньше не бывало, да?       — Нет. Впервые произошло. Прочие реагировали более бурно.       — Дааа, — протянул священник, снова борясь с хохотом. — Если б все твои пациенты тебя хотели…       Хассан со стоном уронил голову на столешницу.       — Вольх, прошу тебя.       — Я просто к тому, что вот, кажется, нашёлся твой единственный.       — Если ты не замолчишь… — тихо начал Хассан, посмотрев на священника. Тот примиряюще поднял руки.       — Прости, прости. Перегнул.       Губы у Вольха, однако, насмешливо кривились. Он быстро встал из-за стола, извинился и вышел из кухни. Через полминуты экзорцистка и медик услышали его полузадушенный хохот из соседней комнаты. Когда священник вернулся, то по долгому красноречивому взгляду Хассана понял, что тот слышал всё.       — И что ты планируешь дальше делать? — намного спокойнее поинтересовался мужчина, сцепляя пальцы в замок.       — С ним или вообще? — поинтересовался ибн Умар, но ответа ждать не стал. — Если первое, то мне придётся дежурить около него ещё несколько дней, пока состояние не нормализуется. После этого стребую плату по стандартному тарифу и поеду дальше.       — И какова цена? — осторожно поинтересовалась Линали. — Я слышала, что ваши услуги дороги.       — Я беру плату с тех, кто может заплатить, — пояснил Хассан, заслышав в словах девушки тонкую ноту осуждения. — Я не возьму денег с бедняков или других, кто просто не в состоянии внести плату. Для них я работаю бесплатно. Однако экзорцисты — это совсем другой случай. Я знаю, что Орден очень высоко ценит ваши жизни, поэтому цена, которую я запрошу, для вашего друга вполне подъёмная. Я тоже ценю своё время и свои услуги.       — Я не хотела вас обидеть…       — Я знаю. Мне нужно вернуться к пациенту.       Хассан быстро поднялся со стула и ушёл в комнату больного.       Линали посмотрела ему вслед и, допив чай из своей кружки, тоже засобиралась.       — Я вас провожу, — предложил Вольх. — Негоже девушке передвигаться по такому городу в одиночку.       — Мне кажется, я уже это слышала, — улыбнулась Линали и не стала возражать против компании священника. В противовес ибн Умару он был куда более приятен в общении, и его присутствие навевало какое-то особое спокойствие.       Когда они вышли из дома, солнце уже палило не так яростно, и небо подёрнулось лёгкой дымкой облаков. С запада дул влажный ветер, который в скором времени обещал принести ненастье. Однако пока прохладнее от этого не становилось, и духота продолжала донимать горожан. Линали смахнула со лба быстро выступившую испарину и заправила выбившуюся прядь волос за ухо. После разговора с Хассаном ей, как и всегда, стало почти физически зябко, и она была рада оказаться от мрачного врача подальше.       — Не таите на него обиды, — вдруг проговорил Вольх, явно почувствовав настроение экзорцистки. — Хассан хороший человек.       — Я знаю, — проговорила Линали и нисколько не покривила душой. Она отчего-то чувствовала в молчаливом арабе то тепло и свет, что исходят от людей, у которых за душой нет зла. — Просто он… очень прямолинеен.       — Да, это он умеет, — согласился священник.       Какие-то время они прошли в молчании, но спустя несколько минут Линали решилась спросить:       — Вы давно с ним знакомы?       Вольх на миг задумался, но ответ озвучил достаточно уверенно:       — Три года. Он очень помог мне. Практически меня спас.       Девушка посмотрела на него вопросительно, явно ожидая продолжения. Наверное, неудивительно слышать от кого-то, что его спас врач, но Линали хотелось узнать об этом человеке хоть немного больше. Про себя она снова недобрым словом помянула собственное любопытство, однако было уже поздно.       Вольх покачал головой в ответ на какие-то свои мысли.       — Знаете, я не всегда был священником. Десять лет назад у меня была жена, Хельга. Она была датчанка и часто болела, когда мы приехали в Шамаз. Мы долго не могли завести ребёнка. Наверное, из-за болезней Хельги один за другим случались выкидыши, и мы почти отчаялись. А потом всё-таки удалось. Она была так счастлива в то время.       Священник улыбнулся своим воспоминаниям, и на эти короткие секунды его лицо помолодело. Однако его улыбка быстро погасла.       — Мы всячески старались сделать так, чтобы беременность протекала безопасно. Хельга практически поселилась у местного врача, и в целом всё проходило благополучно, но потом, до положенного срока, у неё начались схватки. Роды затянулись, Хельга мучилась болями почти двое суток. На третью ночь она родила. Мальчика. Мёртвого. И сама умерла от кровопотери спустя несколько дней. После этого я уехал из Шамаза и влип в очень неприятную историю. Даже не в одну. Сначала всерьёз запил, потом влез в карточные долги и после этого однажды просто очнулся на рудниках. Я тогда пытался объяснить, что оказался там по ошибке, но выяснилось, что ошибки никакой нет, и я добровольно отправился на каторгу, чтобы выплатить долги. В итоге проработал там два года и обзавёлся разными лёгочными хворями, переломами и ещё множеством неприятных вещей, какие только можно поймать в этих проклятых шахтах. А потом стало ещё хуже. Болезнь просто убивала меня изнутри, и чтобы унять боль я пробовал разные… хм… запрещённые травы. Они стоили недёшево. Поэтому я работал у человека, который эти травы выращивал и перевозил. Я ходил с караванами по горным тропам, проносил эту дрянь в города, а полученную плату просаживал в одном из притонов, куда и привозил товар.       — Вот так история, — поражённо проговорила Линали, про себя удивляясь тому, как этот человек мог быть подручным наркоторговцев. Видимо, человеческая внешность и впрямь очень обманчива.       — Это ещё не конец, — усмехнулся Вольх. — Однажды, после долгого перехода через горы, мы вернулись обратно, в поселение, где товар и готовили. Человек, на которого я работал, тогда приехал, чтобы проверить, как идёт заготовка. Знаете, то, что мы перевозили, было не безобидным куревом, каким балуются в домах удовольствий. Это было ядрёное ядовитое зелье, от которого легко можно преставиться. Опытные смешивали его с табаком, чтобы не отравиться, а вот новички, которым такая штука впервые попалась в руки, нередко умирали. В общем, та ещё была дрянь. Пока мы шли по тайным путям к поселению, нас всех преследовало ощущение слежки, однако, сколько бы мы не обыскивали округу, так никого и не нашли. Потом прошло несколько дней, прибыл Аббас, день прошёл спокойно, а вечером к нему привели человека, которого обнаружили близ поселения. Меня тогда удивило то, что охранник, который его привёл, не снял с него маску.       — Это и был Хассан? — удивилась девушка. Впрочем, удивление своё она почти сразу же подавила. Чему уж тут удивляться, если ибн Умар набирает самый неожиданный круг знакомых.       — Да, это был он. Из его разговора с Аббасом я понял, что из-за его товара погибли несколько человек, которых Хассан лечил.       Вольх замолчал, хмурясь. Покосился на Линали, но та жаждала продолжения. Она уже и сама знала, как яростно оберегает медик своих пациентов. Кажется, что если сам Тысячелетний Граф явится за его подопечным, то даже против него араб не побоится выступить.       — И что же? — подгонять собеседника было дурным тоном, но сейчас Линали просто кололо желание узнать, что же произошло дальше.       Он договорился с Аббасом? Посулами или угрозами? А может быть, шантажом?..       Вольх вздохнул и мрачно проговорил:       — Хассан вогнал кинжал ему в горло.       Линали остановилась, ошеломлённо глядя на священника. Они точно сейчас говорят о том человеке, который ныне остаётся рядом с бредящим экзорцистом? О том самом, что лечил её саму не так давно?       Вольх усмехнулся, видя её взгляд.       — Понимаю ваше удивление. Но Хассан… Скажем так, его внешность достаточно обманчива. Он с ранних лет оказался брошен на войну, и за эти годы научился калечить и убивать почти так же хорошо, как и лечить. И нет, я не знаю подробностей. Он не очень охотно говорит об этом.       Девушка кивнула, переваривая эту информацию. Что ж, теперь понятно, отчего ибн Умар такой скрытный и жестокий. Бывший солдат, который решил посвятить жизнь тому, чтобы спасать людей, а не отправлять на тот свет. Искупления ради или ещё по каким-то причинам — это знал только он сам, и едва ли у него появится желание с кем-то откровенничать на эту тему.       — Так, собственно, после того, как он расправился с Аббасом, его попытались остановить, но без особого успеха. Я тогда думал, мне конец. Хассан приблизился ко мне и ударил рукоятью кинжала в висок. Очнулся я уже в монастыре, у подножия гор, там же узнал о том, что где-то в горах был пожар. Я тогда понял, что поселение сожгли. Оказалось, что со мной привезли ещё нескольких ребят из шайки Аббаса и девушку — его, как он сам говорил, питомицу. Когда я пошёл навестить её, то застал там Хассана. Мы тогда говорили. Долго говорили. Он всё знал обо мне. О Хельге, о том, как долго мы с ней мечтали о ребёнке. О тех двух годах в шахтах. О том, что лёгкие у меня уже никуда не годятся и жить мне с ними осталось меньше года. Я понятия не имею, откуда ему всё это было известно. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли. В общем, он согласился лечить меня, хоть и сказал, что шанс невелик. После этого я ещё какое-то время прожил в монастыре, там принял постриг и вернулся сюда, в Шамаз. Стал священником. Мои бывшие товарищи разбрелись по миру, но я надеюсь, что больше они ни в чём таком замешаны не были. Иначе их нашли бы и исправили «ошибку своего милосердия».       — Разве милосердие бывает ошибкой? — отстранённо поинтересовалась Линали, про себя поражаясь рассказанной священником истории. Карточный игрок, каторжник, наркоторговец — это совсем не те слова, что подходят для описания порядочного священнослужителя. Однако Вольх менее всего походил на бессовестного подонка, а в его словах о собственном прошлом звучало обречённое принятие.       — Порой бывает, — хмыкнул священник. — И это заставляет нас становится беспощадными. Даже к тем, кто нашего милосердия действительно заслуживал. Поэтому в нём, в милосердии, тоже нужно быть осторожным.       Линали остановилась, глядя на Вольха с прищуром.       — Почему это звучит, как предупреждение?       — Потому что вы очень добрая девушка, Линали. Мир для таких, как вы, жестокое место. Его несправедливость убивает вас и делает совершенно другими людьми, которые хуже вас. Поэтому тщательно выбирайте, кому даруете своё милосердие. Не всякий поступок можно простить.       Девушка пристально смотрела в лицо священника и понимала, что его слова о прощении адресованы скорее самому себе. Он себя не простил, нет. Вина будет пожирать его душу до конца дней, потому что есть люди, неспособные даровать прощение самим себе. Хорошо это или плохо — сложно сказать. Однако теперь, когда произошло уже столько непозволительных событий, Линали с каким-то странным облегчением могла сказать, что не относится к таким людям.       Она про себя усмехнулась и отвела взгляд.       — Уже почти пришли, — известила девушка, кивая на здание гостиницы, стоящее на торце улицы.       — О, хорошее место, — одобрил Вольх. — Вы уже пробовали мясные пироги, которые тут подают?       Девушка улыбнулась и отрицательно покачала головой.       — Нет, пока не довелось.       — И зря, вы не знаете, что теряете. Пожалуй, зайду с вами, попрошу Адху приготовить и для меня парочку.       Они вошли в душный и полный сейчас питейный зал, где и распрощались. Вольх приблизился к стойке и разговорился с трактирщиком, а Линали, поморщившись от излишне резкого взрыва пьяного хохота и витающего в воздухе запаха перегара, поспешила подняться к себе. Давешняя компания, что в своё время напомнила ей настоящий табун, по-прежнему сидела здесь и так же, как и до этого, шумела. Дебоширить или приставать к посетительницам и посетителям они пока не спешили, но девушка всё равно испытывала желание убраться от них подальше, из-за чего и по лестнице она поднималась торопливее обычного.       Когда она скрылась, Вольх оглянулся через плечо на излишне шумную пьяную компанию и тихо поинтересовался у хозяина:       — Что за парни?       Трактирщик проследил за его взглядом и только пожал плечами.       — Не знаю, но они уже несколько дней тут постоем. Платят исправно, особо не буянят, вот только каждый день нажираются, как свиньи. А что такое? Лица знакомые?       Вольх не стал скрывать:       — Да, есть одно. И мне очень не нравится, что он объявился здесь в такое время. Можешь выяснить, кто такие и зачем явились?       Трактирщик тяжело вздохнул и вперил в Вольха не менее тяжёлый взгляд.       — Только ради нашей дружбы, Вольх. Результат не обещаю, но твоим опасениям привык доверять. Вечером передам всё с посыльным.       — Спасибо тебе. Я буду тебе должен.       — Конечно, будешь. Правда, за душой у тебя одни гробы, поэтому повремени-ка с оплатой.       Вольх только рассмеялся и попрощался с хозяином. Домой он возвращался, однако, в довольно мрачном расположении духа. Не нравилось ему то, что один из его бывших товарищей по грязной работе у Аббаса внезапно объявился в Шамазе. Этот-то был не просто его подручным, а младшим братом, которого старший сурово поучал своему ремеслу. Парень вроде был неплохой, да и Хассан тогда оставил его с ещё несколькими выжившими в монастыре. Если только это не ещё одна ошибка его милосердия.       Вольху не хотелось бы, чтобы всё сложилось подобным образом. Но появлению старого знакомого он был не рад. Лучше бы прошлое так и оставалось прошлым, а не совалось в настоящее, грозя его отравить. Хотя что-то подсказывало мужчине, что этот молодец здесь совсем не по его душу. Они с Яримом и не общались толком в бытность ещё «караванщиками», поэтому вряд ли он явился для задушевного разговора с Вольхом. Тут дело, скорее всего, в другом.       Когда он пересёк порог, небо уже помрачнело. В горячем воздухе чувствовалось дыхание скорого дождя, а ноющие кости подсказывали, что тот вполне может обратиться самой настоящей грозой. Вольх запер дверь и прошёл вглубь дома, собираясь поделиться с Хассаном своими опасениями.       — Я уже знаю, — известил он, стоило священнику появиться на пороге комнаты, в которой врач сидел со своим пациентом. — Он меня видел, и, скорее всего, теперь будет пытаться понять, где я прячусь.       — Думаешь, он ждал тебя? — хмыкнул Вольх, складывая руки на груди.       — Ждал. Это ведь он вчера убедил эту девушку, Линали, что я не тот, за кого себя выдаю.       — Значит, она поэтому пришла в разгар ритуала? — удивился Вольх.       События вчерашнего дня надолго отложились в памяти священника. Он понимал, что если хоть кому-то станет известно о том, что он практикует некромантию или же о том, что контактирует с некромантом и помогает ему, то беды не избежать. Однако единственным подходящим местом для проведения ритуала была именно церковь. Когда Хассан уже закончил с восстановлением тела, время приблизилось к вечеру, и в такое время никому из местных не пришло бы в голову идти в церковь, что несколько успокаивало Вольха. Проводив помощников — двух молодых монахов, — он запер церковь и просто приготовился страховать коллегу. В том не было необходимости, но каждый некромант знает: если есть возможность привлечь боеспособного собрата на защиту, то лучше этой возможностью воспользоваться. Будучи оторванным от этой реальности воскрешатель становится совершенно беззащитным.       Ритуал поначалу не выглядел чем-то внушительным. Хассан сдвинул скамьи, освобождая себе место, и остановился, сложив пальцы в знак Оберега. Вольх знал, что новичкам для таких ритуалов требуются специальные атрибуты, вроде свеч, заранее вычерченных специальных знаков, заряженных камней и тому подобного, однако арабу это было не нужно. Повинуясь знаку некроманта и его неслышимому приказу, бледная линия оберега ярко вспыхнула и тут же погасла, напоминая о себе только прозрачным маревом, висящем в сухом воздухе. Вслед за этим от фигуры некроманта потянулись в разные стороны изумрудно-зелёные линии, быстро сложившиеся в рисунок-печать — Чёрное Солнце с вписанной в него пентаграммой. Некромант и тело будущего ревенанта оказались ровно в середине печати.       Хассан снял свою маску, пристегнул её к поясу и, опустившись на колени рядом с мертвецом, наложил руки на его лоб и межключичную впадину, после чего застыл с закрытыми глазами.       Для некроманта на несколько долгих секунд исказилось ощущение пространства, пришло уже привычное головокружение и чувство острого пронзающего холода, от которого, казалось, покрываются инеем кости.       Хассан открыл глаза и не увидел вокруг ни церкви, едва освещённой несколькими свечами да свечением печати, ни мёртвого тела. Перед ним был мрачный незатейливый пейзаж, от которого пробирало до самого нутра. Голая тёмно-серая скала под ногами, нависшее сверху тёмное небо без единой звезды и впереди обрыв, особенно страшный тем, что каждый некромант знает, что за ним. Один только шаг вперёд — «нырок» — и воскрешатель исчезнет из числа живых. Сумеет ли он вернуться обратно, зависит только от него самого — его навыков и его сил, его желания вернуться и его старания при возведении защиты.       Ибн Умар подошёл к краю и заглянул в пропасть. Та была черна, и за этой чернотой дна было не разглядеть. На самом деле, наличие этого самого дна являлось очень спорным вопросом. Никому ещё не удалось так глубоко погрузиться в Пропасть, чтобы сказать наверняка. Ибо там — тысячелетняя тьма, в которой души тысяч и тысяч ждут своей очереди отправиться туда, где больше нет страданий, и где Смерть дарует покой каждому пришедшему к Нему.       Хассан сглотнул, борясь с накрывающей его волной инстинктивного ужаса. Наверное, пройдёт немало времени до того момента, когда страха не будет вообще. Живые страшатся смерти, это в самой их крови, в самой искре жизни, которую носит каждый живой человек или нелюдь.       На несколько мгновений пришли привычные сомнения. Некромант знал, что всегда есть шанс остаться там, в глубине тысячелетней тьмы. Каким бы опытным и могущественным ты ни был, всегда остаётся небольшая вероятность допустить ошибку, не выдержать и сдаться, сломавшись под грузом гнетущей темноты. Пропасть в силах сломить волю самого стойкого, поэтому погружались в неё лишь те, кто этой волей сильны. Для других — тех, кто слабее, — это самый настоящий приговор.       В этот раз, однако, вопроса «зачем тебе это?» не возникло. Хассан точно знал, зачем. Он закрыл глаза, воскресив в памяти образ экзорциста — таким, каким он, наверное, уже и сам себя не помнил. Но помнил ибн Умар, и потому, отогнав сомнения, поспешил отыскать ту призрачную ниточку, которой душа ещё была связана с телом. Вниз вело множество нитей — одни были яркие и крепкие, другие уже истончились и готовы были вот-вот порваться. Он протянул руку, выискивая нужную, отсеивая лишние и ужасаясь тому, сколько же их. Каждая нить обжигала короткой вспышкой памяти о моменте смерти, и каждое видение больно секло по некроманту. Наконец, вытянув нужную, он обвязал нить вокруг запястья. Ощущение чужой смерти пришло ещё одним секущим ударом, но Хассан держал себя в руках, не позволяя лишним эмоциям затуманивать разум. Он ещё раз бросил взгляд вниз, в чёрную пропасть, и шагнул вперёд. В его физическом теле сердце замерло от страха, а потом оказалось просто не в силах биться быстрее. Пульс замедлился до единичных ударов — не более двух в минуту.       Вольх, стоящий у стены, услышал, как некромант выдохнул — и на том дыхание его остановилось. Хассан застыл, глядя перед собой пустыми глазами.       Ощущение падения казалось бесконечным, и в такие моменты думалось, будто оно никогда не прекратится. Однако, как и всегда, рано или поздно завершалось. Это, конечно же, было совсем не то, что происходит с человеком после падения с такой высоты. Ни удара, ни боли, только ощущение твёрдой поверхности под ногами и кромешная тьма вокруг. Здесь не было ни малейшего намёка на хоть какой-то отсвет. Свету просто неоткуда было взяться в преддверии Царства Вечных Сумерек. Некромант, несколько привыкнув к ощущениям, осторожно вытянул вперёд руку и сконцентрировался. Спустя несколько секунд в его пальцах оказалось железное кольцо, которое тонкая цепочка соединяла со стеклянным сосудом-светочем. Мягкий белёсый свет разлился вокруг, заставив густые тени заметаться по выскобленному каменному полу. Хассан осмотрелся, но вокруг по-прежнему не было ничего, кроме темноты. Нить на запястье слабо сжалась и легонько дёрнула руку некроманта. Он развернулся в том направлении, куда вёл ориентир, и осторожно двинулся вперёд.       Сначала темнота могла показаться совершенно пустой, однако чем дальше ибн Умар шёл, тем чаще встречал других мёртвых. Те ещё не утеряли своего «живого» обличья, хоть их силуэты становились всё более прозрачными и невнятными, и не всегда даже удавалось определить, какого пола при жизни был покойник. Все они, как один, распространяли тусклое голубоватое свечение, тающее по краям и особо яркое в самом центре. Вокруг царил невнятный шелест голосов — души не говорили друг с другом, но завидев свет, спешили поделиться своими горестями с живым, невесть как оказавшимся среди них. Хассан старался не слушать, как мертвецы, встревожившись, просят его забрать их с собой или найти кого-то среди живых, или отомстить. Он проходил мимо, а свет светоча выхватывал из темноты всё новых и новых покойников. Вокруг стали появляться едва выступающие из тьмы порушенные стены и одиночные колонны, среди которых некоторые особо пугливые души прятались от света. Но нить вела дальше, вглубь, и руины неведомых строений попадались на пути всё чаще.       Если бы сейчас Хассану требовалось дышать, то он бы уже задыхался. Чем дальше он шёл, тем сильнее живое внутри него стремилось назад, рвалось из клетки ребёр, застревало в горле, сведённом спазмом. Живые страшатся смерти, и он ничего не мог с этим поделать. Он не боялся умереть, но вот такая смерть — Смерть с большой буквы, осязаемая, едва ли не воплощённая, — пугала его, топила ледяными волнами страха. Мертвецам этот страх неведом.       Под его ногами захрустели мелкими камешками раздробленные ступени, которые, казалось, едва-едва держались и готовы были в любой момент развалиться. Хассан с сомнением посмотрел на путеводную нить, но та вела дальше, изредка подёргивая руку. Ему ничего не оставалось делать, кроме как идти вперёд.       Вокруг был мёртвый, разрушенный город, навсегда потерянный в Пропасти, и его мрачные руины выныривали из темноты, как привидения. Хассан прошёл по развороченной мостовой, где среди камней пробивались белёсые побеги, переступил через узловатые корни, похожие на белых змей, и оказался у неподвижной воды, которая была гладкой и чёрной, как отполированное обсидиановое зеркало. Нить вела его прямо в незнакомый водоём, слишком спокойный с виду, чтобы ему доверять. Некромант поднял светоч выше, и ореол света расширился, но тёмная вода тянулась в обе стороны, и не было видно ни конца, ни мостка, чтобы перейти на другую сторону. Хассан пошёл было в одну сторону, чтобы проверить, можно ли обойти, не влезая в воду, но в этот момент нить больно впилась ему в руку.       — Чёрт, — тихо выдохнул врач, но за неимением иного выхода был вынужден идти напрямик. Он осторожно ступил в воду, но та пока едва доставала до середины голени.       Хассан шагал с осторожностью, понимая, что вода всё поднимается и поднимается. Нить продолжала настойчиво дёргать его руку, требуя ускориться, но некроманту пока приходилось игнорировать это. Дно под его ногами было зыбким и неустойчивым, и если честно, то он не помнил, когда ему приходилось заглядывать в этот уголок Пропасти. Руины и раньше встречались, попадались и сады, но пока не доводилось проходить через воду. Здесь, в Пропасти, всё было неслучайным, и это заставляло медика относиться к происходящему с некоторым подозрением.       Вода уже доставала до середины груди и была невероятно холодной. Благо у аватары не могло быть судорог или переохлаждения, но от ощущений это всё равно не спасало. Хассан сжал светоч в руке и старался держать его как можно выше над водой. Он и сам знал, что ему необходимо спешить — у его физического тела оставалось всё меньше сил. Ибн Умар был практически обессилен после восстановления тела Канды. Того здорово изломало, и если бы не упрямство врача, помноженное на его талант и немалый запас сил, то ничего бы не получилось. Хассан же чувствовал себя немногим лучше трупа, но подкрепив свои силы ещё одной смесью интересных трав, всё-таки взялся за ритуал, не желая тянуть с этим. Сейчас он ясно осознавал, что на счету каждая минута.       Вода тем временем доставала уже до горла, однако вместе с тем Хассан чувствовал, что он близко к своей цели. В нескольких метрах от него, над водой, что-то отозвалось на свет светоча, блеснув таким же белым светом. На секунду врача кольнуло сомнение. У людей души отдают голубоватым свечением, а белые есть только у ему подобных, к числу которых Канда не относился.       Вода стала опускаться с каждым шагом, и некромант вышел на каменистый берег крошечного островка, на котором стояло высокое чёрное дерево с белой листвой. Хассан остановился, глядя на белую душу. Нить дёргала руку с такой силой, будто с другой стороны был какой-то обезумевший кукольник, требующий от марионетки подчинения.       В отличие от прочих душ Канда не реагировал на присутствие живого человека. Но, как и все, он говорил сам с собой, и Хассан был удивлён ещё больше, когда расслышал его слова.       — Канда, — позвал некромант, приближаясь.       Он повернулся к Хассану, прошил его безучастным взглядом и снова обернулся к чёрной воде. Белое свечение, исходящее от него, едва заметно дрогнуло. Он услышал, но не захотел отвечать. Ибн Умар про себя выругался, злясь на этого упрямца. Упёртый, как ишак! Что живой, что мёртвый — всё одно.       — Юу, ты слышишь меня, я знаю, — проговорил врач.       — Не зови меня так, — флегматично ответил Канда, не переводя, впрочем, на некроманта взгляда. — Тебе нельзя быть здесь. Тут только мёртвые. Ты не из них. Не из нас.       — Я знаю. Но если я останусь здесь ещё хоть на какое-то время, то тоже погибну.       — Тогда уходи.       Его голос звучал слабо и смешивался с шелестом белой листвы над головой. Хассану захотелось выругаться уже вслух. Он знал такой тип поведения у мертвецов. Мало того, что они полностью осознают, что мертвы, но и к тому же не хотят возвращаться назад. В них нет желания жить и свою смерть они принимают едва ли не с радостью.       — Я не могу. Я здесь, чтобы вернуть тебя назад.       Канда обернулся к некроманту. У души были светлые глаза, до того светлые, что казались почти белыми. Совсем не похоже на то, какие они в жизни, отстранённо подумалось врачу. Долгий взгляд не возымел на араба никакого действия, тот был так же упрям, как и сам Канда.       — Я не хочу возвращаться, — он покачал головой и отступил от Хассана. — Не хочу назад. Я устал быть там.       Хассан понимал его. Он знал, почему у этого человека совершенно отсутствует желание жить, и не мог сказать, что осуждает его за малодушие. Там, в мире живых, снова будет их вечная нескончаемая война, из которой у него нет шанса вырваться. Однако некромант всё равно не считал это достаточной причиной. Но сейчас расписывать ему сомнительные в случае Канды прелести жизни не было времени. Хассан почти ощущал, как ему всё тяжелее находиться здесь. Его силы быстро уходили, и теперь в буквальном смысле на счету была каждая минута. Придётся идти на крайние меры, чтобы дело увенчалось успехом.       — Я понимаю тебя. Но не могу позволить тебе остаться здесь.       Хассан прикоснулся пальцами к своей маске — с аватары она не исчезла — и осторожно взялся за край. Маска со стуком упала на камни. На секунду в глазах Канды промелькнуло удивление, и тогда некромант заговорил. Теми же словами, что минутами ранее произносил сам будущий ревенант, ибо знал, о чём они.       Хассан замолчал — и загасил светоч. В воцарившейся тьме коротко блеснуло белым, после чего свет зажёгся снова.       — Так что? Ты пойдёшь со мной?       Он молчал несколько минут, думая над тем, что сейчас увидел и после этого медленно кивнул, а некромант про себя выдохнул с облегчением.       — Хорошо. Послушай: сейчас нам придётся бежать кое от кого. Но что бы ты ни услышал — не оборачивайся. Понял меня?       — Да.       Хассан стиснул запястье Канды пальцами, надеясь, что в мире живых не произойдёт ничего такого, что заставило бы его потерять концентрацию. Иначе он просто упустит душу в середине пути.       Они вместе вошли в воду, которая, казалось, загустела и не давала двигаться. Прорываться сквозь неё приходилось насилу, однако путь до другого берега не должен был занять много времени. По крайней мере, местные Стражи не успеют среагировать. Стоило выбраться на берег, как ибн Умар настойчиво потянул мёртвого экзорциста за собой, срываясь на бег. Привычной слуху тяжёлой поступи или шороха чешуи по камням не было слышно, но это не значило, что не надо спешить.       Беглецы почти успели миновать границу руин мрачного города, когда раздался оглушающий грохот, отдавшийся вибрацией в самих костях. Хассан едва не споткнулся, и в это время его пальцы прошли сквозь руку Канды. Концентрация на пару мгновений оказалась утеряна, и перед глазами некроманта снова возникла церковь. Вольх выглядел встревоженным, что могло означать только одно: им кто-то решил помешать.       — Займись своим делом, — крикнул священник, пытаясь перекрыть грохот. Сам он направился в сторону от алтаря, к небольшой двери, которая вела в хозяйственную часть церкви. Там же была жилая комната братьев-монахов и ещё одна входная дверь, которая точно должна быть крепко заперта. Вольх сам закрывал её на ключ. Впрочем, судя по грохоту, который оттуда доносился, то двери, скорее всего, уже нет.       Та пока ещё стояла, но сотрясалась от мощных ударов, и в тот момент, когда Вольх приблизился, дверь сдалась. Вышибленная ударом ноги, она свалилась на пол. В дверном проёме стояла девушка — сегодняшняя посетительница, одна из напарников того самого парня, которого сейчас пытается воскресить Хассан. Однако настроена она была крайне недружелюбно.       — Потрудитесь объясниться, — ощерился мужчина, готовясь, впрочем, атаковать.       — У меня к вам то же требование. Что происходит в вашей церкви? Вы укрываете некроманта! А сейчас он невесть что творит с моим другом!       Девушка явно была готова пробиваться к некроманту силой, однако Вольх не мог этого допустить. Шансы переубедить её были малы, но всё-таки священнику претило насилие. Ему не хотелось причинять вреда девушке, которая, судя по всему, просто была сильно обеспокоена за судьбу своего товарища. Зла она не хотела, но по ошибке приняла за злодеев их.       — С чего такие выводы? — вполне натурально поразился священнослужитель.       — Я видела его посреди пентаграммы. Не стойте на моём пути, святой отец. Я не хочу причинять вам вреда.       Вольх вздохнул.       — Я тоже. Простите меня.       Священник быстро вывел замысловатый пасс рукой, из-за которого из пола под ногами экзорцистки вырвался целый частокол скелетированных рук, которые быстро и крепко спеленали всё тело девушки. Она рванулась, сумела высвободить одну ногу в чёрном железном сапоге, однако вновь появившиеся костяные капканы схватили её ещё крепче. Вольх усилил хватку, из-за чего бесхозные конечности стали срастаться меж собой, образуя один единый костяной столб, в которой Линали увязла накрепко, будучи даже не в состоянии пошевелиться. Руки обхватили даже её голову, не давая повернуться. Костяные пальцы больно впились в подбородок и щёки, явно оставляя на коже синяки и царапины.       Священник приблизился к делу рук своих и, коснувшись ладонью белых костей, тихо проговорил:       — Иссушение.       Кости скрипнули, потемнели, и девушка ощутила, как сквозь её кожу утекают силы и наваливается усталость. Она предприняла ещё отчаянную попытку выбраться, но проклятые неживые пальцы держали её так, словно всё тело Линали было прибито гвоздями. Полностью обездвиженная, экзорцистка ощущала, как её душит собственная ярость — на некроманта и его подельника, на саму себя за свою беспомощность. Так глупо влипнуть, так подставиться.       Ей не хотелось думать о том, что же будет, когда силы полностью оставят её. К своему же ужасу она была сейчас уязвима, как никогда, без возможности сопротивляться и сражаться. Видимо, в чём-то были правы Нои, порой говорившие, что они хотят спасти всех, но в силах спасти даже себя.       — Вы за это заплатите, — с бессильной злостью и отчаяньем выдохнула она, понимая, что проиграла, даже не вступив в бой. Вольх не ответил ей, продолжая удерживать ладонь на поверхности костяного столба.       Наконец, глаза девушки закрылись. Полностью обессиленная «Иссушением», она просто потеряла сознание, но была цела. Максимум, что могло остаться в качестве напоминания о костяных объятиях — это несколько царапин и ссадин на лице и теле, которые должны быстро зажить. Убедившись, что экзорцистка действительно находится без сознания и от неё не придётся ждать удара в спину, Вольх развеял кости и подхватил тело девушки на руки, решив, что не стоит оставлять её ни в плену, ни на полу тесного коридора. Он перенёс её в костел, где оставил лежать на одной из скамей.       Хассан всё ещё был занят, однако что-то явно шло не так. Вольх больше переживал за самого некроманта, чем за его проблемного подопечного, ибо первому редко приходит в голову отступить. Да и после всех затраченных на восстановление усилий будет уже как-то обидно бросать почти готовую работу.       Но лицо некроманта сейчас было совершенно белым, и это заставляло священника беспокоиться. Он понимал, что из-за вторжения воинственно настроенной девушки Хассан мог отвлечься и потерять концентрацию. Он, конечно, в состоянии быстро вернуться обратно, но это само по себе небезопасно, а уж учитывая далеко не идеальное состояние ибн Умара, вполне могло случиться так, что вся процедура пошла наперекосяк. Впрочем, над телом уже висел белый комок света, что сначала удивило священника. Он-то знал, что души обычно несколько отличаются внешне. Точно ли Хассан ведёт того человека или по ошибке притащит из Пропасти какую-то потустороннюю сущность?       Сгусток света подрагивал, метался, но призрачная сеть, соединяющая его с телом, всё более густела и накидывала всё новые нити, притягивая душу. Это зрелище даже завораживало, и в другое время Вольх бы восхитился им, однако сейчас он опасался за Хассана. Казалось, что прошла целая вечность до того, как ревенант судорожно выдохнул, а некромант повалился рядом, хрипло дыша.       Вольх про себя выругался и быстро приблизился к Хассану. Того била крупная дрожь, а дыхание вырывалось со свистом. Глаз он не открывал, но был по-прежнему бледен почти до мертвенного. Ничуть не лучше своего ревенанта.       — Ты меня слышишь? — спросил Вольх, аккуратно приподнимая плечи врача. Тот судорожно кивнул и сглотнул, борясь с дурнотой. — Глаза открыть можешь? — на это он отрицательно замотал головой. — Давай я перенесу тебя.       — П… по… том… С… сейчас надо… — заикаясь, прохрипел медик, но Вольх его возражений слушать не хотел.       — Тебе в себя прийти надо. За тобой как будто все демоны Ада гнались. Тебя трясёт, как в припадке!       — Н… не демоны. Страж.       Хассан задержал дыхание, пытаясь хоть как-то успокоиться. Ему это удалось, хоть подняться самостоятельно он был ещё не в силах. Сглотнув, он сипло проговорил:       — За нами погнался Страж. Когда меня вышвырнуло, то он оказался совсем близко.       — И что же? Только не говори… — Вольх не закончил, ибо понимал, что вероятнее всего так оно и есть.       — Да. Мне пришлось убить Стража. Насколько их вообще возможно убить.       Вольх молчал. Он знал, конечно, что ибн Умар порой проявляет чудеса самодурства, особенно когда его серьёзно клинит на что-то, но напасть на Стража Пропасти! На то самое существо, которое сторожит души мёртвых, и от которого любой здравомыслящий некромант предпочитает бежать! Это ж, черт его подери, бессмертная сущность, чудовищно сильная и опасная, и вдобавок внушающая такой смертельный ужас, что те, кому не посчастливилось встретиться со Стражем, не в силах были вспомнить даже то, как именно он выглядел.       — К твоему сведению: это был верх идиотизма и неадекватности! — с чувством известил священник, помогая некроманту подняться. Того шатало — то ли от усталости, то ли из-за стычки со Стражем, которая просто не могла пройти бесследно.       — Но ведь получилось, — слабо оправдывался врач, практически вися на плече Вольха. — Он жив.       Да, Канда и впрямь был жив. По крайней мере, сейчас он глубоко и ровно дышал и не напоминал труп так сильно, как пару часов назад. Вольх смерил того взглядом и внезапно поинтересовался у врача:       — Он так много для тебя значит? Я тебя, конечно, уже три года знаю, понимаю, что ты из ё… отчаянных, но такое не делают для незнакомцев.       Хассан тяжело вздохнул и помотал головой.       — Не сейчас, Вольх. Пожалуйста, я просто не в силах говорить о чём-то внятно.       Священник оценил всю плачевность состояния некроманта и веско проговорил:       — Тебе нужно поспать.       — Мне нужна инъекция стимулятора, потому что работы ещё много.       — Ты загонишь себя до смерти! — не выдержал Вольх.       — Не загоню, я выносливее, чем кажусь, — усмехнулся Хассан. — Просто помоги мне сделать укол, а потом я посмотрю на того, кто так невежливо расстроил нам вечер.              Вольх хмуро припоминал прошедшее, про себя желая Яриму воздаяния за такую пакость.       — Потому-то она и притащилась, — флегматично подтвердил Хассан. — Мне пришлось корректировать ей память. Она не помнит ни о том, что видела, ни о том, что сказал ей Ярим. Сегодня пришлось сказать, что она просто выпила вчера.       — Она поверила?       — Я умею говорить убедительно, ты же знаешь.       Некромант откинулся назад и прижался спиной к стене. Мечты о сне преследовали несчастного невыспавшегося врача, и тут даже ещё одна порция стимулятора, введённого внутривенно, была бессильна. Хассан хотел прямо сейчас свалиться на пол и проспать пару суток, но такой возможности жестокая судьба ему не предоставила, а посему приходилось только терпеть и караулить подле проблемного ревенанта. Ревенанта терзания создателя волновали мало, он что-то сосредоточенно высматривал в стене, и только самому Хассану, наверное, и было ведомо, что именно он там видел. Однако снимать маску он всё равно не торопился, помня, что память ревенантов выборочна, и лицо некроманта они вполне могут запомнить во всех деталях, а содержимое их голов коррекции поддавалось мало.       Вольх посмотрел на отрешённое лицо экзорциста и про себя содрогнулся. Ему-то было прекрасно известно, что парень, которого выловили в озере, бесповоротно мёртв, что бы там они не говорили экзорцистам. Вода, наверное, лучшее орудие убийства, потому что там уже всё равно, сколь хороший ты боец — без воздуха мозг просто умирает за очень короткое время. Даже для некроманта такой мертвец становится просто мёртвым телом, с которым ничего нельзя сделать. Ревенанта из такого не выйдет.       Вольх пытался объяснить это Хассану, когда тот потребовал выкопать покойника. Ибн Умар не слушал и настаивал на своём, а в итоге выжал из себя все силы, чтобы этого человека спасти. Священник прекрасно знал, что ему пришлось буквально миллиметр за миллиметром восстанавливать умерший мозг, повреждения нервных соединений, почти расплющенные лёгкие, раздробленные рёбра. Но Хассан явно продал душу за свой талант, ибо то, что казалось невыполнимым, он сделал меньше, чем за сутки.       — Что планируешь насчёт своего подопечного? — поинтересовался мужчина, кивая на остекленевшего мечника. Канда, отреагировав на чужой голос, чуть повернул голову, изучил Вольха долгим неподвижным взглядом, но ничего интересного не нашёл и снова вернулся к созерцанию стены.       — А что мне теперь остаётся? — устало выдохнул Хассан, обернувшись к священнику. — Если бы он просто лежал без сознания и отсыпался, было бы легче. Дня три-четыре и его бы отпустило. Но теперь он больше мёртв, чем жив, и остаётся в сознании. Вот тебе вопрос, Вольх: как ведёт себя нежить высшего класса по отношению к создателю, не будучи связанной узами подчинения?       — Либо пытается убить его, либо очень сильно к нему привязывается. Но он не лич, не призрак, не лже-вампир и не умертвие. Ревенанты вообще отдельная категория, так ведь?       Хассан кивнул.       — Так. Но если воскрешение было проведено с запозданием, после положенных безопасных трёх дней, то потом «оживление» ревенанта происходит медленнее и обычно занимает столько же времени, сколько прошло с момента смерти до момента воскрешения.       — То есть ты здесь застреваешь на пять дней с ручной нежитью? — уточнил Вольх. Хассан пожал плечами:       — Получается, что так. Если с привязанностью я могу что-то решить — например, убедить его остаться здесь, — то есть ещё одна проблема, из-за которой я не могу уйти и оставить его. На протяжении этих пяти дней он не сможет ничего есть или пить, а уже завтра появится и голод, и жажда.       — Не понимаю, как на это повлияет твоё присутствие, — признался священник. — Если только ты не собираешься подпитывать его из своего запаса жизненных сил.       — Мне приходила в голову такая мысль, но нет, такого я делать не собираюсь. Есть куда более простое решение этой проблемы. Ревенанты замедленного оживления в состоянии есть или пить только то, что побывало в руках у их некроманта. Почти то же самое, что и вот с этим, — Хассан показал Вольху тот самый непрозрачный сосуд, из которого сегодня поил экзорциста. — А остальное мелочи. На солнце ему нельзя, ночью спать он не сможет, а по прошествии пяти дней после воскрешения начнётся очищение организма. Наш бравый экзорцист, скорее всего, будет обниматься с ведром. Завтра он уже более-менее придёт в сознание, будет осмысленно реагировать на реальность, и тогда придётся как-то объяснить ему, почему сердце бьётся так медленно, отчего так холодно и почему нельзя на солнце.       — Кстати, почему? — осведомился мужчина и под взглядом араба пояснил: — Я раньше не наблюдал за ревенантами, чтобы знать о таких деталях.       — Потому что пока он остаётся в большей степени нежитью, солнечный свет для него губителен. Убить не убьёт, но оставит множество плохозаживающих ожогов. Солнце — символ и источник жизни. Для нежити оно как открытый огонь.       — Тогда ясно, — вздохнул Вольх. — Пойду поищу для тебя одеяло. Придётся устраиваться на полу.       — Не страшно, — отмахнулся Хассан.       Вольх вышел из комнаты, а некромант повернулся к экзорцисту и про себя покачал головой. Если Яриму вздумается прийти за Хассаном ибн Умаром в самое ближайшее время, то он и его спутники рискуют нос к носу столкнуться с нежитью, которая будет стремиться обезопасить своего создателя. По наблюдениям араба состояние «больше мёртвый, чем живой» на физических характеристиках Канды мало сказалось. Да и на боевых навыках, скорее всего, тоже.       Менее всего Хассану хотелось, чтобы были жертвы. А они, несомненно, будут, если одному мстительному, молодому и глупому вздумается притащиться сегодня или в течение ближайших пяти дней.       Араб не осуждал его. В конце концов, он сам полагал, что кровная месть свята. Однако тогда, три года назад, всё-таки пощадил Ярима. Тому было всего шестнадцать лет, и он ещё не успел сделать что-то такое, за что заслуживал бы смерти. Просто следуя за старшим братом, парень ещё не понимал до конца, во что ввязывается. Но теперь он здесь, горящий жаждой мщения.       Нет, Хассан его не осуждал. И убивать не хотел, как и не желал допустить того, чтобы его прикончил кто-то другой.       За этим мысли некроманта снова вернулись к Канде. Вот уж кому будет плевать на мотивы, прошлое и сомнительную невиновность. Будучи живым человеком, этот экзорцист относился к Хассану с заслуженным подозрением и едва ли стал бы прилагать хоть сколько-нибудь усилий для того, чтобы помогать арабу разобраться с настолько личными вопросами. Однако сейчас человеческое сознание мало что значит. Куда громче говорят инстинкты нежити, твердящие о том, что создателя надо защитить любой ценой.       За то время, что Канда будет переходить в состояние полноценного живого человека, ему не составит труда вычислить своего создателя, как бы тот не прятался. Предыдущий опыт работы с ревенантами подсказывал, что по этой же причине не стоит и уходить. Хассан прекрасно знал, что ревенант последует за ним. Объяснять экзорцисту, почему его сводит с ума дикое желание оставаться рядом с полузнакомым человеком, было бы трудным делом, хоть и далеко не невыполнимым. Врачу, впрочем, хотелось бы избежать этих объяснений.       — Какого ж чёрта от тебя столько проблем? — устало поинтересовался Хассан, посмотрев на по-прежнему мало реагирующего на реальность ревенанта. Тот, разумеется, не ответил.       Вечером в дверь к священнику постучался мальчишка-посыльный, прибежавший из гостиницы по наказу хозяина. Короткая записка, которую он передал Вольху, того встревожила. Священник ещё раз перечитал послание и направился в комнату, временно оккупированную врачом и его неспокойным ревенантом. Неспокойствие последнего выражалось в непрерывных хождениях по комнате кругами, без какой-то явной цели. Пронаблюдав за этим несколько минут, Вольх поспешил уйти, однако теперь пришлось возвращаться.       На сей раз Канда снова сидел, уставившись в стену. Вольх посмотрел на экзорциста, но тому явно было глубоко наплевать на окружающую реальность.       Хассан, дремавший на полу поверх одеяла, тут же сел.       — Об этом ты тоже знал? — без лишних объяснений поинтересовался Вольх. Его пальцы судорожно стиснули записку, превратив ту в неровный ком бумаги.       — Об этом — нет. Видимо, такая идея пришла им в голову уже после нашей встречи.       Хассан поднялся на ноги и едва подавил зевок. Больше всего ему сейчас хотелось спать, а не разбираться со вконец взбесившимся Яримом, которому в голову стукнуло устроить поджог церкви.       — Если этот мелкий шакал осмелится…       — Успокойся, Вольх. Я не дам ему устроить поджог. Держи себя в руках.       Священник дрожаще выдохнул. Ему и самому хотелось бы прийти хоть к какому-то спокойствию, но того не было и в помине. То, что задумали эти ублюдки, просто в голове не укладывалось.       — Я тебе верю. Ты знаешь — верю. Но это просто чудовищно!       В отличие от священника Хассан был совершенно спокоен и сейчас без спешки собирался. Вот так новости. Видимо, Ярим решил действовать громко и заметно, надеясь, что рыбка сама приплывёт к нему в руки. В чём-то расчёт его был верен: в такое время в церкви должен был оставаться священник да пара монахов-послушников, которые в той же церкви и жили. Конечно же, им бы понадобилась помощь врача. И конечно же, Хассан, не зная, что его ждёт, сунулся бы туда. Впрочем, зная, тоже бы сунулся.       Забрав у Вольха записку и аккуратно её развернув, врач быстро пробежался глазами по строкам, после чего поджал губы, но маска это скрыла. Священник был зол, и Хассан понимал его чувства. Ему было прекрасно известно, что этим местом Вольх дорожил и стремился его защитить. Если же Яриму с его парнями таки удастся нанести драгоценной церкви хоть какой-то вред, то за адекватность поступков святого отца уже ручаться не придётся. Тот не постесняется использовать свой талант и полученные от Хассана знания для того, чтобы святотатцы раскаялись в содеянном.       Допустить подобное врач просто не мог, а значит, сегодня ему придётся поработать на опережение. Чтобы лишить одуревших пирофилов возможности вообще хоть что-то поджечь.       За окном быстро стемнело, что было непохоже на долгие летние сумерки. Однако близкая непогода заволокла небо тяжёлыми тучами, готовыми в любой момент излиться частым ливнем.       Хассан быстро облачился в свой безразмерный плащ, набросил на голову тяжёлый капюшон и собрался покинуть дом священника, чтобы привести свой план в действие, однако остановился, когда заметил, что проблемному ревенанту явно пришло в голову отправиться следом. Про себя врач устало выругался. Канда был упёрт, как смесь ишака и барана, и если будучи живым он хоть как-то прислушивался к доводам разума — своего или чужого, — то теперь ситуация была куда сложнее.       — Тебе придётся остаться, — известил араб, понимая, что эта фраза звучит недостаточно убедительно. Канде тоже так показалось, и поэтому к словам некроманта он остался равнодушен. Мысленно медик поразился наглости этого индивида — он даже не скрывает своего намерения идти за ним, несмотря на явный протест со стороны создателя.       — Ты со мной не пойдёшь, — твёрдо произнёс некромант.       — Ты не можешь приказывать мне, — бесцветно произнёс в ответ экзорцист.       — Если будешь плохо себя вести, то смогу.       Под своей маской Хассан прищурился, понимая, что молчаливый ревенант, почти всё время гипнотизирующий стену взглядом, всё прекрасно слышит и понимает, хоть о трезвом рассудке пока говорить не приходится. При том ибн Умар не лгал: он мог сделать так, что Канда будет выполнять любой его приказ, будучи хоть мёртвым, хоть живым. Однако сейчас проделывать нечто подобное врач не рисковал — он не знал, как это повлияет на разум экзорциста и какие следы оставит. Меньше всего Хассану хотелось его искалечить, превратив в безвольную марионетку, изломав его волю своим вмешательством.       — Я буду в куда большей опасности, если ты пойдёшь со мной. Ты хочешь этого?       Канда медленно покачал головой.       — Тогда останься здесь. Я скоро вернусь.       Такой метод убеждения на ревенанта подействовал, однако были опасения, что ненадолго. Хассан поспешил покинуть дом Вольха, пока экзорцисту не стукнуло в голову всё-таки отправиться следом.       Воздух был тяжёлый и влажный, небо низко нависало над Шамазом, однако всё ещё не торопилось разразиться ненастьем. Прохладный ветер всё крепчал, и его усилиями тучи только сгущались.       Хассан был мрачен, потому что собственные размышления не приводили его ни к какому хоть сколько-нибудь приемлемому результату. К его неудовольствию выходило так, что единственный способ обезопасить себя и окружающих от горящего жаждой мести мальчишки, это просто прекратить его земное бытие. Но убивать Ярима врач по-прежнему не хотел.       Со злостью на самого себя Хассан подумал, что стоило прикончить его ещё тогда, три года назад, когда в самом ибн Умаре было куда больше безжалостности. Нет, пощадил — а теперь это вышло боком. Ошибки милосердия, чтоб его. Этих не переубедить, как тех ребят, с которыми по дороге сюда пришлось вести воспитательную работу. А если использовать внушение, то ещё неизвестно, насколько долговечным оно окажется. И в какой момент Яриму вздумается снова начать свою вендетту.       В другое время Хассан мог бы заставить их поверить даже в то, что они элитные парижские куртизанки, однако сейчас на такое банально не хватало сил. Что ему дали эти несколько часов настороженной полудрёмы, кроме раздражения и тумана в голове? После того, что он сделал за последние сутки, ему стоило просто падать на любую подходящую поверхность и спать, пока силы не восстановятся. Но обстоятельства требовали иного, и ибн Умар вынужден был им подчиняться.       Одно к другому — сначала разбойники, потом этот проблемный и его не менее проблемная напарница, а теперь ещё и Ярим. Что дальше? Сюда заявится одна мадам, которую Хассан не желал видеть и не мог терпеть? О чём, собственно, сообщал ей напрямую, не стесняясь того, что дама — младшая наследница главенствующей семьи.       Представив себе эту встречу, Хассан скривился, как от зубной боли. Не приведи Бездна. Лучше уж со Стражами выяснять отношения или с бешеными экзорцистами, чем с одной представительницей семьи Сартес.              Когда высокая фигура в плаще появилась на пороге гостиницы и прошла вглубь питейного зала, Ярим заметил его первым. Рука против воли легла на рукоять кинжала и стиснула его до судороги в пальцах. Неужели сам решил заявиться? Это облегчало парню задачу — теперь не придётся устраивать трудоёмкий поджог.       Ибн Умар смотрел на него из-под своего капюшона, но Ярим не видел его глаз. Сегодня врач, вопреки своей привычке, был без своей маски, но капюшон оставлял на виду ничтожно мало — нижнюю часть щёк, губы и острый подбородок без единого признака растительности на нём. Остальное было сокрыто в тени глубокого капюшона. Никаких особых примет, ничего, что могло бы называться уродством, которое принято скрывать от посторонних под маской.       Он простоял на месте ещё пару минут, ощущая, как чужой взгляд прожигает в нём дыру, после чего развернулся и вышел через входную дверь, как будто издеваясь.       Ярим, едва подавив в горле рык, выбрался из-за стола и направился следом. За ним, беспокойно переглядываясь, двинулись и его спутники. Ярим ничего против их присутствия не имел, ибо прекрасно помнил, что творилось в поселении, когда там оказался один-единственный врач. Он не видел всей резни, но и увиденного хватило сполна, чтобы понимать: скромного вида эскулап на деле смертельно опасен.       Они вырвались в густую темень вечера и на секунду остановились, крутя головами, ища свою цель взглядом. Врач стоял у поворота улицы, откуда начинался крутой спуск к Иман, вьющийся среди зарослей дикой лозы. Медик смерил небольшой отряд долгим взглядом и направился к спуску, вынуждая своих преследователей двигаться за ним.       Ярим понимал, что, возможно, хитрый убийца заманивает их в ловушку, но это была просто превосходная возможность поставить точку в своей вендетте — раз и навсегда. После этого последний долг брату будет оплачен, и тогда Ярим, наконец, будет свободен. От этой мысли у него участилось дыхание и чаще застучало сердце. Давняя цель сейчас была близка, как никогда. Конечно же, могло статься так, что Хассан ведёт их в заранее расставленный капкан, но Ярим не мог отказаться от мысли пойти за ним — фигура в чёрном плаще была для него как красная тряпка для быка, и ещё молодой и склочный юноша с трудом держал себя в руках. Врач словно дразнил его, но Ярим, коря себя, всё же ловился на эту приманку.       Они шли за ним по широкой тропе, петляя среди зарослей лозы, стараясь не терять цель из виду. Хассан даже не пытался скрыться и при том двигался как-то скованно, однако Ярим не торопился его нагонять — они всё ещё недостаточно отошли от города. У них есть возможность сделать всё тихо — лучше ею воспользоваться.       Он остановился на узкой полосе луга, где высокое разнотравье было уже влажным и скользким. Врач продолжал стоять к ним спиной, даже когда компания окружила его полукругом и взялась за оружие.       — Ну вот и встретились, — усмехнулся Ярим, сжимая пальцы на рукояти револьвера. — Откроешь лицо перед тем, как я отправлю тебя знаться с Израилом?       Врач промолчал, но чуть склонил голову набок, словно раздумывая над его словами, и после этого развернулся к Яриму лицом. Парень чувствовал на себе тяжёлый взгляд пару мгновений, после чего ибн Умар всё-таки взялся за капюшон и сбросил его.       Ярим ощутил отголосок какого-то невнятного разочарования. Перед ним стоял молодой с виду парень с очень бледным лицом, раскосыми, практически чёрными глазами и небрежно собранной в хвост шевелюрой, чей цвет было не определить в крепнущей предгрозовой темноте. Та почти скрадывала его черты, но Ярим мог точно сказать, что совсем не так представлял себе ибн Умара. Этот лицом мало походил на араба и явно родом был откуда-то с Дальнего Востока. Однако детали волновали Ярима в последнюю очередь.       Он не собирался медлить — помнил, что Хассану лучше не давать лишнего шанса. Палец надавил на спусковой крючок, однако цель почти мгновенно пропала из поля зрения, чтобы через миг оказаться рядом с одним из своих преследователей.       В затылок мужчины с чудовищной силой впечатался чужой кулак. На секунду показалось, что послышался треск проламываемой кости, но думать об этом было некогда.       Грянул первый выстрел, за ним последовал ещё один, но обе пули не настигли цели. Врач метнулся размытой тенью ко второму стрелку, отвёл руку с оружием в сторону и ударил в гортань. Третий попытался было воспользоваться тем, что медик замедлился, вскинул револьвер, но его рука почти мгновенно оказалась в капкане чужих жёстких пальцев. Кость, казалось, затрещала под силой хватки, за этим последовал ещё один удар — конкретно для этого человека последний.       Ярим выстрелил снова. В отличие от спутников он не боялся задеть кого-то из своих, всё, что его волновало — это излишне вёрткий врач, который специально избирает себе такую позицию, чтобы быть под прикрытием чужого тела. На сей раз выстрел оказался удачным. По крайней мере, Ярим видел, как у того дёрнулось плечо, но врач даже не отреагировал на ранение.       Парень усомнился в том, что попал, однако выстрелить в третий раз не успел — все восемь спутников Ярима были мертвы. Хассан на миг полоснул незадачливого мстителя взглядом и мгновенно пропал из виду.       «До чего же быстрый», — успел подумать Ярим за секунду до того, как мощным ударом ему подсекли ноги. Он не выстоял и рухнул на одно колено в то же самое время, как чужие костистые руки сжали его затылок и подбородок.       В этот момент ему стало страшно - потому что Ярим точно знал, для чего жертву хватают таким образом. После этого следует короткий рывок и хруст шейных позвонков. Выжить после этого не представлялось возможным.       Он ощутил, как начинается отточенное привычное движение рук…       — Не смей!       Руки замерли, продолжая, впрочем, удерживать голову Ярима. Тот и сам не смел шевелиться, зная, к чему приведёт малейшее движение. Голос, впрочем, казался ему знакомым, но до того, как парень вспомнил, кому же он принадлежит, человек появился в поле зрения. Даже сквозь предгрозовую тьму можно было разглядеть белую маску, заменяющую ему лицо.       — Ты, — выдохнул Ярим. — Хассан ибн Умар — это ты.       — Да ты гений, — мрачно отозвался безликий медик, но быстро отвёл взгляд от неудавшегося мстителя на лицо того, кто по-прежнему грозился свернуть ему шею. — Канда, какого беса…       — Мне нельзя идти с тобой, — бесцветно отозвались сверху. — Но ты в опасности. Мне надо защитить тебя.       — И поэтому ты убил восемь человек?       — Убил бы и девятого, но ты мне мешаешь.       У того, кто привёл сюда Ярима и его шайку, был совершенно ровный, практически неживой голос, от которого по хребту бежали крупные мурашки. Прикосновения пальцев сейчас показались Яриму ледяными, как будто принадлежали мертвецу, и первым порывом было выбраться, однако он всё также опасался делать лишние движения. Кем бы ни был человек, удерживающий его, в двух вещах сомневаться не приходилось: в его беспощадности и его просто невероятной преданности ибн Умару.       — Отпусти. Я сумею убедить его отказаться от мести.       Ярим напрягся, сдерживая злой рык в горле. Проклятый ублюдок! Сначала натравливает на них своего ручного пса, а потом говорит такое. Отказаться, забыть, простить — простить этого грязного шакала?! Скорее солнце взойдёт на западе, чем он добровольно отринет мысль о возмездии.       Руки всё не торопились исчезать и отпускать его, и Хассану пришлось повторить, но уже с большим нажимом:       — Канда, отпусти.       Прошла целая минута до того момента, как его отпустили. Ярим подобрался, незаметно нащупывая спрятанный в сапоге нож. Пусть приблизится, совсем немного. Ему хватит одного рывка, чтобы дотянуться до шеи Хассана, спрятанной в высокий воротник. А потом — потом уже всё равно. Будь что будет, хоть, признаться откровенно, Яриму умирать не хотелось.       Он рванулся было вперёд, вытягивая нож из промасленных ножен. Удар был быстрым и подлым — снизу вверх. Он должен был на раз пробить горло, вспарывая его, как бумагу. Так всё и должно было случиться, Ярим почти ощутил, как по руке змеями бежит чужая горячая кровь...       ...Однако за миг до того, как остриё взметнулось к горлу медика, голову парня вновь обхватили жёсткие неживые ладони и сей раз медлить не стали. Он даже не ощутил боли. Позвонки смачно хрустнули, ломаясь, и уже мёртвое тело рухнуло в траву.       Хассан глядел на него несколько секунд, после чего перевёл взгляд на ревенанта. Тот даже не думал раскаиваться и упрямо гнул своё:       — Я должен был защитить тебя.       — Он не представлял опасности. Мне бы хватило сил его остановить.       — Мне не хотелось бы это проверять.       Про себя Хассан звучно и красочно выругался, однако больше из-за излишне самостоятельного ревенанта, чем из-за того, что шайка головорезов оказалась под корень истреблена. Ему было жаль… наверное, жаль девятерых глупцов, которые решили поквитаться с ним. Так бездарно окончить свою жизнь ещё надо уметь.       Но при этом, глядя в остекленевшие глаза мертвецов, Хассан прекрасно понимал, что им и без того не суждено было погибнуть своей смертью. Позже ли, раньше — какая уже разница? Будь у него силы, он бы взялся за их воскрешение, хоть и с большим сомнением. Сейчас же сил не было, и вместо хоть какого-то облегчения врач ощущал раскаянье.       — Да будет Смерть милосердна к вам, — пробормотал он, выдыхая, после чего покосился на Канду. Это же надо додуматься — забрать один из его плащей, воспользоваться тем, что никто не знает, как выглядит ибн Умар, и выдать себя за него.       Ревенант был ранен, но сейчас едва ли ощущал боль от ранения. Рана, впрочем, выглядела серьёзной, и требовалось заняться ей как можно быстрее.       — У меня никаких сил не хватит тебя латать, — устало выдохнул врач. Канда его слова проигнорировал.       Про себя медик обречённо выдохнул и, развернувшись к Шамазу спиной, громко свистнул. Затем ещё раз, на что откуда-то издали отозвались лошадиным ржанием. Спустя пару минут раздался стук копыт по земле и на небольшую поляну, толкая друг друга боками, проломились сквозь кусты три чёрных коня.       Указав на трупы, Хассан мрачно произнёс, обращаясь к животным:       — Еда.       Кони, обойдя хозяина, приблизились к телам, словно обнюхивая их. Хассан отвернулся и, схватив экзорциста за локоть, стал быстро удаляться, чтобы не видеть, как чёрные кони, неестественно выгнув суставы тонких ног, припали к земле и, не по-лошадинному раззявив пасти с острыми зубами, впились в стынущие трупы.