Кома

      

Май

      

      Хассан был на взводе, хоть и не показывал этого ни единым словом или действием, и всё, что выдавало медика, — взгляд. Долгий, пылающий яростной белизной взгляд из прорезей маски, заставляющий Вольха раз за разом давиться травяным чаем. Наконец, не выдержав, священник отставил кружку в сторону и уставился на коллегу очень внимательно и красноречиво.       — Что? — поинтересовался Хассан, когда уже казалось, что Вольх вот-вот проковыряет в нём дыру.       — Ты тут бегаешь, как ужаленный, — ответил священник, чуть покривив душой. Медик не бегал, но всем своим видом демонстрировал напряжение. — Что случилось? С тех пор, как вернулся, ты сам не свой.       Вот здесь Вольх не врал — ещё утром Хассан сказал, что сходит в трактир на окраине, чтобы поговорить с Линали и убедить ту не трогать нововоскрешённого, но не вовремя очнувшегося экзорциста некоторое время. У Хассана, конечно же, были припасены убедительные слова и объяснения, и Вольх даже не сомневался, что ревенанта пока оставят в покое. Канде, который по-прежнему оставался в промежуточном состоянии между нежитью и живым человеком, не стоило покидать своего некроманта, потому что — как ранее ибн Умар и предсказывал — по мере «оживления» приходили и голод, и жажда. А простая человеческая пища или вода, которую некромант не наделил частицей магии смерти, мигом шли обратно, не принимаемые мёртвым ещё организмом. У них был всего один случай, подтвердивший это, но снова убеждаться Вольху не хотелось. Канда, конечно, сейчас умереть не мог, но это не уменьшало его мучений. Кроме того, поддерживать видимость жизни тоже было делом непростым и энергозатратным, из-за чего несчастному некроманту приходилось постоянно делиться своими силами с ревенантом, что выматывало первого, но облегчало существование последнего. И потому сейчас не стоило забирать Канду от Хассана. Сам ибн Умар это прекрасно понимал и был настроен убедить экзорцистку не трогать напарника несколько дней — пока тот не «оживёт» полностью.       Однако вернулся он довольно поздно и был раздражён, и до сего момента Вольх не спрашивал, что же случилось. Судя по всему, не в упрямстве молоденькой экзорцистки было дело.       Хассан смерил священника долгим взглядом из прорезей маски. До того долгим и пристальным, что самому святому отцу стало не по себе. Однако он выдержал, не выдав того, как бегут по спине мурашки. Ибн Умар не горел желанием делиться своими бедствиями, что, на самом деле, было ожидаемо от него.       Наконец, понимая, что визуальные методы убеждения на Вольха не действуют, Хассан сел напротив, отвернув голову в сторону. Он молчал целую минуту, и когда Вольх уже решил, что его стоит поторопить с ответом, проговорил:       — Я накаркал. В город приехала женщина, с которой мне очень не хотелось бы видеться.       Священник удивлённо вскинул брови. Он сразу понял, о ком говорит медик, и прекрасно знал его неприязнь к этой особе, которая едва не переходила в настоящую ненависть. Что же, понятно, отчего ибн Умар сам не свой и мечется по узкой кухне, как загнанный в клетку дикий коршун.       Вольх откашлялся, понимая, что в очередной раз едва не подавился — на сей раз воздухом.       — Послушай, — начал он осторожно и мягко. — Может, это просто случайность. Ты ведь прекрасно понимаешь, сколько людей проходит через Шамаз. Не думаю, что она искала этой встречи умышленно.       В ответ Хассан только покачал головой, наверняка скривившись под своей маской.       — Она говорила со мной. Она искала меня. Говорит, что поймать меня непросто.       — Не могу с ней не согласиться, — хмыкнул Вольх, понимая, что скрытный араб очень умело прячется, если не хочет быть найденным. Но эта дама тоже была крайне настойчива.       Самому Хассану это более чем не нравилось. Недавние издевательские мысли о том, что только её здесь не хватало, теперь стали противной во всех отношениях реальностью, и ибн Умару хотелось бы влепить себе смачную оплеуху, если бы это помогло. Но сейчас могла помочь только черепно-мозговая травма, нанесённая пресловутой даме, чтобы та, наконец, оставила его в покое хоть на время.       Медик не выдержал и снял маску, чтобы суметь помассировать ноющие виски. Душный вечер принёс с собой головную боль и усталость, и Хассан более всего на свете хотел бы оказаться как можно дальше отсюда. От этого жаркого пыльного города, от тяжести влажного вечернего воздуха, от проклятой преследовательницы, которая шла за ним с упорством фанатика.       Даже будь их встреча и впрямь случайной, то это мало что изменило бы.       Хассан выдохнул, в последний раз стиснул виски пальцами и вернул маску на место. Что ему, шайтан его задери, мешает сейчас же вскочить в седло и галопом ускакать отсюда подальше?!       Он перевёл взгляд на закрытую дверь, за которой спал ревенант — если это вообще можно было назвать сном.       Вот почему не может.       Пока Канда окончательно не придёт в себя, Хассан прикован к нему, как нянька к младенцу — не отойти, не дёрнуться. Сейчас бывший мертвец был покладист, тих и не спешил более своевольничать, что не могло не радовать. Однако ещё несколько часов — и сознание вернётся к нему полностью. Тогда придётся многое объяснять и убеждать мрачного упрямца сидеть на месте ровно. Это явно простым делом не будет, а от Канды стоило ожидать ещё и физического сопротивления, ибо особой деликатностью по отношению к окружающим он явно не отличался.       По-хорошему стоило бы вообще поместить его куда-нибудь в изоляцию, подальше от людей, где можно спокойно восстанавливаться. Но особого выбора не было, поэтому приходилось работать на месте и осторожничать.       Хассан посмотрел на Вольха, понимая, что не стоит злоупотреблять его гостеприимством. Да, он, конечно, обязан арабу жизнью — во всех смыслах, — но у последнего просто не хватало наглости и дальше продолжать пользоваться этим долгом. Всякий раз он платил за постой, всякий раз сталкивался со скандалом и протестом со стороны Вольха и всякий же раз выкручивался, то оставляя кошелёк с деньгами на притолоке, то передавая с кем-то из знакомых, которых случайно встречал, то вообще приказывая нежити передать плату. Вольх всякий раз обещал, что больше не пустит его на порог с его деньгами, а потом всё равно успокаивался, понимая, что этого упрямца ему не переубедить. Потому-то раз за разом твердил, что двери его дома всегда открыты для скрытного медика. Тот скупо кивал, что тоже было ожидаемо. Хассан редко бывал щедр на эмоции.       — Я до сих пор не совсем понимаю, чего она от тебя хочет, — наконец, признался Вольх, прерывая тишину, когда та из холодно-напряжённой превратилась в обычную. Медик в ответ только пожал плечами.       — Прощения, — вздохнул Хассан, откидываясь на спинку стула и глядя на Вольха. — Она хочет прощения.       — Разве она не заслужила его? — осторожно проговорил священник, но замолчал под взглядом Хассана. Такой безумной ярости в глазах араба ему видеть ещё не доводилось — присутствие этой женщины действительно срывало ибн Умару тормоза.       Однако голос Хассана на удивление был тих и спокоен.       — Нет.       Он сказал, как отрезал, а потом поднялся на ноги и, подхватив со стула свой плащ, направился к двери.       — Куда ты? — спросил Вольх, приподнимаясь следом, словно желая остановить медика. Тот сейчас был не в себе, и мужчина всерьёз опасался за него, хоть и понимал, что причинить вред вот конкретно ему достаточно непростое и даже смертельно опасное дело.       — Схожу проветрюсь. Надо прийти в себя.       Вольх неодобрительно покачал головой. Уж он-то знал, как Хассан приходит в себя, и был далеко не в восторге от таких методов. Священнику вообще претило насилие, а сам Хассан для успокоения нервов обычно шёл в ближайшее питейное заведение и ввязывался в драку, что для него ничем фатальным не оборачивалось. Его оппоненты обычно тоже отделывались только синяками или вывихами, в очень редких случаях — переломами. Однако этот факт недовольства Вольха не умалял.       Медик уже исчез за дверью, и Вольх только устало перекрестил его вслед. Не приведи небо с ним что-то случится — бешеный ревенант же дверь выломает и отправится спасать создателя! Объясняй потом, что за чертовщина тут происходит.       Вольх поднялся из-за стола, убрал в сторону кружку с остатками чая, проверил Знаки Защиты и Покоя на двери комнаты, где дремала нежить, и вышел за дверь. У него было несколько дел в церкви, которые стоило бы закончить.              В летнем Шамазе светало рано, и в лучах рассветной зари вершины близких гор казались прозрачными, тонущими в дымке. Ночная темнота и прохлада ещё прятались по углам домов и ответвлениям улочек, но набирающее силу солнце делало своё дело — становилось всё светлее и теплее, роса стремительно испарялась вместе с остатками ночной прохлады, а клубящийся у озера туман постепенно редел. В скором времени придёт и настоящая жара, потому-то Хассану хотелось добраться до дома Вольха как можно быстрее.       Ночь прошла… ретиво. Выплеснутая в драке злость, кажется, перестала жечься и не давать ему покоя, однако чувствовал себя медик крайне паршиво. Он устал, был вял и сонлив, но что-то ему подсказывало, что скоро всё станет ещё хуже. Непонятное, нудно тянущее нутро чувство тревоги не давало ему покоя, и ибн Умар спешил.       По крайней мере, хоть за одно переживать не приходилось — пока ревенанта никто трогать не станет. Прибывший не так давно Аллен, сменивший Линали на посту ожидающего, принял аргументы медика, а после и сам, получив приказ, отбыл, сообщив, что вернётся несколько позже и доставит плату. Хоть в одном Орден был предельно честен и платил за работу исправно.       Грызня Ноев и Ордена беспокоила Хассана меньше всего, но даже будучи настолько незаинтересованным, медик понимал, что что-то идёт не так. Он особо не вникал в ход священной войны, но меж тем был осведомлён, что экзорцистов редко отзывают с заданий до их выполнения. А у Канды как раз и было непрерывное задание, как у действующего Генерала, — искать взаимосвязанных с Чистой Силой, попутно неся очищение душам акум… то есть устраивая беззатейную зачистку всего враждебно шевелящегося. Так что же происходит сейчас? Неужели клан решил действовать более открыто, хоть по-прежнему и не спешил принимать чью-то сторону? Если так, то не станут ли они тогда врагами и Ноев, и экзорцистов? Такой шанс был, потому люди обладали потрясающей способностью объединяться перед лицом общей опасности.       Над этим стоило подумать, хоть Хассан и сомневался, что Лорд-Отец клана решил действовать настолько экстремально, предав многолетний нейтралитет и скрытность.       Впрочем, решил Хассан, сейчас рано об этом беспокоиться. Если будет война, значит, того требует воля Шел. Потому что зачастую ничто другое не могло заставить Неведомых ввязаться в кровопролитие.       Он прошёл вверх по улице, морщась под маской от саднящей боли в затылке, о который нынешней ночью натуральным образом сломали деревянную скамью. Кого-то послабее такой удар однозначно бы вырубил, но Хассан был куда крепче, чем можно было о нём подумать. Подозрительно хрупкого вида медик отличался чуть ли не лошадиной стойкостью, что спасало его уже не раз. Однако злоупотреблять этим всё-таки не стоило, потому что даже у самого сильного организма есть свой предел. И Хассан предчувствовал, что его предел уже не за горами. А он ведь не должен был задерживаться! Шамаз планировался стоянкой на одну ночь, после чего Хассан покинул бы город и отправился бы дальше через Кюлек-Богазы. А уже через два дня был бы на месте. А что теперь? Застрял в пыльном городе, привязанный ревенантом на несколько дней, да ещё и с этой полоумной дамочкой на хвосте. Чуть раньше положение было ещё терпимое — задержка в Шамазе не сильно беспокоила Хассана, а появления этой особы он не ждал. Теперь же намеревался сваливать при первом удобном случае. Осталось только передать ожившего до конца Канду на руки его напарникам, получить плату за свои услуги и тогда ничто его здесь не удержит. Она, конечно же, отправится следом, но ей, привыкшей путешествовать с комфортом, понадобится больше времени. Он же, как и всегда, поедет верхом, и его скорость будет несравнима со скоростью экипажа преследовательницы.       Хассан покосился на небо и ускорил шаг. В голове нарастало противное гудение и страшно хотелось спать. Перед рассветом всегда становилось хуже — ревенант просыпался, становясь почти живым, и тянул из своего некроманта энергию. Медик ощущал себя пьяным, хоть не выпил ни капли алкоголя. Ему, впрочем, это и не помогло бы — организм просто не поддавался хмелю, сколько бы его не влили.       «Неведомые не пьют вина», — подумал ибн Умар, едва переставляя ноги, на которые словно навесили пудовые гири. — «И опия не курят».       Эти мысли, впрочем, тоже долго не задержались в его голове. Да и не хотелось особо думать об этом, честно говоря. То, что обычные для людей методы увеселения никак не действовали на его сородичей, беспокоило Хассана почти так же, как орущие на заборе кошки. Кошки, кстати, как раз орали, причём до того противно, что у Хассана заломило зубы.       — Кыш, — он согнал животных прочь и под маской поморщился. Кому-то эти создания казались очень милыми, уютными и домашними, приятными тварями, но сам Хассан их отчего-то недолюбливал. Хотя, признаться, он не любил всё, что казалось симпатичным его преследовательнице. А та кошек просто обожала.       От этой мысли стало ещё противнее, и Хассан, наклонив голову, ускорил шаг, желая как можно скорее пробраться в дом Вольха и поспать. Если только не возникнет никаких проблем, которые имели обыкновение случаться, когда их не ждёшь.       Он свернул у церкви, обогнул её, прошёл через небольшой сад и оказался у тихого дома с тёмными окнами. Пробраться бесшумно, разобравшись с засовом, труда не составило, и спустя пару минут медик уже стоял в тёмной кухне. Хассан снял сапоги ещё у входной двери и, держа их в руках, прокрался в комнату, которую они с ревенантом делили на двоих. Сам Вольх ещё крепко спал, и тревожить его Хассан не хотел — день священнику и без того предстоял непростой, и потому пара часов спокойного сна лишней точно не будет.       Наконец, Хассан тихо отворил дверь и прошёл в полутёмную ещё комнату. Его глаза хорошо видели даже в кромешной тьме, поэтому сейчас каких-либо трудностей ибн Умар не испытывал. Ему понадобилась минута на то, чтобы поставить сапоги в углу, ещё половина минуты на то, чтобы снять плащ и небрежно швырнуть его куда-то в другой угол. Он немного подумал и не стал снимать маску, только отделил нижнюю её часть и положил рядом со своей импровизированной лежанкой. Спать на полу тоже было привычно, да и привередничать просто глупо, поэтому такое положение врач не считал неудобным или оскорбительным. Ему доводилось множество раз спать под открытым небом, в руинах, в брошенных сараях и амбарах, в лесу, под днищем телеги и ещё во множестве не менее «живописных» мест, поэтому сейчас возможность ночевать под крышей, в сухости и удобстве была более чем достаточной для толики бытового счастья.       Он сел на расстеленное стёганое одеяло, которое лишь немного скрадывало жёсткость пола, потёр шею и осторожно коснулся пальцами затылка. Там, чуть выше ремешка маски, набухла внушительных размеров гематома. Хассан поморщился от боли, но это было слишком мелким повреждением, чтобы всерьёз им заниматься. Час-полтора — и от шишки останется только чуть заметная боль в черепе.       Конечно, это было крайне халатно, но Хассан предел своим регенеративным способностям знал. И это, на самом деле, действительно было просто мелочью, недостойной внимания.       Он покосился на ревенанта, чья грудь едва заметно вздымалась от дыхания. Скоро очнётся, станет почти прежним собой — нелюдимым экзорцистом со скверным характером, тонной упрямства и неискореняемой подозрительностью. Конечно же, попытается уйти. Выйдет на солнце. Получит ожог. Весь день будет ходить злой и вялый. А потом, с наступлением ночи, неживого в Канде станет больше, а вместе с этим вернутся и естественные для нежити позывы — защищать создателя, находиться рядом с ним, впитывая его силы и тепло. Не будь Канда ревенантом, а тем же лже-вампиром, то пришлось бы держать его взаперти, чтобы нововоскрешённому кровопийце не удалось сбежать и устроить себе кровавое пиршество.       А так — всего-то ревенант. У которого периодически просыпается маниакальное желание защитить своего некроманта во что бы то ни стало. Не так страшно для окружающих, если те мирно настроены.       На секунду Хассана передёрнуло. Конечно, сейчас-то Канда был тих и безобиден, потому что его некроманту ничего не угрожало и не покушалось на его драгоценную жизнь, но сутки назад ни тихим, ни безобидным он не был. Выманить группу преследователей за город и провернуть убийство — и всё за один вечер. Выбери Канда путь не экзорциста, а убийцы — цены б ему не было.       Впрочем, сам он об этом и не вспомнит, что, наверное, и к лучшему. Пока же оставалось только терпеливо ждать и не дать случится какой-то глупости. Это звучало не очень сложно, но сам Хассан понимал, что загадывать не стоит. Зная, как «любит» его госпожа удача, стоило ожидать того, что всё пойдёт наперекосяк в самый неподходящий момент.       Наконец, устроившись на лежанке, врач по привычке накрыл голову подушкой и сомкнул веки. Толком выспаться ему всё равно не удастся, но почему не попробовать насладиться хотя бы дрёмой?       Долгожданного расслабления или отдыха она не принесла. Очнувшись спустя пару часов от подозрительных шорохов рядом, Хассан чувствовал себя совершенно разбитым и уставшим ещё больше. Глаза, проклятые, болели так, словно в них сыпанули песка, и хотелось пойти и промыть их в колодезной воде. Медик с шипением хотел было протереть их, но сквозь маску сделать это было крайне непросто.       Он сел, сбросив подушку в сторону — и столкнулся взглядом с пытающимся улизнуть экзорцистом. По крайней мере, Канда уже успел отыскать задвинутые под кровать сапоги и быстро — насколько мог — обувался, путаясь в застёжках. Пальцы плохо слушались, поэтому особо он пока не продвинулся.       — Ну и куда мы собрались? — осведомился Хассан у замершего под его взглядом Канды. Тот выглядел так, словно его поймали на чём-то крайне постыдном, ибо явно понимал, в какой ситуации оказался.       — Я — ухожу, а ты остаёшься, — не стал долго тянуть с ответом экзорцист. Сейчас, «оживая», он возвращал себе и свой скверный нрав тоже.       — Нет, — спокойно и непреклонно возразил Хассан, гибко поднимаясь и потягиваясь всем телом. Несмотря на общую разбитость, ничего не ныло и не болело, разве что чуть заметно давали знать о себе пара небольших синяков, полученных ночью.       Канда впился в медика долгим мрачным взглядом, но своего занятия не прекратил.       — Я тебя не спрашивал.       Хассан только хмыкнул, глядя на Канду сверху вниз и ощущая, что притихшая было злость поднимается в нём с новой силой. Но это же его пациент! Ибн Умар не может вредить ему, хоть и понимает, возможно, что упрямого экзорциста придётся держать силой.       — Ты остаёшься, — спокойно проговорил Хассан, не отводя взгляда от бывшего покойника. — Я не для того тебя лечил, чтобы ты вредил себе. Отпущу, как вылечишься.       Канда его слушать явно не желал и продолжал собираться на выход. Подозрительный медик ему доверия не внушал и не вызывал желания оставаться рядом с ним под одной крышей хоть сколько-нибудь больше положенного времени.       Обычно оказываясь в таких ситуациях, Канда первым делом узнавал, где он находится и сколько прошло времени. Сейчас эти вопросы пришлось затолкать подальше. Он не хотел говорить с Хассаном, понимая, что их встреча, возможно, не случайна. А если его привёл кто-то из напарников, то стоило бы делать ноги побыстрее.       Юу смерил взглядом нависшего над ним врача с белой маской вместо лица. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось на краю сознания, но быстро пропало. Канда давно уже перестал обращать внимание на такие вещи, поэтому сейчас только мысленно отмахнулся, решив, что что-то важное наверняка вспомнится, а если нет, то не такое оно и важное.       Он поднялся на ноги, оказавшись выше медика, что, наверное, позволяло бы смотреть на него сверху вниз и не чувствовать себя глупым мальчишкой, который творит что-то неправильное на глазах у взрослого. Однако Хассан продолжал смотреть на него спокойно и даже снисходительно, что бесило в обычных обстоятельствах, а сейчас сбивало с толку.       — Уйди с дороги, — потребовал Канда, борясь с чувством непонятной беспомощности перед этим худощавым, убийственно-спокойным мужчиной. На секунду кольнуло понимание: он поистине ведёт себя как капризный ребёнок.       Хассан в ответ как-то косо улыбнулся — уголок его губ поднялся выше другого, ломая линию рта в несимметричной ухмылке, которую ныне не скрывала маска.       — Ну, если ты считаешь, что полностью выздоровел, то подвинь меня. Я же просто врач и особого сопротивления не окажу.       В той спокойной уверенности, что сквозила в словах и облике Хассана, был явный намёк на какую-то подковырку. Канда подобрался, ясно осознавая, что это вряд ли будет так просто, как кажется. Или же скрытный эскулап просто рассчитывает на то, что Канда не осмелится ему вредить?       Он, на самом деле, и не собирался. Просто подвинет. В конце концов, хрупкий медик не казался кем-то особо угрожающим, да и врач — уважаемая профессия. Канда хоть и был лишён воспитания как такового, но придерживался определённых личных правил. Не поднимать руку на женщину, например, или не вредить тем, кто не окажет должного сопротивления. Хорош он будет, если позволит себе пользоваться физическим преимуществом. Те дни, когда он вёл себя, как несдержанный драчливый ребёнок, уже давно прошли — взрослению трудно было сопротивляться.       Поэтому сейчас, хоть и испытывая к Хассану определённое недоверие, Юу был намерен сделать всё очень аккуратно, чтобы не причинить врачу существенного вреда.       Он смерил худощавого араба взглядом, но медлить особо не стал. Жёсткая ладонь опустилась на не менее жёсткое плечо, Канда с силой надавил, заставляя Хассана отступить назад.       Точнее, пытаясь заставить его отступить назад. На короткий миг опора исчезла из-под ладони, запястье обхватили цепкие тонкие пальцы, комната крутанулась вокруг Канды, и он оказался на кровати. Хассан продолжал смотреть на него сверху вниз, ясно давая понять, что пока он не решит, что его пациент здоров, Канда из этой комнаты не выйдет.       Про себя экзорцист выругался, вскочил на ноги, собираясь действовать более настойчиво, толкнул медика в грудь, всё равно рассчитывая силы, — и снова же оказался в прежнем положении.       — Не глупи, — потребовал Хассан, не думая отступать. — У тебя снова кровоточит рана на плече. Не дёргайся и дай мне сменить повязку.       Канда не послушал, повторил попытку выбраться, вкладывая в неё куда больше сил. Хассан явно был сильнее, чем казался на первый взгляд, поэтому и церемониться с ним Юу больше не желал. Однако свои силы тоже оценил неверно. Первая бодрость быстро сошла на нет, и оказалось, что всё тело сковывает слабость и дурнота, с которыми оказалось непросто совладать. На сей раз Канда едва не повалился на медика, но тот успел вовремя подхватить бедового подопечного и осторожно усадил его на место.       — Я же говорил, — Хассан покачал головой, освобождая его от рубашки и морщась от запаха тёмной крови, проступившей через повязки. — Рановато тебе пока уходить.       Канда молча вперился в него взглядом, не желая признавать его правоту и вместе с тем собственную же слабость. Проклятье! Да что же такое творится, что он чуть ли не валится с ног?!       Экзорцист скосил взгляд к своему плечу, наблюдая за тем, как быстро и ловко действуют чужие руки. Сноровистый медик быстро закончил перевязку и хмыкнул, глядя на совершенно белого от слабости Канду. Огонь жизни был слаб в нём, и сейчас это не могло не влиять на его физическое состояние. Живое и мёртвое конфликтовали, не желая уступать, и Канда должен был чувствовать то оживление, то абсолютное опустошение. Действительно, лучше бы ему спать. А теперь придётся тратить энергию и драгоценные малочисленные эликсиры, чтобы нормализовать состояние и самочувствие.       — Ты ещё недостаточно оправился после случившегося, поэтому пока стоит посидеть и не дёргаться лишний раз. Хоть помнишь, что произошло?       Канда честно подумал, а потом покачал головой. Неудивительно. «Оживая», ревенанты частенько страдают от провалов в памяти, которые позже незаметно заполняются. Сейчас же допытываться было бесполезно — Канда ещё ничего не помнил.       — Мы всё ещё в Шамазе? — спустя пару минут поинтересовался экзорцист, привалившись спиной к стене и пока явно передумав куда-то рваться.       — Да. В доме отца Вольха, священника и гробовщика.       Слова медика вызвали у Канды немного нервную усмешку.       — Это чтобы сразу — и отпеть, и закопать?       — Тебя уже и отпели, и закопали. Потом пришлось выкапывать, чтобы проверить, прав ли я и есть ли ещё вероятность того, что ты жив.       Взгляд у экзорциста был нечитаемый, но очень пристальный. Хассан едва сдержал смешок — уж больно забавно выглядел его пациент с таким лицом. Однако врач сдержался, подавил так и лезущую на лицо ухмылку и, приблизившись к Канде, деловито осведомился:       — Как самочувствие? Тошнота, озноб, ломота в костях, головная боль, чесотка, голод, головокружение имеются?       Он, дожидаясь ответа, схватил экзорциста за подбородок, заставляя запрокинуть голову, быстро осмотрел глаза — сейчас вполне человеческие. На этот выверт Канда не отреагировал — видимо, подобные действия со стороны медиков были чем-то привычным и на них уже выработался условный рефлекс.       — Мерзкое, — наконец, известил мечник, когда Хассан убрал руки. — Я хочу спать. Ничего не болит. Не тошнит. Холодно.       — Понятно, — хмыкнул в ответ ибн Умар и удалился к небольшому комоду, полностью уставленному какими-то пузырьками, коробочками, закрытыми чашками, мешочками и прочей непонятной мелочью.       Видя, что медик отвлёкся, Канда попытался было встать, но потерпел в этом неудачу и рухнул обратно, чуть не приложившись затылком о стену. Хассан даже не обернулся, но спокойно известил:       — Ничему тебя жизнь не учит. Тебе придётся побыть здесь ещё пару дней, пока ты окончательно не придёшь в норму. То, от чего я спас тебя, не проходит быстро и бесследно.       — Так я тебе, получается, жизнью обязан? — поморщился экзорцист.       — Пока да. Но когда твой напарник привезёт обещанную плату за твоё лечение, то это перестанет быть долгом и станет просто оплаченной медицинской услугой. Такой вариант тебя устраивает?       Канда явно в восторге не был, и Хассан в целом не солгал ему. Долг остаётся таковым, пока не будет чем-то оплачен. В случае с этим бедовым экзорцистом проблема оплаты уже была решена, оставалось только дождаться возвращения Аллена.       Канда всё ещё молчал, честно пытаясь прийти в некоторое подобие согласия с собой и реальностью. Получалось плохо, но мечник старался. Наконец, не выдержав и сжав виски пальцами, он смерил взглядом Хассана, продолжающего намешивать какую-то микстуру в чашке.       — Сколько я здесь?       — Здесь — два дня. На кладбище ты тоже пролежал два дня. И три дня в церкви. Твои напарники прибыли следом. Госпожа Ли и господин Уолкер ждали твоего пробуждения, но сейчас разделились. Насколько мне известно, госпожа Ли отбыла обратно в Орден, но вскоре должна сменить своего напарника.       Канда пару минут молчал и весьма настороженно отреагировал на предложенную ему чашку с пахучим содержимым. Однако спорить не стал и, подозрительно принюхавшись к непонятной смеси, сделал осторожный глоток.       Про себя Хассан только хмыкнул. Упоминание Линали приструнило своевольного экзорциста, но не надолго. Скорее всего, он попытается сбежать опять и теперь приложит намного больше усилий, нежели в самом начале. Присутствие неудавшегося любовного интереса действовало на пациентов чудесным образом — они, как правило, молниеносно выздоравливали и пытались убежать как можно скорее.       Иногда Хассан чувствовал себя так, словно влезал туда, куда его не просили. Будучи телепатом, конечно, давно стоило привыкнуть к тому, что слишком многое открывается тогда, когда этого не просишь, и сам Хассан уже почти привык, но всё ещё порой испытывал угрызения совести и стыд. Но не его же вина в том, что мысли для него подобны речи и не всегда получается заткнуть «уши», чтобы ничего не слышать!       Он выдохнул и посмотрел на подозрительно успокоившегося Канду. Тот медленно опустошал чашку с микстурой, но теперь медик видел, как начинают мелко подрагивать от озноба его плечи и руки. Нормально для ревенанта, конечно, но не очень приятно.       — Если м-меня похоронили, — Канда сглотнул и, стараясь не стучать зубами, продолжил, глядя на ибн Умара, — то п-почему я сейчас здесь?       Хассан взял табуретку и, устроившись напротив, приготовился к повторным объяснениям.       — Когда ты получил удар по голове и отключился, то в дыхательных путях оставался воздух, который задержал воду. Но из-за удушья ты впал в летаргию, поэтому святой отец посчитал тебя мёртвым. Он выждал положенные три дня, пока не проявятся трупные пятна. Но они не появились, а ты так и не ожил. Поэтому тебя отправили на кладбище. Хорошо, что именно я услышал об этом и решил вытащить тебя. Через несколько часов от недостатка кислорода начался бы некроз тканей мозга. Даже если бы тебя и вытащили, и спасли, то тебе бы это уже мало помогло. Твоё тело бы продолжало функционировать, но сознание восстановить не получилось бы.       — Я стал бы чем-то вроде растения? — уточнил Канда, невольно обхватывая всё сильнее дрожащие плечи руками.       — Да, — подтвердил Хассан. — Ты очень догадлив. К счастью, избежать этого удалось. Но получать сотрясения я бы не советовал. Повторное повреждение головного мозга может стать фатальным. А меня может не оказаться рядом, чтобы помочь тебе.       — Ты от скромности точно не умрёшь.       Хассан в ответ развёл руками.       — Я знаю, что редкий врач сумеет вылечить подобное. И в вашей организации нет кого-то с такими навыками.       Ибн Умар поднялся на ноги и взял с койки плед. Стоило вытащить его на улицу и прогреть на солнце. Солнечное тепло должно хоть немного помочь Канде согреться и усилить действие микстуры. Та, к сожалению, действовала не сразу.       Выбравшись на улицу, Хассан сквозь прорези маски смерил подозрительно чистое небо. Погода тут всегда быстро менялась — сказывалась близость гор. И потому, даже не смотря на чистое небо, к вечеру вполне мог хлынуть ливень или же наоборот — вдарить адская жара, от которой, кажется, плавятся сами кости.       Повесив плед на забор, Хассан поспешил вернуться в дом. Нужно было умыться, поесть самому и накормить ревенанта, отнести обед Вольху, если он снова задержится, провести инвентаризацию лечебного инвентаря, потом осмотреть коней. Те, конечно, обычными лошадями не были, но ухода тоже требовали. Лежат сейчас, наверное, где-то да переваривают остатки яримовой шайки, проглоты.       Канду он поймал на пороге. Экзорцист был белее холста, качался от слабости, его било ознобом, но упрямого желания сбежать это не ослабляло. Хассан, вывернув ему руку в безвредном, но болезненном захвате, вернул пациента обратно.       — Насколько я понял из слов твоего напарника, Орден отзывает всех сотрудников в штаб, — известил Хассан. — Поэтому уходить сейчас крайне нежелательно.       — А не многовато ты знаешь для простого врача? — прошипел Канда, ещё не простивший проклятому арабу такого позорного с собой обращения.       — А не многовато ты дёргаешься для того, кто может свалиться в гроб повторно? — парировал Хассан. — Я выпущу тебя тогда, когда решу, что ты относительно здоров. Сейчас одно досадное недоразумение может вызвать проблемы и осложнения. Для тебя твоя жизнь, может, и пустой звук, но для меня твоя смерть — порочное пятно на профессиональной репутации. Пока ты мой пациент, и я буду тебя лечить, даже если ты сопротивляешься.       Вот же поганец. Самоубийца-недоучка, чтоб его.       Хассан испытывал греховное желание немного пристукнуть нерадивого подопечного, связать и оставить так — чтобы не вредил себе. Но врач не может себе такого позволить. А жаль. Это решило бы не одну проблему.       Однако все кровожадные и почти непристойные для эскулапа мысли Хассан отогнал и удалился на кухню, предварительно кинув на экзорциста максимально красноречивый предупреждающий взгляд. Канда явно не сильно впечатлился, но пока сбегать передумал. Озноб хоть и несколько утих, но общей гадости самочувствия это не унимало.       Выдохнув, экзорцист всё-таки стащил сапоги и лёг вдоль койки. Сбежать он всегда успеет. Сейчас же это и впрямь было не самой лучшей затеей. Но этот поганец в маске просто чокнутый! Надолго Канда здесь не задержится и сбежит от него, когда полегчает. С тех пор, как регенерационный амулет перестал работать, пришлось учиться трезво оценивать свои шансы и состояние. И сейчас здравомыслящая часть Канды яростно орала, что лучше не дёргаться. Ощущения были крайне странные. Юу восстанавливался после множества ранений, но впервые ощущал нечто подобное после обычного удара по голове. Обычно лихорадка приходила в других случаях — при множестве открытых ран и переломов, которые срастались всё медленнее. Стоило, наверное, быть чуть более осторожным, но Канда, к сожалению, ещё не успел в полной мере реанимировать инстинкт самосохранения.       Однако сейчас он понимал, что действительно стоит выждать. По крайней мере, до тех пор, пока не станет хоть немного легче.              Линали прибыла в Шамаз ближе к вечеру, когда солнце уже заметно клонилось к горизонту, а тени были длинными и густыми.       Поступок был глупый и нелогичный, и с куда большей охотой девушка осталась бы в Ордене, рядом с братом, но сейчас понимала, что ей необходимо вернуться и увидеться с Кандой. В прошлый раз она оставила его в не лучшем состоянии, а сейчас, когда Хассан сообщил, что он уже пришёл в себя, Ли-младшая не могла найти себе места.       Она хотела поговорить. Обо всём, что произошло между ними. Сейчас Линали ощущала себя готовой к этому. Чувство нетерпения не давало ей покоя, она металась по своей комнате, а потом уговорила Аллена поменяться с ней. Она побудет наблюдателем вместо него и отнесёт ибн Умару первую часть оговорённой суммы.       Сейчас, спеша к дому отца Вольха, девушка крепко сжимала пальцами бумажный пакет, в который были упакованы деньги. Когда ворчливый эконом передавал Линали запечатанный пакет, то не успевал возмущаться тем, что этот проклятый язычник вечно заламывает цену. Спорить с ним экзорцистка не стала.       Около уже знакомого крыльца она оказалась быстро. Быстрый подъём на холм заставил её взмокнуть — в Шамазе как всегда было жарко, и заходящее солнце палило, не зная жалости. И тем не менее, Линали не стала тратить время на то, чтобы отдышаться. Она взлетела на крыльцо и, быстро смахнув испарину со лба, постучалась в дверь.       Несколько минут было тихо, а потом дверь распахнулась. Линали даже не слышала шагов того, кто открыл.       На пороге стоял Хассан, и экзорцистка приказала себе не удивляться. Она уже и сама заметила, что ибн Умар ходит практически бесшумно.       — Госпожа Ли, — голос медика был приглушен маской, и Линали не могла понять его эмоций. — Неожиданно. Я ожидал, что придёт ваш напарник.       — Обстоятельства изменились, — уклончиво произнесла девушка и показала Хассану пакет. — Я привезла первую часть вашей платы. Вторая после того, как Канда вернётся в Орден.       — Понятно, — хмыкнул ибн Умар и отступил в сторону. — Вы, наверное, хотели увидеть напарника. Он сейчас спит, так что разговора у вас не получится. Но вы можете пройти.       Линали кивнула и пересекла порог, на ходу передавая врачу задаток.       Комната, в которой находился пациент, пахла какими-то травами, настойками и лекарствами. Однако среди всех этих запахов явственно проступал ещё один — холодный, острый. Пугающий. Линали против воли передёрнула плечами. Наверное, это просто ещё одна из настоек, которые в немалом количестве стояли на комоде.       Как и сказал Хассан — Канда спал. Отвернувшись лицом к стене, он спокойно дышал. Мешать, наверное, не стоило, и Линали подавила в себе разочарованный вдох. Ну почему именно сейчас, когда в ней кипит решительность разобраться во всём раз и навсегда? Потом она просто придёт к выводу, что ненапряжённое понимающее молчание лучше, и не будет у них никакого разговора.       — Как я и говорил — спит, — хмыкнул ибн Умар, оказавшись рядом с экзорцисткой. — Он быстро восстанавливается и скоро будет на ногах. Ещё дня три, не больше.       — Хорошо, — через некоторое время произнесла Линали, видя, что сон пациента даже не думает прерваться. — Я сниму комнату в той же гостинице, что и до этого.       Хассан смерил её удивлённым взглядом.       — Знаете, мне кажется, стоит подобрать что-то более пристойное, чем это.       Линали только улыбнулась и покачала головой:       — Расходы на дорогу сильно урезали. Хоть под открытым небом спи. Приходится экономить.       Медик покачала головой, пробурчав что-то вроде «жадобы», вскрыл пакет и, вытащив несколько купюр, передал Линали.       — Возьмите. И снимите что-нибудь поприличнее того клоповника, хорошо?       — Нет, я не могу! — девушка попыталась оттолкнуть руку медика, но тот оказался настойчив.       — Можете. Мне от этого не убудет. И так я не буду беспокоиться о вас. Сейчас в дешёвых гостиницах полно постояльцев и это тот ещё контингент. Одинокой красивой девушке ни к чему делить крышу с такими отбросами. Поэтому не спорьте, берите деньги и идите в «Озёрный Лик». Это приличная гостиница, она стоит на склоне холма со стороны Иман. Вам нужно будет пройти до базара и там свернуть налево. Не ошибётесь.       — Что вы такое говорите? Я не могу! — Линали сорвалась на громкий шёпот. — Это же ваши деньги.       — И я даю часть вам, — Хассан сложил купюры вдвое и вложил в руку девушки. — Не беспокойтесь и идите. И поверьте — так будет лучше.       Линали покраснела до корней волос, чем вызвала только смешок у медика.       — Всё хорошо, госпожа Ли. Идите и не беспокойтесь.       — Спасибо, — тихо поблагодарила она, не зная, как реагировать на происходящее. Обычно экзорцисты с таким не сталкивались и всегда старались укладываться в ту сумму, которую выдавали на дорожные расходы. Она, как правило, была небольшой, из-за чего нередко приходилось экономить практически на всём.       Когда девушка покинула дом, Хассан вернулся в комнату к пациенту и, смерив того взглядом, выдохнул.       — Это был очень взрослый поступок, — проговорил он, не пряча сарказма.       — Я твоего мнения не спрашивал, — буркнул Канда, не оборачиваясь и чувствуя себе невероятным идиотом. Но казалось, что лучше так, чем повернуться к ней и глупо молчать, пряча взгляд. Однако, несколько помедлив, мечник заметно тише проговорил: — Спасибо. За то, что… позаботился о ней.       Хассан хмыкнул, но ничего не ответил и переместился к комоду. Запах смерти, витающий в воздухе, становился всё крепче, а в глазах Канды всё ярче проступала мёртвая мерцающая зелень. Солнце садилось, и неживого в нём становилось всё больше, чего и стоило ожидать. Проблем из-за этого быть не должно, да и Хассан каких-то неприятностей не ждал. Если ревенанту-таки придёт в голову чудить, то некромант сумеет угомонить его, успокоить.       Хассан покачал головой. Смерть есть покой, верно? И как даровать покой тому, кто и так прочно мёртв? Работа с ревенантами всегда отличалась некоторой… специфичностью. Это был крайне деликатный процесс, который требовал осторожности и аккуратности. Ибн Умар был и осторожен, и аккуратен, и обычно с проблемами не сталкивался. Но с этим, как подсказывало чутьё, проблемы будут. И немалые.       Ночь прошла на удивление спокойно, и Хассан был несколько удивлён такой покладистостью пациента. Хотя, с другой-то стороны, этому удивляться не стоило — нежить, находящаяся рядом с создателем, обычно не особо и буянила, если исключить те случаи, когда она пыталась убить некроманта. Такое случалось слишком часто, чтобы заявлять, будто профессия воскрешателя безопасна, но и слишком редко, чтобы называть это самоубийством. Хассан предпочитал использовать формулировку «оправданный риск» и проявлять осторожность.       Всю ночь ревенант ходил по комнате, не в силах уснуть или найти себе место, и мешал медику спать. Он окликал Канду несколько раз, чтобы тот успокоился, но действовало это ненадолго. В итоге же Хассан уже привычно накрыл голову подушкой и попытался поспать хотя бы полчаса. Ему это удалось, и утро он встречал относительно бодрым — чего нельзя было сказать о Канде. С рассветом он становился всё бледнее, слабее и раздражительнее, сонно моргал, но так и не мог уснуть. Холод пришёл вместе с солнечными лучами, и ибн Умар снова же отправился вывешивать на забор плед, чтобы тот прогрелся на солнце. После этого можно будет спокойно отдавать его озябшему ревенанту, который вяло следил за действиями медика, шипя, глотал предложенные лекарства и был крайне недоволен всем и всеми.       Покладистость Канды ушла вместе с ночной темнотой, и теперь это снова был сгусток едкого яда. Если бы сам Хассан не был ещё более ядовитой невыносимой язвой, то уже давно попытался бы придушить пациента подушкой.       — Обычно ты не сильно разговорчив, — заметил Хассан в ответ на очередное едкое замечание. Действительно, когда Канда угрюмо молчал, выглядя, как воплощение самого высокомерия, то не раздражал так сильно. Хоть и тогда хотелось сломать ему нос.       — Я надеюсь достать тебя до того, что ты сам меня выгонишь, — сообщил Канда, кажется, осознавший, что сейчас это единственный способ улизнуть от излишне ответственного медика. После очередной попытки к бегству — провалившейся попытки — понимание этого стало ещё более ясным.       — Теперь, когда ты сказал о своих планах вслух, удерживать тебя, стойко перенося все тяготы твоего мерзкого поведения, станет делом принципа.       Хассан про себя фыркнул. Наивный. Если продолжит в том же духе, то ибн Умар просто напоит его снотворным. Так «оживление» будет проходить ещё дольше, чем планировалось, но, по крайней мере, всё пройдёт спокойно.       Канда, пробормотав в адрес Хассана что-то крайне нелестное, отвернулся к стене. Его одолевала скука и странное поведение собственного организма. Ему было холодно, он дрожал в ознобе, и временами казалось, будто близок к потере сознания. Потом становилось лучше, силы, кажется, возвращались, но и это длилось недолго. Подобные карусели продолжались весь день напролёт, и к вечеру Канда чувствовал себя разбитым и измочаленным. Сейчас же, в середине второго дня, он уже чувствовал себя отвратительно и весь копящийся внутри по этому поводу яд стремился деть хоть куда-то. Поступать так с Хассаном, наверное, было неправильно, но экзорцисту уже хотелось лезть на стену, и он пытался довести врача до белого каления. Хассан эти попытки умело игнорировал, сохраняя невозмутимое спокойствие. Или казалось, что сохранял, поскольку под маской его лицо было не увидеть, а по глазам Канда читал не очень хорошо.       И всё равно это было невыносимо.       Не выдержав, Канда растянулся на койке и уставился в дощатый потолок. От скуки хотелось выть, но пока Юу не представлял, как сбежать от своего лекаря и надсмотрщика. Атаковать его в лоб было бесполезно — Канда всё ещё был слаб, а ибн Умар умело пользовался врождённой ловкостью, за которой крылась внезапная сила. Экзорцист покосился на царапающего в рабочем блокноте врача. Сейчас, когда стояла плавящая кости жара, Хассан продолжал ходить в чёрной рубашке с высоким воротником и закрывающей всё лицо белой маске. Да, он снимал её, конечно, но всё чаще Канда видел, как он даже спит в ней, только отделяя нижнюю часть. Странная скрытность для врача. Зачем это ему?       — Зачем эта маска? — внезапно поинтересовался Канда, глядя на Хассана краем глаза. Тот глянул на пациента — мечник уловил его взгляд только лишь по тому, как блеснула металлом радужка.       — У всех свои странности. Будучи врачом, я отказываюсь от своего лица.       Звучало ещё страннее, чем Хассан выглядел. Канда смотрел на него пару секунд, ожидая, что мужчина скажет ещё что-то, но он не торопился продолжать и снова сосредоточился на блокноте. Оставался только скрип карандаша по бумаге и запахи лекарств, наполняющие душную комнату.       Канда снова перевёл взгляд на потолок. Он даже не знал, о чём думать! Вынужденное затворничество и так не делало приятного, так ещё и колючий холод, облепивший тело, не давал покоя. Согреться всё не получалось — лишь иногда, в те редкие минуты, когда Хассан приносил прогретый солнцем плед, становилось лучше. Мысль о том, чтобы выбраться, чуть раньше казалась Канде удачной, но потом он от неё избавился. Под палящим солнцем становилось ещё хуже — вместо колючего холода его обливало жидким огнём, сердце бешено колотилось и становилось тяжело дышать.       Хассан, вернувший его обратно в комнату, сказал, что это побочный эффект одного из лекарств. Канда поверил, потому что никакого иного объяснения подобной реакции просто не находилось. Теперь, когда очень многое было новым, неприятным и непонятным, приходилось доверять скрытному арабу.       И сейчас, когда было не сбежать, оставалось только считать минуты до удобного момента, когда медик, наконец, ослабит бдительность.       Ожидание было невыносимым, тоскливым и унылым, и Канда маялся от безделья, чувствуя, что скоро полезет на стенку от тоски. Что, наверное, будет воспринято хозяином дома крайне превратно. Решит святой отец, что в постояльца вселился бес, и начнёт изгонять подручными методами, о которых думать не хотелось. У инквизиции в своё время был целый арсенал этих подручных методов, которые считались действенными, а на деле были ничем иным, как обычными пытками. В одно время, когда Тидолл пытался привить ученику любовь к чтению и приносил множество разных томов на выбор, Канда натолкнулся на сборник каких-то исторических очерков, повествующих о церковных практиках. Сначала книга даже показалась интересной — несмотря на тему, там довольно подробно описывались процессы врачевания, проведения служб и религиозных таинств, затрагивались крестовые походы и их политическая подоплека. И на методы инквизиторов он натолкнулся почти в самом конце, когда перелистнул невероятно скучное описание быта монастыря. Сказать, что юный экзорцист был несколько шокирован и возмущён несправедливостью подобного, значит, ничего не сказать.       Особо запомнилась проверка с помощью воды, которую Канда тогда нашёл чуть ли не верхом слабоумия, замешанного на религиозном фанатизме. Там несчастную подозреваемую кидали в реку, и если она всплывала, то автоматически считалась ведьмой, которую вскоре кидали на костёр. А если тонула, то святые отцы только склоняли головы — воля божья, зато умерла, как честная христианка.       С тех пор Канда зарёкся касаться религии вообще хоть как-то. Непредвзятый взгляд со стороны выдавал то, насколько странной, нелогичной и временами кровожадной она бывает. И теперь, будучи невольным гостем в доме священника, Канда чувствовал себя как-то неловко, хоть и давно примирился с мыслью, что не крест на шее определяет человека.       За этими мыслями он незаметно покосился на Хассана. Врач — араб, а те, как правило, являются приверженцами другой религии с не менее радикальными взглядами. Правда, за молитвами он замечен не был, хоть традиция и велит.       Может, атеист? Насколько это логичная позиция для врача, думать не хотелось.       Иногда Канда ловил себя на очень странных мыслях, до которых невесть как доходил. Видимо, поток сознания действительно именно поток. Зато порой это приносило весьма неожиданные и интересные решения, до которых в здравом уме и не дойдёшь. С другой же стороны экзорцист понимал, почему так упорно цепляется за лишние ничего не значащие мысли — они отвлекали от того, что действительно беспокоило его и не давало покоя. Того, что пригнало его сюда, в этот город.       Он молчал слишком долго. Эта мысль уже не в первый раз приходила в голову мечника, но не становилась от этого менее жестокой. Конечно, сейчас он понимал, что был не самым умным из людей, скрываясь столько времени. И уж точно настоящим идиотом он выглядит сейчас, когда делает буквально всё, чтобы избежать разговора с Линали. Потому что злится на неё? Нет. Потому что злится на себя. Давнее пари с самим собой обернулось очередным разочарованием и пониманием того, что не могло быть всё настолько хорошо.       Если я сумею её полюбить, то…       То не факт, что добьюсь взаимности.       Сейчас он это понимал неожиданно ясно. Тогда же казалось, что всё может получиться. Он сам себя в этом убедил, спасаясь от страха быть отвергнутым. Да и кроме того, за всем этим спором с самим собой он упустил одну важную деталь — некогда питающая чувства девочка могла тысячу раз об этих чувствах забыть, пока он гоняется за призраками прошлого и унимает проклятую совесть.       Он крутил эту мысль в голове несколько секунд, а потом затолкал подальше. От таких размышлений — особенно сейчас — стоило бы воздержаться. Канда чувствовал себя последним идиотом, а это ощущение явно не входило в перечень любимых ощущений.       Он покосился на медика, что-то старательно записывающего в свой блокнот. Канда уже не впервые замечал, что Хассан часто что-то пишет, сверяет, заносит новые записи после каждого осмотра. Находясь в лазарете Ордена, он практически не замечал, чтобы врачи вели записи столь старательно. Обычно они обходились чем-то более поверхностным и общим. Может быть, ибн Умар и впрямь стоит своих денег?       Канда думал над его словами про спасение от того, что хуже смерти, и чувствовал лёгкий привкус лжи. Как будто что-то подозревал, но и сам не мог объяснить, что. Да ещё и провалы в памяти делу никак не помогали. Они заполнялись незаметно, плавно и безболезненно, но часть из них напоминала мрачный сон. Нередко перед глазами вставало бесконечное сумрачное пространство, чья тьма не разреживалась, а только оттенялась белёсым свечением чего-то, что находилось совсем близко. Выглядело странно и даже неестественно — он никогда не видел ночей настолько тёмных, настолько топящих своей тьмой, насколько тёмным было это. Наверное, то был бред угасающего сознания. И всё-таки верилось с трудом.       — У меня есть вопрос, — внезапно произнёс Канда.       — Какой же?       Голос Хассана не изменился. Врач будто ждал, что его подопечный всё-таки прервёт молчание. Его, кажется, вообще ничем было не удивить.       — У меня могли быть галлюцинации? Из-за травмы.       — Вполне, — пожал плечами Хассан. — После таких событий это совершенно неудивительно. А ты видел что-то странное?       Канда неопределённо промолчал, не зная, можно ли назвать это странным. Тьма, которую он помнил, не была сравнима с земной.       Когда за дверью послышались лёгкие шаги, Канда не успел даже отреагировать. Он не слышал, как в дом пришёл гость, и сейчас был практически застигнут врасплох. Когда Линали вошла в комнату, осторожно придерживая дверь и здороваясь с Хассаном, мечник уже понимал, что ни малейшего шанса избежать встречи нет.       В воцарившемся молчании спокойствие в голосе Хассана казалось чуть ли издевательским:       — Я оставлю вас, — произнёс он ровно и вышел за дверь, ободряюще сжав плечо девушки. На миг этот жест отозвался внутри волной раздражения, но Канда подавил её. В конце концов, ибн Умар врач и оказывать помощь — хоть физическую, хоть моральную — его обязанность и одно из основных умений. Но сейчас, в эту секунду, Юу внезапно захотел, чтобы медик не уходил из комнаты — потому что пока его присутствие спасало от неприятного разговора, который всё равно произойдёт. Вечно прятаться нельзя.       Однако Канда понимал, что банально не готов к этому разговору. Всё, на что сейчас хватит его сил и выдержки, это глупо соглашаться со всем, что она скажет. И это было невероятно по-идиотски, но ничего с собой поделать он не мог.       Она, кажется, тоже чувствовала резко поселившуюся неловкость и напряжение. Воздух в комнате будто стал липким и тяжёлым, заставляя дышать глубже, с трудом проталкивая кислород в передавленные волнением лёгкие.       Линали сглотнула, натолкнувшись на взгляд друга. Друга ли ещё? Она не хотела задавать этот вопрос, хотя он, возможно, утешил бы её — или оттолкнул бы их ещё дальше друг от друга. Канда же молча смотрел на неё, сев на кровати. Он выглядел бледным, немного осунувшимся и каким-то уставшим, но вполне живым и здоровым.       Они оба молчали несколько долгих минут, не зная, что говорить. Неловкость так и висела между ними. Линали бессмысленно мяла пальцами свою юбку, а Канда смотрел куда угодно, только не на девушку.       — Как ты? — с трудом, тихо произнесла Ли-младшая, честно пытаясь хоть немного справиться с забивающим горло молчанием. Каждый миг, проведённый в тишине, губил её смелость и решительность, но Линали держала их в кулаке с упрямством, которому позавидовал бы и сам Канда.       — В порядке, — по-прежнему не глядя на неё, ответил мечник. Наверное, нужно было что-то ещё сказать, заполнить какой-то незримый пробел, но Канда не знал, что именно. Слов не находилось. Он вообще никогда не был искусен в обращении со словами.       Они молчали несколько минут, упорно пряча взгляды и чувствуя себя невероятно глупо — каждый по-своему. Канда поймал себя на мысли, что поведение у них какое-то слишком ребяческое и что нужно — необходимо — хоть что-то сказать, произнести, разбить эту неловкую напряжённую тишину. Присутствие беспардонного Хассана тут бы не помешало — оно освободило от необходимости вообще начинать этот разговор.       Наверное, нужно извиниться. За что именно, Канда пока не знал. За то, что попытался раскрыться перед ней, или за то, что так долго молчал, или за то, что сейчас они мнутся, как нашкодившие подростки? Для извинений было немало поводов, но он так и не сумел найти наиболее достойный.       Молчание крепло. Линали покосилась на мечника и снова опустила глаза. Её смелость, отчаянная и горячая, таяла с каждым мигом, невероятно быстро. Как не таяла перед ордой акум или перед серыми лицами врага.       «Я апостол, избранный богом», — подумала Линали, неосознанно заменяя слово «судьба» на «бог», хоть в бога уже давно не верила и давно уже ненавидела. — «Меч, что обрушится злу на голову. Я не должна бояться!»       Но боялась и кусала губы, силясь придумать, как же вести разговор дальше. Она крутила это в голове много раз, рассматривала самые разные варианты. Она ждала, что Канда не захочет с ней говорить или прикажет убираться, а может быть, сумеет виновато и больно улыбнуться в ответ, говоря-обманывая, что всё в порядке. Но сейчас он виновато и растерянно молчал, а она просто не находила слов.       Линали хотела бы сказать, что ей жаль, что она сожалеет, что всё получилось так, но при этом знала — Канда жалости не потерпит. Даже такой.       — Канда, — позвала она осторожно, поднимая взгляд будто бы несмело.       — Что? — так же осторожно и тихо, после недолгого молчания и всё так же не поднимая глаз.       Линали вдохнула, собираясь с мыслями и силами. В её голове крутилось так много вопросов и слов, которые надо было сказать. Она хотела бы, что Юу знал — он всё равно один из самых близких людей для неё. Что ничего не изменилось, что она по-прежнему любит его, как верного друга и брата, что доверяет ему, что готова пожертвовать жизнью ради него.       Но вместо этого почему-то спросила странное:       — Ты всё ещё мой друг?       Канда, кажется, удивился. Он и сам не смог бы описать свои эмоции внятно и понятно, чтобы хотя бы самому в них разобраться. Ему было и смешно, и странно, и обидно. И даже немного зло от всего этого. Но в ответ мечник произнёс только осторожно-тихое:       — Да.       После этого выдохнул, чувствуя, что как-то всё по-прежнему неправильно. Конечно, никогда Канда её не предаст. Никогда не бросит, никогда не повернётся к ней спиной. Но он не хочет быть её всего лишь другом — одним из множества людей, из которых Линали строит свой мир. Этих людей много, и все они одинаково важны для неё. И сейчас, ощущая себя невероятным эгоистом, Канда понимал, что этого ему мало. Что не хочет он быть просто частью мира — одной из множества. Пусть уникальной, пусть особенной по-своему — но всё-таки не единственной.       Но сказать ей об этом Канда не посмеет. Ни сейчас и ни когда-либо ещё.       — Да, — повторил он, глядя на её руки, крепко сжимающие юбку. — Я всё ещё твой друг. Часть твоего мира. Ничего не изменилось.       Юу говорил легко, будто бы ничего ему не мешало. Но он лгал. Для него изменилось, и с этим нужно было примириться, собраться, соорудить новую защиту и оградиться ото всех. Это, наверное, не совсем правильно, но зато спокойно и даст время как-то прийти в себя.       Она, кажется, не услышала фальши в его голосе. Канда даже порадовался про себя тому, что научился, наконец, ей врать и не попадаться. И когда Линали села на табуретку рядом с кроватью, даже удержался от того, чтобы не пересесть — сейчас даже простое физическое присутствие не давало ему покоя.       — Я просто хотела сказать. Я правда… мне жаль, что всё так… И я хочу, чтобы ты не был на меня в обиде.       — Я не в обиде, — мягко прервал её Канда, тщательно следя за тем, чтобы голос не выдал его. — Ничего не изменилось.       Линали, кажется, верила, хоть и чуяла, что он неискренен с ней. Но допытываться не хотела. Они едва-едва пришли хоть к какому-то шаткому равновесию, и девушка малодушно хотела его сохранить.       Она помолчала немного, глядя на свои колени.       — Перемирие вступило в силу. Всем экзорцистам нужно вернуться в штаб. Мы дождёмся, пока Хассан не закончит с твоим лечением, и заберём тебя в Главное Управление.       — Мы? — бессмысленно уточнил Юу, глядя таким же бессмысленным взглядом в пол. Известие о перемирии его почему-то не удивило. Наверное, он догадывался об исходе ещё с последнего разговора с Лави. Тот явно был в курсе дела и понимал, куда ветер дует.       — Да. Я или Аллен. Пока мы просто ждём окончания лечения.       Канда думал над её словами пару секунд, а потом решился спросить.       — Он, — кивок на дверь, за которой скрылся Хассан, — сказал, что меня практически похоронили заживо.       — Да. Так оно и было. Гроб открыли при нас, и мы сначала решили, что ты и впрямь мёртв. Думали, что… — Линали развела руками, не находя слов. На самом деле, известие о смерти друга — такой глупой смерти — потрясло их обоих, а потом слова Хассана показались настоящим чудом. Линали хоть и не особо доверяла скрытному арабу, всё же была благодарна ему за то, что именно он настоял на вскрытии могилы. Потому что иначе Канду ждала бы участь крайне незавидная.       Но что уж сейчас об этом говорить? Юу жив, хоть и ослаблен, а свои разногласия они уладят и потом. Линали всё равно чувствовала, как неуловимо висит между ними что-то напряжённое, невысказанное. Понимала, конечно, что именно, но пока не решалась настоять на откровенности. По крайней мере, сейчас не было угрюмого молчания, в котором она чувствовала бы себя виноватой во всех смертных грехах разом.       — Я рада, что всё обошлось.       Она коснулась его запястья и почти тут же отдёрнула руку — как будто обожглась. Канда был напряжён, словно весь окутан колким плащом, не дающим кому-то постороннему подступиться, что-то вызнать.       Линали чуть резче выдохнула, понимая, что разговор у них не складывается, а та решительность, которую она копила и растила, сейчас просто уйдёт впустую. Канда не слушает, просто соглашается. Просто говорит то, что она хочет услышать, и не желает открываться снова. Девушка не могла осуждать его за эту скрытность — у Канды никогда не было просто с доверием. А сейчас, когда он раскрылся перед ней, а она отвергла, нового откровения ждать не приходилось. Излюбленная оборонительная позиция «ничего не слышу, не вижу, не знаю» казалась ему правильной сейчас. И экзорцистка просто не знала, как снова вытащить его из непробиваемой скорлупы. Может быть, и не стоило.       — Я пока остаюсь в городе. Скоро мы сможем забрать тебя. Остался один день, может, два. Совсем немного.       Канда только кивнул, понимая, что больше всего на свете хочет сбежать. Конечно, в Орден вернуться придётся, но немного попозже. Совсем чуть-чуть времени ему нужно, чтобы прийти, наконец, в себя, успокоиться. На миг стало смешно — ведёт себя как эмоциональная кисейная барышня. Но эмоции как всегда оказывались много сильнее, чем о них можно было подумать. И как всегда требовали уложить их по полочкам, разобраться, как быть с ними дальше и как избавиться от нежелательных.       — Хорошо, — только и ответил он, понимая, что сбежит от въедливого медика завтра же. На сегодня лимит его энергии, кажется, был исчерпан.       Линали посмотрела на Канду долго и пристально, но ничего не сказала. Спорить не хотелось, а он сейчас мог в излюбленной манере упереться, твердя, что всё в порядке. Линали, к счастью или к сожалению, прекрасно знала — Канда будет говорить, что всё в порядке, даже стоя одной ногой в могиле.       — Я приду завтра. Или придёт Аллен — сегодня он должен сменить меня.       Она поднялась на ноги, чувствуя, как крепнет незримая стена между ними. Линали не была успокоена его словами, понимая, что он не хочет быть всего лишь другом, хоть и не откажет ей. Но что она могла сделать?       — До скорого, — несколько неловко попрощалась она с Кандой и вышла за порог, собираясь поговорить с Хассаном. Не изменилось ли состояние, не произошло ли ещё чего-то из ряда вон.       Врача она обнаружила на небольшой кухне, за столом. Мужчина сидел, опустив голову на руки. На миг девушке показалось, что он спит, но Хассан поднял голову и в упор посмотрел на Линали. Она против воли вздрогнула. Долгий ртутный взгляд казался невероятно уставшим, потемневшим, и Линали вполне понимала причины этой усталости. Канда никогда не был покладистым пациентом, с которым всё легко и просто. Он постоянно хотел всё делать по-своему, спорил с врачами, за что нередко бывал физически осужден Матроной, которая нередко же силой возвращала несносного экзорциста обратно. Канда шипел, ругался, проклинал лазарет на чём свет стоит, но подчинялся. Хотя бы потому, что Матрону он уважал. А вот Хассан с самого начала не вызвал у него доверия, потому-то медику наверняка было непросто.       — Всё в порядке? — поинтересовался Хассан, выпрямляясь. Голос его как всегда звучал спокойно и ровно, и на миг Линали усомнилась в своих выводах.       — Да, — слабо улыбнулась она в ответ. Незачем ибн Умару, постороннему, в общем-то, человеку, знать об их личных неурядицах. — Я просто хотела узнать, всё ли протекает, как должно.       — Проблем нет, пациент относительно спокоен, быстро идёт на поправку. Через день-полтора вы сможете забрать его.       Говорить о том, какой ценой это даётся, Хассан не собирался. Во-первых, это неэтично. Во-вторых, Линали точно не будет в восторге от того, что её напарник пусть и временно, но является натуральной нежитью, поддержание которой в более-менее живом состоянии отнимает у врача-некроманта немало сил. Это, к слову, удивляло Хассана — обычно подобная процедура не была столь энергозатратной. Ревенант, конечно, сам неосознанно брал энергию из своего создателя, но эта энергопотеря практически не сказывалась — необходимый резерв пополнялся быстро. Канда же был просто ненасытным и, сам того не зная, выпивал из некроманта все силы.       Линали не казалась сильно обрадованной его словами. Нет, конечно, она была рада, что можно будет, наконец, забрать бедового товарища в относительную безопасность Ордена, но при этом понимала, что просто не будет. Они так и не сумели поговорить и вряд ли смогут сделать это потом.       Девушка выдавила из себя неровную улыбку и кивнула головой.       — Да. Хорошо. Спасибо. Мне пора.       Она спешила, понимая, что, по сути, бежит. Делать ей было нечего, но и здесь тоже особых дел нет. Надоедать и без того вымотанному медику Линали не хотела, потому-то заспешила на выход. Останавливать её Хассан не стал и, проводив до дверей, вернулся к ревенанту.       Тот, желая, чтобы весь мир просто держался подальше, смотрел в стену, совсем некрасиво демонстрируя медику спину. С огромным удовольствием Канда бы выпроводил излишне ответственного эскулапа, но никакой возможности не было. Зато его присутствие благотворно влияло на ослабшего экзорциста. Ему хоть немного, но становилось легче.       Разговора — как обычно — не сложилось. Хассан не был приставучим и охочим до пустой болтовни человеком, что не могло не радовать несколько подавленного и пребывающего в мрачном расположении духа экзорциста. На самом деле присутствие ибн Умара было практически незаметным, и это создавало иллюзию одиночества.       Канда закрыл глаза.       Он ненавидел одиночество всем сердцем, ненавидел собственную непробиваемую ничем скорлупу всеми фибрами души. Но при этом, кажется, совершенно не умел жить без неё.              Вопреки мнению окружающих и знакомых думать наперёд Канда умел. И иногда даже пользовался этим умением, но к вопросу побега всё равно подошёл безответственно, практически не думая, из-за чего и не был разоблачён. Мысли Хассан услышал бы, а вот спонтанное, казалось бы, желание, которое назойливой мухой жужжало в голове подопечного, проигнорировал. Как выяснилось, зря.       Очнувшись от некоего подобия сна ещё до рассвета, Канда посмотрел на недремлющего медика, который, пересев к комоду со свечой, что-то осторожно записывал в своём блокноте. План созрел в голове мечника мгновенно, но даже не успел оформиться во что-то более-менее внятное. Тихо поднявшись на ноги, Канда как можно осторожнее подкрался к Хассану. Тот по-прежнему ничего не слышал, кажется, уже до предела вымотанный.       Смутное чувство неправильности заставило его помедлить, но Канда гнал его. Он не хотел думать о том, что поступает неправильно, потому что это заставило бы его сомневаться и потерять драгоценные секунды. Мысленно дав себе пинка, экзорцист заставил себя действовать.       Не думая и секунды, мечник взялся за тяжёлый кувшин, стоявший на полу у комода, и нанёс всего один удар. Этого вполне хватило, чтобы несчастный сосуд разбился вдребезги. Хассан же застыл на несколько мгновений, не оборачиваясь и не шевелясь.       «Твою мать», — только и подумал Канда, понимая, что потерпел неудачу. У медика, кажется, череп был чугунным, разве что после удара не гудел. Однако через несколько долгих — мучительно долгих — мгновений и без того не бывший особо бодрым врач стал медленно заваливаться набок.       Канда быстро подхватил его, не давая приложиться об пол. Нет, он, конечно же, не хотел вредить Хассану. Тот хоть и язва редкая, но ничего плохого ему не сделал. Юу снова ощутил укол совести и понял, что она, проклятая, его теперь сожрёт. Но сделанного было не вернуть.       Осторожно уложив внезапно лёгкого и хрупкого совсем по-женски врача на пол, Канда быстро ощупал его голову, ища возможное кровотечение. К счастью, удар его только отключил, и про себя экзорцист выдохнул с облегчением. По крайней мере, ничего фатального не было — максимум, очнётся с головной болью через пару часов. Причинять Хассану существенного вреда совсем не хотелось, и меньше всего Юу хотел чувствовать себя виноватым, но уже чувствовал.       На всякий случай убедившись, что медик дышит и умирать вроде бы не собирается, Канда спешно засобирался. Его небогатые пожитки, к счастью, были в пределах комнаты, и со сборами он закончил довольно быстро. Напоследок погасив свечу, Юу тихо выскользнул из комнаты и прокрался к входной двери.       Он понимал, что ведёт себя неправильно, недостойно, но ничего не мог поделать. Безумное изводящее желание не давало ему покоя, гнало прочь. Хотелось бежать — и бежать подальше. А от въедливого, настырного, как голодный коршун, Хассана просто так было не уйти. Ему пришлось!       Канда выдохнул. Ну вот, теперь он оправдывается перед собой же. Так и до разговоров с самим собой недолго, что обычно ничем хорошим не кончается.       Затолкав усилием воли подальше все грызущие мысли и набирающие обороты муки совести, он миновал небольшую комнату и наткнулся на дверь. Здесь практически ничего не было видно, но дверь на ощупь даже казалась внушительной и тяжёлой и явно вела на выход. Подумав над этим несколько секунд, Канда ещё раз огляделся, надеясь увидеть хоть что-то. Густая темень, едва-едва разреженная серостью из узких окон, скрывала от взгляда практически всё. В тишине он боялся сделать лишний вдох или неосторожное движение — дом всё ещё спал. И если за Хассана беспокоиться не приходилось, то вот святой отец, так милосердно предоставивший крышу над головой, вполне мог проснуться и застукать побег. Этого не хотелось от слова «совсем». Потому-то, решив не терять времени, Канда обернулся к двери. Та была закрыта на внушительного размера засов, и экзорцист провозился у двери несколько лишних минут, пытаясь бесшумно отодвинуть брус в сторону. Наконец, тихо приоткрыв дверь, он напоследок оглянулся в сторону комнаты, которую чуть раньше занимал. Что-то экзорцисту подсказывало, что Хассан будет в ярости. Испытывать на себе крепость руки хрупкого с виду мужчины не хотелось, и Канда решил, что будет намного лучше, если он уйдёт подальше от Шамаза. Конечно, было здесь несколько трудностей, о которых Юу вспомнил не сразу, а когда вспомнил, то обозвал себя идиотом. Всё-таки долговременное планирование совсем не его конёк.       Передвигаться спокойно он мог только ночью, днём же, под солнцем, ему по необъяснимой причине плохело. Хассан говорил, что это просто побочный эффект от какой-то невероятно редкой настойки, которой медик его поил. На свету Юу чувствовал себя так, словно кровь его вскипала прямо в венах. Дышать было тяжело, а влажный жар топил разум в непроницаемом мареве. Это было во много раз хуже опьянения и похмелья вместе взятых.       Канда, тем не менее, даже не думал останавливаться и сейчас упорно двигался вниз по улице. Стоило, конечно, составить план поподробнее и решить, что делать дальше, до того, как сбегать. Но теперь было поздно об этом думать, и настала пора импровизировать на месте.       Идей было немного. Точнее сказать, их не было вообще. В Шамазе оставаться не стоило — Канде упорно казалось, что в таком случае Хассан найдёт его очень быстро. Но вот удалиться от города достаточно до восхода солнца он вряд ли успеет. Можно было бы договориться с караванщиками, которые шли через Кюлек-Богазы дальше, но этим хитрым торгашам Канда не доверял, да и денег на дорожные расходы у него практически не осталось. Это, конечно же, не радовало, и экзорцист понимал, что его положение по шкале от «всё прекрасно» до «всё горит в Аду» ближе всё-таки именно к последнему.       Дойдя до пустой сейчас базарной площади, заставленной лотками и пологами, Канда остановился и осмотрелся. Солнце ещё не торопилось показаться на небосводе, но восток уже наливался краснотой, и всё было погружено в серые сумерки. До рассвета оставалось всего ничего, и при этом Канда чувствовал, что ослабевает с каждой минутой. Как будто бы близость солнца пила его силы.       Он выдохнул, понимая, что просто не знает, как ему быть дальше. Стоило хоть немного подумать, но, как назло, никаких умных мыслей в голове не было. Договориться с караванщиками? Чревато. Попробовать переждать в Шамазе? Скорее всего, Хассан его найдёт очень быстро. Вернуться? Канда подумал об этом всего секунду, но тут же содрогнулся. Нет, гордость и стыд не позволят. Значит, стоило придумать что-то ещё.       Канда прошёл дальше, не сворачивая. Там, ближе к подножию холма начиналось кольцо постоялых дворов, и улица заметно светлела — у двери почти каждого такого заведения горел масляный фонарь. Идти здесь было заметно легче, да и в такое время улица была пуста — даже самые ранние гуляки всё ещё отсыпались по своим постелям.       Он понял, что не один, когда прошёл примерно половину гостевого квартала. Неизвестный преследователь двигался очень тихо, но в предрассветной тишине Канда слышал, как тихо стучат по камню дороги каблуки и шуршит подол платья. Человек — женщина, скорее всего, — шёл за ни ним довольно долго, и, решив проверить, не просто ли это случайный прохожий, экзорцист свернул в небольшой проулок. Тот внезапно оказался больше и темнее, и Канда прошёл дальше, почти успев свернуть за угол не то дома, не то какой-то лавки. Незнакомец, не видя никакой уловки, свернул тоже, чем дал Канде лишний повод думать, что преследуют именно его.       Мечник свернул за угол лавки — или дома, — прижался спиной к стене, дожидаясь, пока неведомый преследователь поравняется с ним.       Вот только преследователей в ночи ему не хватало. В Шамазе встретить кого-то знакомого было проблемно и казалось практически невозможным, а среди этих самых знакомых едва ли был кто-то, кому придёт в голову гулять под утро в таком виде.       Преследователь чуть замедлился, потеряв экзорциста из виду. Шаги стали осторожными, стук каблуков — опасливым, будто бы крадущимся, если так вообще можно сказать об обуви, которая быстро и качественно выдавала местонахождение владельца.       Кажется, неизвестный был растерян. И в тот момент, когда он поравнялся с укрытием Канды, мечник схватил его за руку, потянул и впечатал спиной в стену, почти автоматически смыкая капкан пальцев на чужом горле. Не сильно — не чтобы задушить. Только удержать, не давая лишний раз дёрнуться в сторону.       В нос мгновенно ударил знакомый запах, который ни с чем было не спутать. Дорогой, приставучий парфюм, который так трудно смыть с себя. И пользовалась им всего одна женщина из всех, что он знал.       — Что ты здесь делаешь?!       Честно говоря, Канда был более чем удивлён. У него в голове не укладывалось, что он может встретить эту женщину где-то ещё, кроме комнаты «Аквамарина» — борделя, которым она заправляла. И он решил бы, что это галлюцинация, но в полутьме проулка всё яснее видел её лицо.       — А я-то думала, когда ты меня услышишь, — насмешливо покачала головой Люцина и без труда отстранила его руку от своей шеи. Окинула экзорциста взглядом и не сдержала ухмылки уголком чувственных губ. — От кого-то бежишь?       — Нет.       Канда отстранился от женщины, думая о том, что что-то внутри него, как и всегда при их встречах, тянется к ней. Сейчас, конечно же, не время, да и она как-то подозрительно оказалась в спящем ещё Шамазе.       — Что ты тут делаешь? — повторил свой вопрос Канда, глядя на неё сверху вниз. Люцина была невысокой, но прекрасно сложенной женщиной с великолепной фигурой и красотой, которую принято называть классической. С голубыми глазами, мягкими чертами лица, пухлыми губами и волной каштановых волос, Люцина казалась настоящей красавицей. Мужчин она равнодушными не оставляла. Канду — к его стыду — тоже. Что-то было в ней невероятно притягательное, дурманящее. Ещё никогда за всю жизнь он не видел кого-то столь же манящего, как Люцина. И теперь она здесь. Он точно не спит?       — Гуляю по тихому городу, — улыбнулась она, и от её улыбки его пробрало до дрожи в теле. Люцина умудрялась соблазнять, ничего толком не делая. И он ловился, как идиот. — Я сейчас остановилась в Шамазе. Разве дама моего положения не может позволить себе путешествие?       — Ты владелица борделя.       — Но ведь не работница же. Кроме того, я владелица борделя, отличающаяся знатным происхождением. Потому ничуть не хуже любой другой знатной дамы.       Он понимал, что нельзя терять времени, что медик, которого он не так давно ударил по голове, может очнуться и начать разыскивать неугомонного идиота. Конечно, всё это Канда прекрасно знал, и чувствовал, что нужно спешить, но сейчас всего одна мысль не давала ему сорваться дальше сломя голову — с Люциной, как со старой и хорошей знакомой, можно было договориться. И сейчас, когда он совершенно не знает, что делать, почему бы не попросить свою почти-любовницу о помощи?       Люцина окинула его взглядом, прищурилась, и тихо проговорила, выгибая бровь:       — И судя по всему, ты всё-таки от кого-то бежишь, Канда. От кого же?       — Ты права, — выдохнул экзорцист, решившись. — Неважно, от кого. Важно, чтобы он меня не нашёл, пока я немного не приду в себя. Я могу просить тебя о помощи?       Он просил, потому что знал — Люцина капризная и непредсказуемая, но сейчас она для него реальный шанс скрыться от преследования. Потом его организм, наконец, очистится от той гадости, которой столько времени пичкал его Хассан, и Канда сможет покинуть этот город и пойти своей дорогой.       Он всё ещё ловил себя на мысли, что поступает, как неразумный впечатлительный подросток, у которого обострён юношеский максимализм. Но отступать было поздно — экзорцист успел зайти достаточно далеко, чтобы мысль о возвращении казалась глупой и невыполнимой. Если же сейчас Люцина согласится помочь ему, то изворачиваться каким-то дополнительным способом и не придётся.       Она несколько секунд пристально смотрела на него, и Канде снова мерещился голодный блеск в её глазах — уже такой привычный и будоражащий против воли.       — Судя по всему, спасаешься ты как минимум от расчленения. А мне бы не хотелось, чтобы ты перестал навещать меня в «Аквамарине».       Да, практически от расчленения. Канда не сомневался, что разгневанный медик как минимум проклянёт его, а как максимум попытается забрать себе часть проблемного пациента отдельно от самого пациента. И экзорцист не был уверен, что сейчас в состоянии дать ему отпор.       — Пойдём, — отбросив насмешливый тон, произнесла Люцина, внимательно глядя на него. — Кто бы тебя ни искал, я сумею тебя спрятать. Но ты будешь мне должен.       Канда молча кивнул и позволил ей вести. Несмотря на странные обстоятельства их с Люциной знакомства, она никогда ещё ему не лгала.              Хассан очнулся резко — от того, что в лицо ему плеснули холодной водой. Он закашлялся и попытался сесть, но его повело, и медик рухнул обратно, приложившись головой и спиной об пол.       — Какого х…       — Тихо, — прервал Вольх, помогая подняться. — Не дёргайся особо. И… постарайся не волноваться.       Хассан стёр воду с лица и повернулся к Вольху, ожидая, что он скажет что-то страшное или как минимум тревожащее.       — Твой ревенант пропал.       Вот об этом ибн Умар уже догадывался. Кому же ещё, как не Канде, придёт в голову прекрасная мысль оглушить врача и сбежать подальше. Да этот идиот под солнцем и получаса не протянет!       Хассан потёр затылок. Как будто давешней скамьи ему было мало — теперь ещё и это. Заодно сказался и недосып, и то, как без меры ревенант тянул из него силы.       — Этот ишак сбежал, — мрачно сообщил Хассан, когда гул в голове постепенно затих. — И вряд ли сумел уйти далеко. Но если он пострадает, то это ничем хорошим не закончится.       Можно было попробовать выследить его по тем узам, которые объединяли некроманта и ревенанта, но это было слишком долгим процессом, да и Хассан уж точно не был самоубийцей, чтобы питать нежить своей энергией без посторонней основы. Затем и нужны были все эти непонятные настойки и эликсиры, которые давали нежити некоторую подпитку. Сейчас же это и затрудняло поиск — всё, что Хассан чувствовал, так это размытый след, за который даже не мог толком ухватиться.       Он прислонился плечом к стене и посмотрел на Вольха. Тот, кажется, уже успел вернуться с утренней службы и заглянул домой, где не заметил привычной ленивой активности.       — Давно рассвело?       — Прилично. Скоро полдень. Я уже успел вернуться из церкви. Хорошо, что не отправился на кладбище прямой дорогой — мы с помощниками хотели подновить шесты.       Хассан только хмыкнул. Значит, он пролежал несколько часов. Какого чёрта не пришёл в себя раньше?       Думать об этом было бессмысленно, да и сам ибн Умар прекрасно понимал, в чём дело. Те самые недосып, недавняя травма, которая казалась пустяком, и постоянная энергопотеря. Насколько далеко успел уйти Канда за это время и успел ли? Конечно, солнечный свет его не убьёт, но, как и всякую нежить, значительно ослабит. А в этом городе очень опасно оставаться без сил и присмотра.       Некромант прислушался к себе, пытаясь хотя бы почувствовать, в каком состоянии его подопечный. К вящему удивлению, облегчению и недовольству разом Канда был в порядке и явно неплохо себя чувствовал.       Хассан выпрямился и прошипел ругательство.       Кто-то или что-то питало его дополнительно, а учитывая присутствие в Шамазе одной не очень хорошей знакомой, ибн Умар без труда сложил два и два. Вот только для чего ей помогать наполовину мёртвому экзорцисту? Или это для того, чтобы суметь его, Хассана, приманить для повторного разговора? Зная, на что способна эта особа, медик бы такому раскладу не удивился.       — Кажется, я знаю, где он, — мрачно известил ибн Умар.       — И где же?       Хассан подхватил с пола свою маску, которую отец Вольх предусмотрительно снял.       — У одной моей знакомой, — произнёс араб приглушённо, застёгивая ремешок на затылке. — Сейчас его что-то подпитывает и одновременно с этим маскирует его местоположение. Для этого нужно уметь манипулировать энергией.       — А она на это способна? — удивился Вольх. — Мне казалось, в вашем тандеме только ты с особенностями.       — Да если бы, — Хассан устало выдохнул и посмотрел на Вольха, думая, стоит ли говорить ему правду. — Она трансмонгер. Выработка энергии, поглощение и манипуляция — это то, на чём она специализируется. Такие, как она, живые аккумуляторы.       Вольх потёр висок и покачал головой.       — Я сделаю вид, что ты меня ничем не удивил, и не стану задавать вопросов. Но надеюсь, что ты, как мой хороший друг, не станешь втягивать меня в неприятности.       Хассан, отвлёкшись от застёжек на сапоге, только поднял ладони в примирительном жесте.       — Какие неприятности, Вольх? Я просто общаюсь с разными личностями, и среди них есть… такие.       Говорить ему о том, что вся его семья такая и весь клан, и вообще все они нелюди, ибн Умар не собирался. Миропонимание святого отца и без того однажды было сильно потрясено известием о некромантии и иже с ней. Вольх, конечно, сначала послал его дальше видного, но от правды было никуда не деться, и реабилитированный наркоторговец принял то, что есть. Травмировать нежную человеческую психику ещё пуще Хассан не хотел.       Вместо этого он сейчас спешно собирался, потому что не мог быть уверенным, что намеренья одной миловидной госпожи мирные. Допустить того, чтобы упрямый, но, в общем-то, не виновный экзорцист пал от её изящных ручек, ибн Умар просто не мог. А то, что эти изящные ручки могут нести смерть, медик знал не понаслышке. Ему ли было её не знать.       На кухне он всё-таки задержался, снял нижнюю долю маски и жадно выпил два полных ковша воды. Та была тепловатая и отдавала землистым привкусом, но обращать внимания на такие мелочи было некогда. Накинув капюшон, ибн Умар выбрался за дверь, чувствуя, как сворачивается внутри него что-то злое. Губы дёрнулись, ломаясь в кривом оскале, но Хассан справился с собой и как можно быстрее двинулся к единственному месту, где она могла сейчас проживать. Конечно, не захочет она довольствоваться номером в пусть и приличной гостинице. А в Шамазе можно было задорого снять небольшой особняк, окружённый тенистым садом. Кто его построил, уже, кажется, никто не помнил, а нынешний владелец жил чуть ли не на другой стороне города. И при этом каждый сезон имел немалый доход из кошельков богатых и привередливых путников.       И она, скорее всего, была именно там.       Хассан поспешил вниз по улице. Там нужно было свернуть от рынка и пойти в сторону «Озёрного Лика», а потом, миновав его и разросшийся фруктовый сад, подняться на небольшое возвышение, где и стоял особняк.       Когда ибн Умар увидел аккуратное здание, выполненное в традиционном турецком стиле, то против воли поёжился. Не чувствовать присутствие этой женщины было непросто — или сейчас она сама хотела, чтобы он в полной мере ощутил, как она близка.       Энергия окутывала территорию особняка будто непроницаемый кокон, бурлила и двигалась. Сложно было представить, что всего одно существо — маленькая хрупкая женщина — источник этого.       Хассан стиснул зубы и пересёк невидимую черту, разом ощутив, как всё внутри него воспротивилось этому шагу. Дело было даже не в том, какой силой владела Люцина, а в том, как к ней относился сам Хассан. А он её ненавидел — каждой клеточкой тела и каждой частицей души. Давняя обида и ярость с годами переросли во что-то более сильное, и ибн Умар с удовольствием бы стёр её с лика Вселенной, если бы законы Неведомых не запрещали вражду внутри одной семьи.       Он выдохнул, успокаиваясь перед встречей. Люцина уже знает о его присутствии и сейчас поспешит навстречу. Все их разговоры, к сожалению, сводятся к одному.       Идя по узкой садовой дорожке, краем сознания Хассан понимал, что испытывает даже не ненависть. Обиды — давней, больной, душащей — здесь было явно больше. Однако эти мысли он задавил, когда увидел, как она появляется на открытой веранде. На миг кольнуло от неправильности зрелища — этот архитектурный элемент позаимствован из европейских стилей. Вид же появившейся в поле зрения женщины оставил его равнодушным.       — Ты здесь, — проговорила Люцина, окидывая медика взглядом. Рядом с ним она казалась ещё более невысокой и ещё более яркой в своём коралловом платье из летящего сатина. Хассан, весь облачённый в чёрное, казался полной её противоположностью.       — Ты знаешь, для чего. Мой пациент у тебя. И мне нужно его вернуть.       — Так лечение мальчика — твоя работа? — она прищурилась, глядя на него долго и пристально. Хассан подумал бы, что она несерьёзна или игрива, вот только он слишком хорошо её знал. По крайней мере, насколько хорошо можно знать женщину, расставание с которой произошло столько лет назад.       — У меня нет времени на светские беседы. Я забираю его.       Он хотел было пройти мимо и, если придётся, утащить этого упрямого ишака даже силой, но тонкая рука со множеством мелких серебряных браслетов его удержала.       — Не стоит. Тебе не понравится то, в каком виде он сейчас находится.       Внутри Хассан замер, боясь, что его опасения подтвердились. Хотя состояние ревенанта по-прежнему не ощущалось, как больное. Однако когда дело касалось Люцины, это мало что значило.       — Что ты с ним сделала?       Он обжёг её взглядом сквозь прорези маски. Проклятье! Если он пострадал, то кое-кто за это поплатится.       — Ничего, чего бы он сам не хотел. Прошу тебя, успокойся.       Люцина осторожно сжала его плечо, про себя поражаясь тому, насколько оно жёсткое и холодное — даже в полуденную жару. Хассан, однако, её руку стряхнул чуть ли не с омерзением.       — Не трогай меня. Если ты снова скажешь, что хочешь поговорить со мной, то ответ прежний — катись.       — Ты не даёшь мне и шанса!       Она была почти в отчаянии, чувствуя, как раз за разом натыкается на сплошную стену отчуждённости. Он не хотел её слушать и слышать, вечно отвечая неприкрытой враждебностью и неприязнью. Так не должно быть между членами одной семьи, но Люцина раз за разом с этим сталкивалась, хоть и не теряла надежды, наконец, объясниться, доказать. Бездна Великая, но почему же это так сложно?       Хассан же практически терял самообладание. Все эмоции, которые он обычно держал в узде, едва ли не вырывались наружу, и ему стоило усилий, чтобы держать себя в руках, хоть в каком-то подобии спокойствия.       — Ты свой шанс давно потеряла. В тот момент, когда оставила меня. Когда бросила нас всех. Оставила собственную дочь. А потом даже не соизволила появиться на её похоронах. Где ты была тогда? В койке очередного любовника?       Он почти сорвался. В горле клокотал злой рык, а по телу бежал жар. Хассан был бесконечно зол на неё, и эта злость с годами не утихала.       — Не смей меня оскорблять, — произнесла Люцина спокойно, на что медик только коротко рассмеялся.       — А что, это разве неправда? Ты оставила нас всех — свою семью — ради чего? Что-то не видно было твоей скорби — только череду симпатичных мальчиков, с которыми ты спала.       — Прекрати. Ты ничего не знаешь.       — Да, я знаю лишь то, что тебя не было столько лет. Что ты заправляла своим борделем, не вспоминая о прошлом.       Он снова сделал попытку её обойти, однако Люцина снова его опередила.       — Ты ошибаешься. Я думала о тебе каждый день. Как я могла забыть?       Она потянулась было к его лицу, но Хассан перехватил женскую руку и сжал запястье.       — Если так, то почему ты не появилась раньше? Ну же, ответь.       Она промолчала, не зная, как правильно сказать ему о собственных терзаниях и чувствах, сомнениях и сожалениях. Ей и самой было непросто справиться с этим, а уж рассказать кому-то...       — Молчишь, — заметил Хассан. — Вот и поговорили. А теперь отдай мне то, за чем я пришёл.       — Он не захочет с тобой идти. Он от тебя и сбежал.       — Он сбежал, потому что не может смириться со своей несчастной любовью. А мне на его чувства плевать с высокой колокольни. Моя задача сделать так, чтобы он не сдох мучительной смертью. По крайней мере, когда он мой пациент. Не мешай мне.       Хассан ощутил приближение ревенанта очень смутно — сквозь пелену бесконечно движущейся энергии было трудно что-то разобрать. И в тот же миг на его руку, всё ещё конвульсивно сжимавшую запястье Люцины, красноречиво опустилось холодное лезвие. Пока не раня, но предупреждая.       Искомый столько времени ревенант чувствовал себя превосходно и выглядел относительно довольным жизнью. Ясно, что она с ним сделала.       — Убери руку, — потребовал Канда, ясно понимая, что медик — всегда спокойный уравновешенный Хассан, которому не чуждо милосердие, — сейчас где-то на грани бешенства. Экзорцист слышал их разговор, но по-прежнему принимал позицию Люцины — её он знал дольше и доверял ей больше, чем врачу, больше похожему на наёмного убийцу.       Хассан смерил его долгим горящим взглядом, потом перевёл взгляд на Люцину, явно не очень довольную такой ситуацией, однако и ничего не делающую против.       Ярость, скрипящая на зубах пеплом, сейчас заставляла мир заполняться кровавым туманом. Как этот недомертвец вообще смеет вставать на её защиту? И как смеет она, так громко говорившая о том, что хочет искупления, просто стоять и молчать, прячась за чужую спину?       Он моргнул, чуть успокаиваясь. Выдохнул, разжал пальцы и под маской криво оскалился. Раз уж у экзорциста хватило сил добраться сюда, да ещё и так бодро двигаться, то помощь врача ему более не нужна. А значит, Хассан может, наконец, уехать из клятого богами Шамаза.       Это, конечно, было неправильно. Но сегодня впервые эмоции пересилили долг. И пока ибн Умар ни о чём не жалел.