Глава 5. Потерянный в себе
15 ноября 2016 г., 17:55
Я иду навстречу солнцу, Я дышу порывом ветра. В голове одни вопросы И ни одного ответа. Наконец, всё изменилось, Разделилось «до» и «после». Я ловлю себя на мысли: Кто я без тебя? (Ярослав Малый)
Голова гудела так, будто по большой цистерне ударили кувалдой. Юрий открыл глаза и тут же зажмурился от солнечного света, пробивавшегося через маленькое окно позади. Смотреть тоже было больно. «Где я?» — промелькнула в мозге первая нормально сформировавшаяся за сегодня мысль. Место было явно незнакомым. На груди ощущается что-то тяжелое. Плисецкий приподнял голову и поглядел вниз. Взору предстала чья-то взлохмаченная огненно-рыжая макушка. Кто-то обнимает его за талию, забросив одну ногу. Наконец, девушка заворочалась, и Юрий, шокированный уже тем, что проснулся в незнакомом месте не один, чуть не сошел с ума, узнав в ней Милу. Мозг заработал в ускоренном режиме, пытаясь воскресить в памяти прошедшие сутки. Получалось плохо, и все воспоминания были лишь жалкими обрывочными картинками: он тренируется; Бабичева приглашает его на день рождения; Юрий стоит в одном из бутиков в «ЦУМе»; девушка-продавец убеждает, что приобретенный подарок «просто блеск»; он приходит в клуб; поздравляет Милу; пьёт; смеется, делая селфи с именинницей и Отабеком; снова пьёт; Бабичева ведет его танцевать; он целует её. А дальше… — Твою мать… — прошептал Юрий, откидываясь обратно на подушку и ударившись затылком о подлокотник. Он переспал со своей подругой. По пьяни. В день ее рождения. Это грёбанное «комбо». Плисецкий понял, что, наверное, никогда в своей жизни не совершал большей глупости. Может, и было что-то более сумасбродное… Да, было. Но сейчас всё, что связано с Виктором, казалось ничтожным по сравнению с прошлой ночью. Юрию было очень стыдно. Он снова взглянул на спящую Милу и тяжело вздохнул. Что будет, когда она проснется? Неужели их дружбе придет конец? Плисецкий почти не сомневался, что Бабичева возненавидит его, и осознание этого было очень болезненным. Он не мог, не хотел терять человека, которому было не всё равно, что с ним происходит. Мила была одной из тех, кто имел все шансы занять место в его сердце как близкий и родной человек. Утратить такого человека было для Юрия слишком большой платой за глупость. Она открывает глаза и, приподняв голову, сонно непонимающе смотрит на Плисецкого. Он чувствует, как сердце замирает, и перестает дышать. Вот и всё… — Привет… Мила слегка улыбается, а Юрий, выдохнув, окончательно запутывается в паутине разных мыслей. Может, она еще не протрезвела до конца? Почему не хмурится, не злится, не подскакивает от неожиданности? — Привет, — неловко отвечает он, всё еще подсознательно ожидая, что сейчас ему прилетит пощечина или вроде того. Но этого не происходит. — Кажется, мы вчера перебрали… Мила закусила губу и виновато посмотрела на Юрия. А он никак не может понять, почему она так удивительно спокойна? — Слушай… — Плисецкий пытается начать, но получается плохо. — Я не думал, что так всё… — Он прикрывает глаза. — Чёрт, да я просто мудила!.. Бабичева выглядит огорченной, на милом личике отражается разочарование, досада, еще какая-то смесь похожих чувств. Вот, именно сейчас, в этот самый момент она должна начать орать на него, истерично покрывать самыми отборными ругательствами, психануть и собираться уйти. И вновь этого не происходит. — Ты так переживаешь из-за того, что случилось? Или из-за того, что это случилось со мной? Юрий не понимает, к чему эти уточнения. Но при этом где-то на задворках сознания зарождается робкая догадка. Нет, такого просто не может быть… — Я никогда прежде не занимался… — Блин, почему так сложно посмотреть ей в глаза, почему?! — Наверное, ненавидишь меня, ведь ты мой друг, и… — …и еще я — девушка, — заканчивает она за него, положив ладонь на щеку Юрия и поворачивая его лицо к себе. Приподнявшись, она придвинулась выше и, склонив голову, нежно коснулась немного подсохшими губами губ Плисецкого. Он не знает, почему, но покорно позволяет ее язычку проникнуть между ними и не очень умело, но всё-таки целует в ответ. Кажется, что мир снова сошел с ума, но вроде всё и в самом деле не так уж и страшно? — Это естественно, — шепчет Мила, отстраняясь немного и глядя сияющими глазами в глаза Юрия. Естественно? — Ну да. Он мужчина, она — женщина. Он сделал первый шаг, она продолжила, не противясь. Так в чём проблема? — Я не могу так, — немного хрипло сказал Плисецкий. — Ведь чувства мои к тебе… они совсем не такие, чтобы заниматься подобным!.. Он на замечает, как меркнут огоньки в ее глазах. Но девушка вновь улыбнулась ему и тряхнула головой. — В наше время для того, чтоб быть едиными телами, не обязательно быть едиными сердцами. Бабичева садится на диване, прикрывая грудь пледом, и, опустив голову, тихонько усмехается: — Хотя, скрывать не стану, мне нравится, что для тебя секс — не просто перепих. Но может, твое мнение изменится со временем, — она повернула голову в его сторону. — Всё-таки это твой первый раз… Они стараются не смотреть друг на-друга, и никто больше не может толком подобрать какие-то слова. А что обычно говорят, когда по пьяни трахаются с другом? — Окей, Гугл… — Прости меня, — Юрий кладет ладонь на плечо Милы. Слабо улыбнувшись, она накрывает ее своей. — И ты меня прости. Повернувшись, Бабичева обнимает его за талию, касаясь лбом плеча Плисецкого. Поколебавшись, он обвивает ее руками и целует в макушку. Вроде, всё разрешилось мирно, и нет негатива, но почему же Юрий чувствует себя таким козлом? Откуда это гнетущее ощущение чего-то непростительного? — Он не понимал сам, а спросить ни у кого не мог. Спустя двадцать минут две машины такси увозят их в разные стороны. И Плисецкий от всей души надеется, что не в последний раз видит Милу-друга. И что она не превратится в Милу-врага. *** Виктор сидел в раздевалке уже где-то полчаса. Он только что закончил тренировку, расшнуровал коньки и уже был готов уйти в отель, тем более, что чувство голода настойчиво давало о себе знать. К тому же хотелось пообщаться с Юри, ведь они так мало теперь проводят времени вместе. С тех пор, как приехал Минами, они стали видеться еще меньше. Этот мелкий проныра таскал Кацуки там и сям: они вместе занимались у Минако; вместе выходили на пробежки, причем будто нарочно до того, как Виктор просыпался, вместе постоянно что-то обсуждали. Это начинало довольно нехило напрягать Никифорова, и он уже подумывал о том, чтобы поставить «петушка» на место. Но пока что держался и вежливо улыбался новоприбывшему гостю, пытаясь казаться доброжелательным и приветливым. Когда же Никифоров попытался аккуратно выяснить у Юри, что происходит между ним и Кенжиро, тот вполе спокойно и беззаботно отвечал, что они составляют новую программу, но пока еще ни тот, ни другой не нашли тему, которая зацепила-бы их по-настоящему. Кацуки говорил всё вполне искренне, глядя Виктору в глаза, и это немного успокоило чемпиона. Где-то в глубине души еще чей-то голосок как будто добавлял: «Да ты посмотри на него? Разве может этот смешной цыпленок сравниться с тобой? Ты же красавец, живая легенда! Юри любит только тебя!». И в самом деле. Но сейчас Кацуки был где-то за гранью памяти и сознания Виктора. Всё заполонило ЭТО… Никифоров смотрит на экран смартфона, почти не моргая. Полуголый Юрий на каком-то старом диванчике. На его груди, словно рыжая кошка, спокойно и безмятежно спит Мила Бабичева. И хоть она прикрыта частично пледом, совершенно очевидно: на этих двоих нет никакой одежды, никакого нижнего белья. Виктор всматривается в каждую черточку спящего Плисецкого. Он видит золотистые волосы, разметавшиеся по маленькой диванной подушке, видит пушистые ресницы, обрамляющие веки закрытых глаз. Чувственные губы, точеный подбородок. Безупречный оголённый по пояс торс, на котором отчетливо видны подкаченные мышцы, кубики пресса. И отвращение внутри Виктора перемешивается в диком коктейле с восхищением. Никифоров чувствует, как вспотели пальцы, как разбегается по всем конечностям жар. И не может понять, почему его так накрывает, что именно сейчас захватило его. Почему он уже двадцать минут пялится на эту гребаную фотографию и мысленно желает вытащить из той комнатёнки Милу? За волосы. Голую. И выбросить ее, словно мусор. А потом набить это восхитительно-прекрасное лицо. То, которое так приковывает к себе взгляды. Отметелить Юрия так, чтобы мало не показалось. А потом запереть в какой-нибудь каморке и не выпускать никуда и никогда. — Боже… — шепчут нежные тонкие губы. Виктор накрывает глаза ладонью и склоняет голову. Ему противно. Но он не знает, что вызывает его отвращение больше: происходящее на фото или он сам. У него есть Юри. Добрый, милый, любимый любящий, заботливый. Зачем ему кто-то еще? Он же сам сказал японцу еще три года назад, что чувства Кацуки абсолютно взаимны, и что они обязательно будут вместе. Так какого хрена?! Виктор запутался сам в себе и злился всё больше. На себя. На Юрия. На того, кто выложил это мерзкое фото в Сеть. На всё, что могло поколебать его веру в то, что кроме Юри ему не нужен никто. Ведь не нужен? *** — А-ах, как же я завидую тебе, Юри-кун! — Почему? — удивился Кацуки. — Ты живешь в таком потрясающем месте и можешь каждый день видеть такую красоту! Минами довольно выдыхает и опускается чуть ниже, чтобы вода в источнике ласково укрыла его плечи. Как же хорошо. Сегодня был напряженный день, а теперь они с Кацуки могут, наконец, отдохнуть. Красота. И плеск фонтана так успокаивает, что временами хочется уснуть прямо здесь. Юри улыбается. — Да, ты прав. Мне очень повезло. Кацуки тоже очень устал, и сейчас теплая вода — как бальзам для его уставшего тела. Вот только мысли все никак не хотят быть спокойными перестать копошиться в голове, заставляя волноваться. Где же Виктор? Почему его так долго нет? Почему он не берет трубку, когда Юри звонит? Его нет в отеле, Юко сказала, что он ушел с катка еще два часа назад. Так где же он? Кацуки собирался было начать обзванивать больницы, полицейские участки и прочее, но Минами удалось немного успокоить его и убедить не делать этого. — Ты все еще беспокоишься, семпай? Кенжиро смотрит на Юри, словно кот из «Шрека», и видно, что он переживает. Вот только, похоже, не из-за Виктора, а за самого Кацуки. Тот пытается улыбнуться, чтоб приободрить Минами, но выходит не очень убедительно. — Немного. Просто… Виктор очень редко пропадает куда-то и всегда берет трубку. А сейчас… Кенжиро закусил губу, обнажая маленький острый клык, отчего стал выглядеть еще милее. — Тебе не стоит так беспокоиться. Я думаю, Виктор-сан тоже упорно готовится. Может, он совершает пробежку прямо сейчас, чтобы поскорее восстановить форму? Ты же сам говорил, он всегда удивляет тебя и вдохновляет! Юри покачал головой. — Наверное, мне и правда надо заканчивать быть таким мнительным и беспокойным. Всё же… хорошо… Внутри Кацуки всё как будто сковало, скрутило, обожгло ледяным холодом. Виктор на пробежке, конечно. Виктор занимается. Виктор старается. С Виктором всё хорошо. Виктор… любит его… — Любит… — Юри сам не заметил, как прошептал это, глядя на блики от фонариков под крышей на чуть взволновавшейся воде. — Любит меня… Его взгляд совершенно остекленел. Он совсем не заметил, как Минами, делая вид, что поправляет салфетку на макушке, вытирает слезу тыльной стороной ладони и отворачивается от него. Стало тихо. Лишь плеск воды нарушал тишину. Они сидели молча, и каждый был погружен в мысли о чём-то своем. Но, кажется, мысли эти были совсем не веселыми. И печаль стала почти осязаемой. — Я помню твои глаза, семпай. В тот день, когда ты занял шестое место… Юри слегка встрепенулся. Он вдруг вспомнил, что здесь есть кто-то еще. — Ты знаешь, Юри-кун, это, конечно, не по-мужски, но в тот вечер я плакал. Кацуки ощутил, как его щеки краснеют. Он ведь и сам тогда… в туалете… — Мне казалось, я готов кричать, сейчас выбегу на лёд и выскажу всё, что думаю. Потому что какие бы не совершал ошибки тогда, ты пленил своим выступлением мое сердце. Они посмотрели друг на друга. И каждый увидел свое отражение в глубине темных зрачков того, кто напротив. — Ты затронул все струны моей души. И тогда я понял, что никто и никогда не сможет вдохновить меня лучше, чем ты, семпай. Щеки Юри прямо запылали. Ему говорили всякое, но подобное он не слышал ни от кого и никогда. Хотя Виктор говорил ему много всякого. Но это было другое. У них ведь другие отношения, и речь тогда шла не только о выступлении, но и о чём-то большем. — Я очень польщен, Минами-кун. Честно говоря, я не ожидал услышать такое… — Кацуки улыбнулся. На душе так приятно потеплело. — Это еще не всё, — помотав головой, Кенжиро подсел ближе к нему. — Я хочу сказать тебе кое-что еще. И это очень важно для меня… «Нет, нет, только не это! Не говори этого, пожалуйста! Сделай вид, что передумал, преврати это в шутку! Только не говори!» — мысленно молил Кацуки, но вслух не произнес ни слова. И Минами, похоже, счел это как негласное разрешение продолжить. — Я уже давно… — он смутился, но потом, взяв себя в руки, посмотрел своему семпаю в глаза, — уже давно люблю тебя, Юри-кун! Не теряя ни секунды, Минами, заведя ладонь за ухо Кацуки, притянул его голову к себе и на удивление страстно и настойчиво поцеловал его в губы, скользнув языком в его рот и проводя кончиком по его языку. Юри широко распахнул глаза, не ожидая, что слова Кенжиро решит подкрепить делом, ведь он до последней секунды надеялся, что ошибается в своем предположении, и признания не будет. Настойчивость сменилась лаской. Минами был очень нежен, и ладонь его опустилась к шее Юри, а затем к плечу, притягивая Кацуки еще ближе. — Я до!.. ма… Они почти отскакивают друг от друга, и сердце у Юри бешено бьется. Он не хочет поворачивать голову в сторону голоса. Нет, это сон, это просто страшный сон! Сейчас он проснется, и всё закончится, правда? Виктор стоит в дверях, не двигаясь. Он словно восковая фигура. Но только у статуи не может быть такой боли в глазах. Это значит, что он… живой… — Виктор!.. Он не отвечает. Развернувшись, Никифоров молча уходит в глубину дома, скрываясь из вида. Юри скребанул ногтями по своей руке. Ну же, проснись, проснись! Горячие слезы паутинками покрывают щеки. И Кацуки рванулся вперед. Он следовал за своим богом, который прямо сейчас мог от него отречься…
